Долгая, прекрасная игра/A Long, Beautiful Game

      Впервые Гермиона села за шахматную доску напротив своего отца и сделала это без малейшего энтузиазма. День выдался прекрасный: яркое голубое небо, лёгкий ветерок. В доме Грейнджеров такие воскресенья обычно означали поход в библиотеку, и Гермиона мечтала лишь устроиться на своём любимом подоконнике, вдохнуть аромат свежей мяты и погрузиться во чтение только что взятых книг. Но у её отца были другие планы. Он предложил компромисс, и ради возможности всё-таки попасть в скромную, плохо финансируемую библиотеку Чиппинг-Нортона, где всегда горел мягкий тёплый свет, она согласилась.       Она выбирала одно занятие, он другое. Она выбирала библиотеку, он шахматы.              Гермиона возмущалась, как любая нетерпеливая девочка, у которой есть дела поважнее, но всё-таки села за свою сторону доски. Отец расставил фигуры и начал объяснять правила так подробно, что у неё заболела голова. Несмотря на нежелание, она всё равно делала записи. Ей было несвойственно не стараться, даже если дело ей не нравилось.              Сначала ходы казались запутанными. Отец без малейшей жалости убирал её пешки, его ладья двигалась с грацией, и казалось, что он никуда не спешит.              Игра длилась уже час, а с момента, когда Гермиона сдвинула пешку на одну клетку, прошло добрых пятнадцать минут. Она была на грани.              — Мне скучно, — пробормотала Гермиона, подперев подбородок ладонями.              Отец глубоко вздохнул:              — Я знаю.              — Ты так долго играешь.              — В шахматы нельзя спешить, червячок.              Гермиона прикрыла рот рукой, чтобы скрыть смешок, ведь ей было важно, чтобы он понял, насколько сильно ей скучно, а это прозвище, хоть она его и любила, совсем не передавало серьёзности ситуации.              — Все игры длятся так долго? — спросила она.              Он покачал головой; это движение постепенно переросло в кивок, и её рука не успела вовремя приглушить фырканье. Уголок его рта вздрогнул: он это услышал.              — Некоторые да, — ответил спокойно отец. — Некоторые нет. Некоторые длятся несколько часов.              Кровь Гермионы будто застыла в жилах.              — Часов?              — Терпи, дорогая Гермиона, — сказал он. — Это долгая, прекрасная игра.              — Мне не нужно столько терпения…              — В конце концов, оно того стоит.              Она откинулась на спинку стула, сдула непослушную прядь с глаз и довольно раздражённо скрестила руки на груди.              — Тебе это правда нравится? Даже если игра длится семь часов?              — Несколько часов, и да, нравится. — Он посмотрел на неё с озорным блеском в глазах и передвинул коня, забирая её последнюю пешку. — Лучшие партии всегда заканчиваются слишком быстро.              Гермиона проиграла ту партию, и, будучи собой, она не могла с этим смириться. Так что воскресенья в доме Грейнджеров стали «днём библиотеки и шахмат». Режим установился сам собой: завтрак, книги, шахматы. Отец садился напротив, предлагал ей играть белыми, она упрямо отказывалась — и они начинали. Постепенно Гермиона наблюдала, как её фигуры, одна за другой, оказывались на его стороне стола, а его глаза морщились от весёлой улыбки, когда её раздражение брало верх.              Иногда, когда она злилась особенно сильно, ей казалось, что фигуры двигаются сами по себе.              Отец играл лучше неё и это ужасно раздражало, потому что он никогда не притворялся, будто это не так. Когда партия заканчивалась, он спокойно объяснял свою стратегию, а она потом всю неделю придумывала, как её обойти… только чтобы в воскресенье он использовал уже другую. Возможно, со временем и тренировками она бы победила его честно, всё-таки Гермиона была очень старательной ученицей, если бы не конверт, который пришёл в день её одиннадцатого дня рождения. Внутри было приглашение в замок, который скрывался за горами, и с объяснением всех странных ощущений, что жили в ней, и предложением обучения, о котором она и мечтать не могла. Обещанный путь, который ей просто нужно было пройти.              Так она собрала свою короткую жизнь по чемоданам, и оставила отцовскую шахматную доску позади.              