Монастырь святой ненависти

- Смотри, что нашел! Звонкий голос Джерри вырвал Тома из размышлений. Ранее мальчик пялился на розовую бабочку, которая сидела на непонятного вида цветке. Тому очень хотелось рвануть вперед, прижать это насекомое всем своим телом к земле, а потом впиться ей в шею, как это делали охотничьи псы, настигнув жертву. Останавливало его лишь то, что бабочка была слишком мала для огромной туши паренька, а охотится на мелочь он считал бессмысленным. Также умному существу повезло, что оно решило посидеть и отдохнуть прямо на клумбе госпожи Кэтрин. Место это и впрямь можно было считать безопасным: птицы облетали клумбу за километр, прочие насекомые умирали, лишь только заходили на эту землю, пропитанную криками, матами и фразой: «да почему у меня ничего не всходит?! Что я делаю не так?!». Даже Чернушка, которой на все крики монахини всегда было абсолютно наплевать, стремилась как можно дальше гулять от этой зоны, ибо один раз в нее почти прилетел старый ржавый утюг, за то, что кошка решила превратить пустую землю в свою собственную лежанку для солнечных ванн. Удивительно, но после того, как Валькирия стала поливать клумбу святой водой, цветы все-таки пробились сквозь землю. Белла, обладавшая довольно хорошей фантазией, предположила, что это из-за того, что цветочкам стало жалко бедную Кэтрин и они решили таким образом сделать ее чуть добрее. Мишель же сказала, что растения каким-то образом смогли услышать фразу Кэтрин: «да если они через неделю не дадут хоть несколько росточков, я сожгу их полностью!», вот и решили от греха подальше высунуть зеленые ладошки к небу уже на третий день. Теория Беллы была интересной, но мысли Мишель чуть больше походили на правду, потому дети выбрали верить ей. - Не уподобляйся Дурочке, Том, смотри! – снова послышался голос Джерри, но уже более недовольный. Том вздохнул и обернулся. Прямо на него было направленно дуло ружья. Мальчик замер. Глаза его расширились. В ушах звенел голос, повторявший: «кусай, бей, души!». Вот Мама же наказывала людям не доверять, а Том взял и поверил… Как он мог так ошибиться? Двуногие – самое главное зло. Такое базовое знание, которое вложено в голову каждому щенку. Как Том смел его забыть? Что ж, теперь это лишь его собственная ошибка. Сейчас Джерри нажмет на курок, а после разлетится вся их дружба на мелкие осколки. Том до крови прикусил губу. Соленый вкус помог чуть успокоиться, но мальчик все еще дрожал. Ему было обидно. Надо было всегда скалить зубы, отгонять от себя… А он доверился. Просто взял и доверился… Том вжал голову в плечи и зажмурил синие глаза. Лучше просто сдаться, признать поражение… - Ты чего? Том открыл глаза. Друг смотрел на него с растерянностью, чуть опустив ружье. С секунду мальчики молча пялились друг на друга. - Я нашел это ружье в подвале, - проговорил Джерри, голос его ломался. Ему было стыдно за то, что он напугал Тома. - В подвале? – тихо повторил мальчик не без доли удивления: Джерри подвала боялся, как огня, и потому обходил его стороной. - Ну да, в подвале! Не смотри на меня так удивленно. Там просто… В общем, Кэтрин никак не могла успокоится, ее очень интересовало, как Дурочка тогда выбралась, вот мы и выносим всякие коробки, чтобы найти лазейку. Я и нашел в одном из ящиков ружье. - А оно стреляет? – Том втянул носом воздух. От находки Джерри пахло ржавчиной, чем-то горелым и… Опасностью. Том точно не знал, как описать этот запах, но впервые он почувствовал его еще лет пять назад и с тех пор так и не забыл. - Не знаю, не проверял, - Джерри повернулся к дереву, на котором сидела толстая горлица. Птица эта свила себе гнездо на крыше