В Хогвартсе шахматы были совсем другими: живыми, свирепыми, по-настоящему жестокими. По правилам они были теми же, но жесткость Волшебных шахмат делала игру совершенно иной. Рон был лучшим игроком на их курсе, вероятно, на всём их факультете, а по его собственным словам, возможно, и во всей школе. Шахматы — это стратегическая игра, и Рон понимал, что важны не только фигуры, но и сами соперники. Он ловил Гарри врасплох, медленно выстраивая атаку, словно капкан, спрятанный в высокой траве, и терпеливо ждал, пока тот в него попадёт. Дина он побеждал грубой силой, Симуса с насмешливой лёгкостью, Джинни с холодной отстранённостью, которая заставляла её делать отчаянные, непродуманные ходы. Когда ему всё же удавалось уговорить Гермиону сыграть, он использовал её же старательность против неё. Он знал, что она изучает доску, фигуры, вспоминает ходы из прошлых партий и разрушал все её планы с ухмылкой.              Его фигуры, живые, разумные воины, жестоко атаковали её. Рубили сверху своими длинными мечами, рыцари били щитами по головам её пешек, пинали её ферзя, пока на нём не треснули доспехи — всё это выбивало её из колеи и даже немного пугало, мешая думать. Ей бы куда больше понравилось, если бы фигуры стояли спокойно, пока она их не передвинет, и Рон отлично это знал. Он побеждал её каждый раз. В библиотеке, в гостиной, на мягкой траве у чёрного озера и, хуже всего, в Большом зале, на глазах у всех.              Гермиона уронила голову на шахматную доску, пока однокурсники разразились смехом. Завтрак был брошен ради того, чтобы посмотреть, как она снова проигрывает. Рон не смеялся, когда его слон потащил её короля через клетки, но, когда он наклонился над столом и понизил голос, девушка всё равно услышала самодовольство в его тоне.              — Хочешь, я тебя научу? — предложил он.              Она подняла взгляд, но не задержала его на его чрезмерно веснушчатом лице. Вместо этого он скользнул через плечо и упёрся в самый дальний стол в зале, где она увидела множество глаз, уже смотревших на неё. Крэбб и Гойл, Пэнси Паркинсон, Миллисента Булстроуд, Блейз Забини, Теодор Нотт… и Малфой. Она сразу отвернулась, сгорая от смущения и нарастающего раздражения. Гермиона ненавидела, что снова проиграла, ненавидела, что они это видели, что смотрели только потому, что знали наперёд исход. Всё это отразилось на её лице, как языки пламени, и, не зная, куда ещё направить свой гнев, она повернулась к Рону.              — Я умею играть в шахматы, Рональд.              Он моргнул, явно сбитый с толку.              — Ну… да, но я могу показать, как играть лучше.              — О-о, — горько усмехнулась она. — Считаешь себя Гроссмейстером, да?              — Да перестань, — откинулся он на спинку стула. — Я всего лишь пытаюсь помочь.              — Мне не нужна твоя помощь.              — Ладно!              Гермиона оттолкнулась от стола, игнорируя коллективное «о-оу» от небольшой толпы. Её взгляд снова мельком скользнул к столу Слизерина, всего на мгновение, но этого хватило, чтобы увидеть фирменную усмешку Малфоя. Не сказав ни слова, она развернулась и направилась к большому четырёхцентровому арочному проходу, пытаясь избежать дальнейшего унижения.              Когда она подходила, в Большой Зал вошёл Гарри. Его волосы были взъерошены сильнее обычного. Он выглядел измученным, и она вспомнила, как Рон говорил, что Гарри ночами отсутствовал в их спальне, бродя по школьным коридорам, что она категорически не одобряла.                    — Гермиона? — спросил он сонным голосом, засовывая пальцы за очки, чтобы протереть глаза.              Она остановилась.              — Что?              — Ты в порядке?              — Разве я не выгляжу в порядке?       Он нахмурился, почесал волосы у виска и, зевая, пробормотал:              — Не очень.              — Ты едва можешь говорить, — сказала она, указывая на его плачевное состояние.              — Хмф.              