приюта, а что мелочится? Здесь кормят, почти не достают. Даже местную кошку создание вообще не интересовало. Горлица жила здесь абсолютно счастливо. Никто не мешал ей, да и она ни к кому не лезла. Джерри наставил на птицу ствол. По лицу мальчика стекал пот. Жизнь этого маленького существа была полностью в его руках: одно нажатие, и безжизненное тельце упадет на сырую землю, а может, вооруженный передумает, отпустит птицу, позволит ей прожить еще один день. Почему-то Джерри это очень заводило, даже глаза его горели странным огоньком. В груди Тома все сжалось. Он почувствовал жалость к маленькой горлице, будто она была маленьким новорожденным щенком, которого вот-вот утопят. Джерри хмыкнул, дернул курок – послышался только сухой щелчок. Ружье не выстрелило. Горлица вздрогнула, взмахнула крыльями и пересела на другую ветку, более тонкую, которая тут же прогнулась под весом птицы. Джерри разочарованно опустил ствол, Том же выдохнул с облегчением. - Не-а, не заряжено. Жалко, вот если бы патроны были… - он задумчиво уставился в небо, задумавшись о своем. Сильная рука вдруг вырвала оружие из рук Джерри. Мальчик растерянно моргнул, повернулся в сторону, где исчезла его новая игрушка, и тут же получил щелбан в лоб. - Что я говорил насчет ружья?! – послышался суровый бас Майкла. Вообще старший злился очень редко, а если такое и случалось, то скорей из-за страха и переживания за других. На самом деле зрелище это было довольно страшным: единственный глаз Майкла буквально наливался кровью, голос начинал дрожать, а кулаки сжимались настолько сильно, что ногти могли пробить нежную кожу ладони. Парня было почти невозможно вывести на такую эмоцию, как гнев, но когда это все-таки случалось, то все старались попрятаться в разные углы приюта. Даже Кэтрин в такие моменты затыкалась и не смела перечить. - Не брать его без твоего ведома, - тихо пробормотал Джерри, потирая покрасневший лоб. - А ты что сделал?! Правильно, взял! А если бы оно было заряжено? А если бы оно взорвалось к чертям в твоих руках? А если бы… - Майкл недоговорил, но Джерри и Том поняли его без слов. – Я так говорю не потому, что я злой, я… Не хочу больше, чтоб кто-то еще умер. Майкл обнял ружье так, словно в нем хранились души погибших. Он в последний раз взглянул на мелких, развернулся, небрежно бросил оружие на старые доски, а затем скрылся за дверью. Повисло неловкое молчание. На поведение старшего никто не злился, ибо в приюте все в последнее время были на нервах, с трудом переживая смерть Джимми и Кэти: на заброшенной дороге больше никто не смел играть, Беллу чаще стали мучить кошмары, Эмили перестала смотреть в тот угол, где теперь стояла аккуратно застеленная, нетронутая кровать непоседы Кэти, Мишель и вовсе уже неделю спала в коридоре - не могла находится в общей спальне. Тяжелее всех переживала Мику: она почти не вставала с кровати, шептала что-то, а иногда и вовсе срывалась на плач. Майклу приходилось чуть ли не с ложечки кормить ее, чтоб хоть как-то поддерживать жизнь своего любимого цветочка. С первого взгляда могло показаться, что комната парней относилась к трагедии более спокойно, но на самом деле там творился свой маленький хаос: Майкл по ночам садился на кровать Джимми и пялился на стену перед собой, а Том плакал, уткнувшись носом в подушку и накрывшись с головой одеялом, чтоб уж точно никто его не видел. Конечно, все думали, что покойник Тому был врагом, но это было не так: да, они ссорились, стоит признаться, что даже довольно часто, но потом втайне от всех мирились и вновь говорили, играли, веселились… Нет, отношения у Тома с Джимми не были ни дружескими, ни вражескими. Их