Он пробрался мимо, и она услышала, как он что-то пробормотал Рону, возможно, «что с ней такое?», но она уже ушла, прежде чем раздался какой-либо ответ. Её раздражение было вызвано не проигрышем, не полностью, по крайней мере, а тем, что Рон был… прав. Её семейные игры с отцом больше не помогали, и она должна была это понять, потому что если Гермиона собиралась играть, то она собиралась играть, чтобы победить, а чтобы победить, ей нужно было учиться.              Она взяла в библиотеке книги для чтения на выходных, устроилась поудобнее у потрескивающего камина в общей гостиной и стала изучать дебютные ходы: защиту Руи Лопеса, ферзевый гамбит, Лондонскую систему, защиту Бенони. Она читала о сильных миттельшпилях и важности централизации фигур, о силе пешек и способах выявить слабые места соперника. Делала заметки о эндшпилях, об основных матах, открытых досках и стратегиях короля. По ночам Гермиона брала свои записи в постель и изучала их под одеялом при слабом свете волшебной палочки, жертвуя сном ради обучения.              Тем летом Гермиона впервые обыграла своего отца. Она затаила дыхание, ожидая, что он хотя бы немного разозлится из-за того, что проиграл. Вместо этого он взял её маленькую ручку и пожал. От его крепкого рукопожатия по её руке пробежали электрические разряды; в груди вспыхнуло чувство гордости, а в голове промелькнула мысль о том, что всё возможно.              Когда она вернулась в Хогвартс на второй год обучения и убедилась, что ни один из её друзей даже немного не интересуется внеклассными занятиями, кроме квиддича, Гермиона записалась в шахматный клуб. Первое собрание больше походило на встречу выпускников: студенты обсуждали, что делали за время отсутствия, делились победами и поражениями летних партий. Она слушала страстную дискуссию двух шестикурсников о том, как лучше всего использовать Сицилианскую защиту, и решила, что оба ошибаются.              Только на втором собрании появились какие-то доски, и только тогда Гермиона поняла, что не все, кто записался, пришли на первую неделю.              Вечер прошёл в серии дружеских партий, чтобы определить уровень мастерства. Её первым соперником был студент четвёртого курса с особенно отвлекающими прыщами на подбородке. Победить его заняло семнадцать ходов, но когда её король сделал шаг вперёд, чтобы задушить его ферзя, всё было кончено. Мальчик, который был старше и опытнее её, с куда более заметными проблемами с лицом, явно не ожидал многого от юной Гермионы. Это было лёгкой слабостью, которую можно было использовать, как она видела на примере Рона.              Её второй соперник была чуть сложнее: девочка с третьего курса со слишком тугой косой и очень сильная в миттельшпиле. Понадобилось двадцать девять ходов, чтобы поставить ладью на центр доски и объявить мат.              Третьим её соперником был Драко Малфой.              Он остановился, подойдя к доске, посмотрел на бумажку в руках, затем на неё. Гермиона тоже замерла, совершенно не зная, что делать, говорить, куда смотреть и как убежать.              — Нет, — твёрдо сказал он, качнув головой. — Ни за что.              Она молча наблюдала, как он уже звал организатора, и в его голосе слышалось недоверие.              — Есть проблема, мистер Малфой? — терпеливо спросил организатор, имя которого Гермиона не запомнила.              — Вы хотите, чтобы я играл против грязнокровки?              Это было больно — острый, как бритва, порез, кровоточивший ещё какое-то время. У неё защипало в глазах, но Гермиона сморгнула слёзы, прежде чем он успел обернуться и заметить их.              — Это неподобающие выражения, мистер…              — Моему отцу не понравится, если он узнает, что ваш некомпетентный клуб ожидает, что я сяду напротив кого-то вроде…              — Ты боишься?              Она не собиралась этого говорить. На самом деле, Гермиона почти не произнесла слова. Едва слышный шёпот, если его можно так назвать, но Малфой услышал. Серые глаза сжались на том месте, где она сидела, верхняя губа скривилась в презрении, и его ядовитость её не удивила, но всё равно заставила нервничать. В прошлом году Малфой был злым, как карикатура на хулигана, но в этом году в нём было что-то по-настоящему жестокое. Возможно, она просто внимательнее следила за ним теперь, когда его гнев, казалось, был направлен на неё больше, чем на кого-либо ещё. Возможно, просто потому, что его наглость выросла вместе с его ростом. Она не была уверена, в чём именно была причина.              — Боюсь? — повторил Малфой эхом. Он подошёл ближе и наклонился над доской. На секунду Гермиона подумала, что он вот-вот на неё накинется. — Почему я должен бояться играть с тобой?              — Потому что я выиграю.              Он рассмеялся, и смех его был полон ненависти.              — Это Волшебные шахматы. Они не для тебя.              — И всё же… — она взяла слона с его стороны доски и протянула ему. — Я даже дам тебе сыграть белыми.              Малфой взглянул на её руку, затем оттолкнул её сильнее, чем требовалось. Организатор вздрогнул, шагнул вперёд, будто собираясь вмешаться, но Гермиона покачала головой. Внезапно ей захотелось сыграть с Малфоем и победить.              — Мне не нужны белые, чтобы победить тебя, — усмехнулся он, садясь и разворачивая доску.              — Хорошо, — сказала она, устраиваясь и пытаясь убедить себя, что это будет как игра с кем-то другим. Ничего особенного делать не нужно было.              Она поставила пешку на e4 — классический ход королевской пешкой, и Малфой фыркнул с отвращением.              — Можно было догадаться, что ты выберешь что-то простое.              Гермиона проигнорировала его и сосредоточилась на игре. Он ответил Сицилианской защитой, поставив пешку на c5 — такой же классический дебют, как у неё. Её конь шагнул на f3, его пешка на d6, одна из её пешек на d4, что оказалось ошибкой. Он ухмыльнулся, когда его пешка поймала её в «удушающий захват», пока она не повисла без сил, затем выбил её за пределы доски. Гермиона моргнула, удивлённая собственной глупостью.              — Кто теперь боится? — прошипел Малфой, холодный как лёд.       Но это не имело значения. Это была всего лишь пешка, и Гермиона не стала ему отвечать. Её ферзь переместился на d4 и взял пешку. Пешка не развалилась на части, хотя Гермиона подозревала, что это могло бы послужить своего рода катарсисом, но пешка остановилась у её запястья. Малфой пытался сопротивляться, но её атака была неумолимой: он наступал — она отбивалась, он вторгался — она преодолевала. Гермиона сделала рокировку с вариантом Чеховера, и дальше начался настоящий «похоронный марш». Он не мог остановить её, сколько бы ни пытался.              Всего через тринадцать ходов она откинулась на стуле и выдохнула:              — Шах и мат.              Малфой, почти вне себя от ярости, даже не смог посмотреть на неё.              — Ты жульничала.              — Ты просто не умеешь проигрывать.              — Я не проиграл грязнокров…              — Мистер Малфой! — Организатор появился словно из ниоткуда. — Я вынужден попросить вас немедленно покинуть помещение.              Произошла лёгкая словесная перепалка, но Гермиона не обратила на неё внимания, поскольку победа звучала в её ушах слишком громко, чтобы слушать его жалкие обвинения. Она поправила фигуры ловким движением палочки и расставила доску для следующей партии, не удостоив взглядом Малфоя, когда его выводили из комнаты, всё ещё изрыгающего яд.              Он больше не возвращался в шахматный клуб, к её облегчению, хотя к третьему курсу она сама туда уже не ходила. Расписание было слишком плотным, а время, даже когда оно повторялось, было слишком ценным, чтобы выделить хотя бы один вечер в неделю на настольные игры. Четвёртый курс ничем не отличался: партии оставались редкими, чаще всего во время каникул или в общей гостиной. Она играла больше всего с Роном, но даже он обычно был слишком занят, расстраиваясь из-за Гарри, который постоянно куда-то исчезал.              Шахматы уже не имели большого значения, особенно когда оставалось меньше года до С.О.В. Тем не менее, когда Гермиона оказывалась одна в библиотеке — перегруженная учёбой, пока друзья занимались подростковой ерундой — она подходила к шахматным доскам, расставленным у витражных окон, и отрабатывала свои дебюты.              Она была, мягко говоря, шокирована, когда Малфой опустился на место напротив и одним движением руки расставил фигуры.              — Что… — начала она.              — Молчи, — он не поднял глаз, просто развернул доску, поставив белые фигуры перед ней. — Играем.              Где-то глубоко внутри неё вспыхнуло негодование.              — Я не хочу с тобой играть.              — Почему? — спросил он, наконец встретившись с ней взглядом, и всё, что она увидела в его глазах, был… гнев. — Потому что ты не можешь жульничать, если это происходит спонтанно?              Гермиона рассмеялась, вспомнив его гримасу с их единственной предыдущей партии.              — Ты всё ещё не забыл то поражение? Серьёзно?              Он указал на доску и прорычал:              — Играем.              Гермиона согласилась, решив, что если он так сильно хочет проиграть дважды, то кто она такая, чтобы отказывать ему в этом удовольствии? Она передвинула коня на f3 и заметила, как у него сморщились брови. Он раньше такого не видел, а она да. Малфой повторил её ход, поставив коня на f6. Её пешка медленно продвинулась на c4, раздражая его, и ей пришлось сжать губы, чтобы не рассмеяться.              Так продолжалось какое-то время: она с лёгкостью обыгрывала его, а он делал вид, что его это не беспокоит, при этом всё дольше обдумывая каждый ход. Пока Малфой изучал доску, Гермиона воспользовалась моментом, чтобы понаблюдать за ним. Он стал немного старше, но всё такой же злой и всё так же высокомерно задирал подбородок. Гермиона отправила слона на g2, а Малфой приказал своей пешке взять одну из её пешек.              То, как его пешка убила её пешку, было… беспощадно. Щит падал сверху, пока голова не оторвалась от сломанной шеи, и девушка с открытым ртом, в ужасе, наблюдала, как тело её пешки выбросили с доски.              Плечи Гермионы выпрямились, спина застыла. Если он хотел играть так, то пусть будет так. Она загоняла его в углы, блокировала его фигуры, делая их бесполезными, отбивала все его атаки, пока они не рассыпались. Гермиона лишила его возможности играть, не дав ему даже шанса, и даже не взглянула на него. Когда её ферзь достиг середины доски, она обнаружила, что его защита полностью открыта, и Малфой тоже это увидел.              — Чёрт, — пробормотал он.              Его конь поспешил на d5, её пешка шагнула на d3, затем взяла одну из его. Надо отдать ему должное: он продолжал сражаться, хотя оба знали, что это бесполезно. Его слон прыгнул через доску, чтобы забрать её, но это был отчаянный ход, оставивший его фигуру на милость её коня.              Он, потом она, потом снова он; руки сжимались всё сильнее при каждой смене стратегии. Когда её конь шагнул на e3, никто из них не дышал.              — Шах, — прошептала она.              На это ушло всего двадцать ходов.              Его глаза резко встретились с её.              — Что ты используешь?              — Мозг, Малфой.              — Вот почему магглам не стоит прикасаться к магии. Все вы коварные, хитрые обманщики, которые…       Не желая потакать очередной его истерике, Гермиона отошла от шахматной доски и выпрямилась. Отсюда она почти видела, как дрогнула его верхняя губа, и ей потребовалось всё её самообладание, чтобы не указать на это. Гермиона слышала, как Малфой бросал пустые угрозы, пока она уходила, и каждая из них заставляла уголки её рта вздрагивать в улыбке.              На пятом курсе шахматного клуба не было. В общем-то, почти ничего не было, пока Долорес Амбридж держала замок в заложниках. Тем не менее, Гермионе нравилось играть с мальчиками в гостиной. Летом Рону подарили складную доску, и он доставал её, когда удавалось поймать минутку покоя, что случалось редко и ненадолго. В Большом зале, когда там почти никого не было, разве что несколько человек, решивших пообедать вдали от редкого солнца, он доставал шахматную доску из своей сумки и раскладывал на столе.              Его дебютные ходы были предсказуемы, но миттельшпиль — совсем нет. Гермиона вцепилась в скамью, уставившись на доску и отчаянно пытаясь понять его неуловимую стратегию, но безуспешно.              — Всё в порядке? — спросил он, заметив, что она не трогала фигуру уже пять минут. — Мы теряем время, если ты не…              — Тсс.              