можно было описать, как собаку и одинокого мальчика, которые нашли утешение друг в друге. Джерри, казалось, спокойнее всех отнесся к смерти. Он словно даже радовался этому, но прямо не говорил, да и не показывал особо. Просто Том сам все видел. Видел, как Джерри небрежно отряхивался, стоило Джимми или Кэти случайно прикасались к нему, видел, как изменялось лицо друга, когда эти двое просились присоединиться к игре, да и в принципе Том однажды наблюдал, как Джерри знатно харкнул в стакан Кэти, когда девочка попросила налить ей еще какао, а потом с ухмылкой смотрел, как она это пьет, не зная подвоха. Друга мальчик сдавать не стал, но все же деликатно подкараулил его в душевой, схватил за плечи и, глядя прямо в темно-зеленые глаза своими пронзительными синими, спросил, зачем он это сделал. Джерри тогда растерялся, стал пытаться вырваться из хватки Тома, но тот, хоть и был на пол головы ниже, устоял. Пришлось признаться, что было это лишь из-за ярого желания справедливости: Кэти в тот день подставила подножку Элизабет, отчего Дурочка растянулась на полу, разбив обе коленки о старую плитку. Джерри это так просто решил не оставлять, вот и отомстил. Тома такой ответ не устроил, ибо до этого друг сам же и навешивал подзатыльники Дурочке, а теперь, видите ли, решил ее защитить. Только он хотел предъявить за это, как дверь в душевую открылась. Майкл, напевая «Here comes the sun», зашел в комнату. Он молча оглядел своим глазом двух голых мальчиков, стоявших под струями воды. Картина выглядела довольно комично, учитывая, что Том до сих пор прижимал Джерри к стене, а тот стоял, неловко прикрывая одной рукой причинные места. Майкл, ничего не говоря, сделал шаг назад и закрыл дверь, параллельно переводя взгляд от одного мальчика к другому. Только после этого Том и Джерри опомнились и, забыв, что все еще нагие, рванули за Майклом, дабы объяснить все. Если бы Джимми услышал эту историю сейчас, он бы похлопал Тома по плечу и назвал бы его «дураком» … Эх, Джимми… А Кэти бы точно надолго запомнила все это, а после бы разнесла по всему приюту… Эх, Кэти… До Тома вдруг дошла одна странная мысль: Дурочка. Как она относится к их смерти? Эмоции на лице девочки и ранее были почти нечитаемые, скрытые за вечной улыбкой. Приходилось заглядывать ей в глаза, ведь те никогда не врали… Ну, так всегда говорили. За все время, проведенное здесь, Том понял две вещи: нельзя совать пальцы в розетку, а также то, что Элизабет не такая, как другие местные жители. Вся жизнь Тома состояла из запахов. Впервые попав сюда, он определял, кому доверять, а кому нет, основываясь как раз-таки на аромате, исходившем от других. У каждого запах был свой: Джимми – свежеиспеченное печенье, смешанное со сладостью детских слез, которая преследовала его всегда, особенно в моменты, когда мальчик ругался. В запахе его было что-то манящее, по-своему прекрасное и материнское. В моменты, когда Том оставался наедине с ним, они проделывали негласный ритуал: Джимми садился на пол или на любую другую поверхность, а враг его, или все-таки друг, укладывал свою тяжелую голову с лохматыми черными волосами к нему на колени. Так они и сидели в тишине. Руки Джимми, на удивление нежные и ласковые, гладили Тома по волосам, как щенка, а тот, в свою очередь, тихо поскуливал от удовольствия и сильнее вжимался с товарища. После такого видеть друга в могиле было для Тома самым страшным и болезненным зрелищем: знакомый запах плюшевого медведя и сахара не исчез, но стал тоньше, под сладостью выступила влага свечей, тяжесть белых лилий и темная земля. Том, стоя там, чувствовал, что тот детский уют проваливается в пустоту, как