Он усмехнулся, но звук его усмешки тут же поглотили шаги — такие, какие узнавал каждый, кто хоть раз нарушал правила Хогвартса. Они подняли глаза и увидели сморщенное лицо Филча, склонившегося над ними, — его кривые пальцы были протянуты, чтобы конфисковать доску. Рон возмутился, а Гермиона попыталась сослаться на отсутствие каких-либо запретов, но это не помогло. Они с ужасом наблюдали, как он швырнул оба набора фигур в свои слишком глубокие карманы, а затем сломал доску пополам.              Её взгляд, как это часто бывало, скользнул к столу на другом конце зала, где Малфой что-то обсуждал со своими неприятными друзьями. Она готова была поставить все деньги из своего хранилища на то, что именно он и подослал Филча. Малфой больше не просил реванша и даже не проявлял интереса к шахматам за своим столом. Возможно, утешила себя Гермиона, ему было просто слишком стыдно снова проиграть ей — причём уже третий раз подряд.              Только вот… он всё-таки попросил реванш. Только не раньше, чем через год, когда воздух стал тяжелее, температура ниже, коридоры тише, а Малфой, некогда самый громкий в любой комнате, почти перестал подавать голос.              Это было на Пасху, и её родителей в последний момент вызвали на стоматологическую конференцию в Дерби, так что домой она попасть не могла. Молли и Артур приглашали её в Нору отпраздновать вместе. Гарри тоже, и он с радостью принял их приглашение. Однако Гермиона решила отказаться, несмотря на настойчивые уговоры друзей («Там будут заварные тарталетки!» — уговаривал Рон. «Артур хочет поговорить о маггловских писателях!» — нагло выдумал Гарри).              Рон становился для неё всё более болезненной занозой. Человеком, чьё общество она искала почти так же сильно, как избегала. Тем, кого она хотела, но не могла иметь. Сидеть напротив него в его доме, полном её любимых воспоминаний, и слушать, как он с блеском в глазах говорит о Лаванде Браун, было бы для неё невыносимо.              По правде говоря, она была вполне довольна тем, что останется там, где находится. Даже счастлива, ведь у неё появилась возможность воспользоваться пустыми коридорами и полностью укомплектованной библиотекой. Не получив нормального обучения в прошлом году, она ощущала, что многое нужно наверстать.              И там, у того же витража в той же библиотеке, наблюдая, как дождь стекает по лицу Пенелопы Пуффендуй, словно слёзы, она услышала голос.              — Грейнджер.              Гермиона повернула голову и увидела Малфоя с коробкой волшебных шахмат в руках, стоящего у небольшого круглого столика. В последнее время он почти не появлялся поблизости и она вовсе не возражала. Если уж на то пошло, это было даже облегчением: не нужно переживать, что столкнёшься с ним в коридоре или почувствуешь, как его ненавистные записки ударяют по затылку, когда она пытается слушать урок. Однако сейчас он выглядел совсем не так, как обычно.              Малфой был чистокровным, одним из Священных Двадцати Восьми волшебников до мозга костей, и с этим статусом приходил определённый стиль. Его мантии должны были быть идеально выглажены и безупречно подогнаны, волосы зачёсаны назад и зафиксированы излишним количеством геля, а сам он смотреть на неё сверху вниз, через свой острый нос. Но ничего этого не было. Он был бледен, не так, как обычно, а как-то более тускло, болезненно. Его щёки впали, мантия висела мешком, волосы падали спутанными прядями на лоб, скрывая глаза, обведённые фиолетовыми кругами.              Гермиона инстинктивно сжала пальцы вокруг рукояти палочки, не будучи уверенной, что он не собирается напасть на неё, раз уж застал одну. Гарри определённо подозревал его, а она сама видела, как он входил в «Горбин и Бэркес» в начале года, с явной осторожностью убеждаясь, что за ним никто не следует (Малфой, к счастью, не догадался посмотреть на крыши). Если он намеревался напасть, то она была готова. Теперь у неё была подготовка, а шрам на груди служил доказательством того, что Гермиона закалена боем. Нет, она не была выдающейся дуэлянткой, но была отличной ведьмой, а он выглядел… слабым. Гермиона могла бы одолеть его, и если бы пришлось, она бы это сделала.              Однако Малфой опустил коробку с шахматами и молча начал расставлять фигуры.              — Что ты делаешь? — спросила она широко раскрытыми глазами.              — Играю в шахматы.              Он протянул ей белого короля — единственную фигуру, которой Гермиона когда-либо играла против него, — и она понимала, что связываться с ним сейчас было плохой идеей, что она имела полное право выбить фигуру из его руки и уйти из библиотеки. Проблема была в том, что внутри неё просто не было способности отступить. Желая не оставить ему ни малейшего повода обвинить её в жульничестве, Гермиона отказалась от белых и повернула доску, беря себе чёрные фигуры и давая ему шанс передумать.              Но Малфой не передумал.              Она устроилась на одном стуле, он на другом, и ни один из них не стал произносить любезностей. Малфой сделал первый ход, как и положено, — двинул пешку на d4. Гермиона ответила сразу, конём на f6, за что получила тихое одобрительное мычание от соперника, но ей оно было ни к чему. Его фигуры медленно ползли на её сторону доски, но она отбивала их, как надоедливых мух, собирая каждую в качестве трофея за свои старания. Когда его конь наконец прорвался и взял пешку, это удивительным образом обошлось без привычной жестокости. А потом его слон взял её коня, применив защиту Нимцовича, что было ещё более неожиданно.              Малфой тренировался.              Но всё равно Гермиона не волновалась. Её ферзь вышел из-за защитной линии и сразу же отыграл его коня, и дальше они вступили в свой привычный ритм. Она изматывала его, сохраняя крепкую оборону, пока он бросал все силы на то, чтобы её прорвать. Последняя линия оставалась нетронутой, её миттельшпиль был поистине грозным зрелищем, оставлявшим его фигуры разбросанными и уязвимыми для её жадных лап. Это была безупречная защита, которую она никогда не могла в полной мере продемонстрировать Рону. Малфой же был другим, слишком сосредоточенным на своей игре, хотя должен был сосредоточиться на её.       Гермиона была заворожена каждым его движением, каждым просчитанным ходом. Её мозг работал так напряжённо, что в висках запульсировало. Появилась возможность взять реванш, и она откинулась на спинку стула, представляя, как всё сложится. Она переместит короля, чтобы взять его последнего слона, используя защиту Пирца против его же построения. Затем, если он не растеряется, то он…              — Пожалуйста… — раздался тихий шёпот. — Позволь мне выиграть.              Фигуры в её голове споткнулись и посыпались на клетки, и Гермиона вынырнула из своих мыслей, увидев, что Малфой сгорбился над доской, плечи опущены, голова низко склонена. Его взгляд был направлен на доску, но он ничего не видел. Его голос прозвучал так тихо, так хрупко, что ей пришлось убедиться, что он действительно принадлежал ему.              — Что? — спросила она.              — Мне это нужно, — сказал он. — Мне нужен… один выигрыш. Всего один.              И тогда она посмотрела на него по-настоящему. На напряжённую линию его сжатой челюсти, на пугающую остроту его скул, на то, как его тело будто не принадлежало стулу, комнате… миру. От него не исходило ни капли злобы, как во время всех их предыдущих встреч. Вместо этого Гермиона ощущала лишь тяжёлые волны стыда, накатывающие с его костлявых плеч. Малфой выглядел маленьким и отчаянным, и Гермиона была склонна поверить, что ему и правда нужна была победа.              К несчастью для него, ей было на это совершенно всё равно.              — Тогда заслужи её, — холодно ответила она.              Её ладья двинулась с c1 на c8, сокрушая его ладью. Малфой сжал руки в дрожащие кулаки и издал пустой, горький смешок.              — Я сдаюсь, — сказал он, опрокидывая своего короля.              Исход был очевиден, но всё же её поразило, как легко Малфой сдался. Он никогда раньше не сдавался, даже тогда, когда должен был это сделать.              Он встал из-за стола и, не сказав больше ни слова, зашаркал по библиотеке, засунув руки в карманы брюк.              Гермиона больше не видела его ни на той неделе, ни почти до конца учебного года. Когда же мерзкая правда о его деятельности всё-таки вскрылась, и она дала клятву последовать за Гарри и Роном в неизвестность, нырнуть с головой в войну, к которой они были не готовы, Гермиона решила, что та партия в библиотеке, сыгранная под аккомпанемент дождя, стала для них последней.              Но она ошибалась.