будто кто-то выжал из плюшевого медвежьего меха все тепло, оставив лишь волокна. Было одновременно и тепло, и невозможно дышать. Всю церемонию Том пялил в землю. Он хотел запомнить именно того Джимми, с которым проводил время, веселился, да и вообще чувствовал себя прекрасно, а не вот этот холодный труп. Рыжая Кэти пахла дешевым мужским одеколоном и сигаретным дымом. Если принюхаться, под ним можно было учуять пыль газет и старой жвачки. Запах ее дергал за нервы, как заноза: красиво гадко сразу. Она любила смеяться над чужими неудачами, злорадствовать, но плохой она точно не была. Да, вредина, да, упрямая, но по факту такая сломанная, такая разбитая. Ее запах кричал еще кое-что: я потеряла кого-то очень важного мне. В этом плане Тому она напоминала его же. Рыжей непоседе явно нужен был кто-то, кто положит ей руки на плечи, посмотрит прямо в глаза и скажет: «Ты не одна такая». Видеть ее маленькое, изувеченное тельце, было еще больнее: запах дыма превратился в тонкий налет пепла и старой пыли, став не дерзким, а уязвимым. Жалость разъедала равнодушие Тома. Один раз он даже случайно поднял взгляд на тело Кэти, но тут же снова уставился в землю. Мальчик чувствовал лишь бессилие. В голове стояла лишь одна мысль: «если Бог существует, то почему он так обошелся с этими невинными детьми? Они были не идеальны, они были заносчивы, местами даже вредны, но они явно не заслуживали смерти. На то ведь они и дети… Да?». От малышки Беллы все еще веяло старой хорошей жизнью: теплое молоко, запах дорогих фарфоровых кукол и печённые блины… Рядом с ней Том чувствовал, что становится мягче, хотя стремился не показывать этого. Для малышки Том был похож на сенбернара: собаку большую, но с очень мягким характером. Летом Том учил ее делать шалаши из веток, а зимой катал на санках. Из всех мальчишек Белла считала «большим братиком» не сильного Майкла, а странного Тома. Объясняла Белла это так: «ты очень похож на собаку моего дедушки!». Госпожа Софи неоднократно просила малышку не говорить так, думала, что это может обидеть, но для Тома это была наивысшая степень похвалы. Джерри же пах огнем и резиной, а также к нему затесалась тонкая нотка хозяйственного мыла. Не самое приятное смешение, от таких, как он, обычно всегда ждешь чего-то непредсказуемого. Том и сам не знал, как он умудрился подружиться с этим вихрем урагана, но дуэт их был весьма комичен. Неоднократно мальчик слышал, как другие сравнивали их с какими-то персонажами из мультика про кота и мышь. Том считал данное сравнение неправильным, как минимум потому, что котом он быть уж точно не хотел, мышью тем более. Сперва мальчик даже срывался на крик, если кто-то вновь смел хоть как-то намекнуть на тот мультик, но потом Джерри научил его смотреть на все иначе: «если кто-то говорит вещи, не нравящиеся тебе, это не всегда значит, что тебя хотят обидеть. Возможно, человек просто не знает, что кому-то может быть неприятно. Нужно просто, без агрессии об этом сказать». На удивление, Том к этому прислушался. Если раньше любое слово он воспринимал в штыки и начинал чуть ли не драться, сейчас он вел себя спокойно, местами даже слишком отстраненно. Влажный мех, сухой корм и земля после дождя – вот, что смог уловить Том от Эмили. Она всегда была рядом, поэтому мальчик смог как следует изучить ее запах. Когда девочка подходила, Том ощущал и власть, исходящую от нее, но и одновременно послушание, как от дрессировщика, который сам забыл, кто приучен слушаться. В принципе, неудивительно, что рядом с Эмили мальчик превращался в щенка. Том помнил из первую встречу: «- Не подходи, я кусаюсь. Скромная девочка с такими же черными волосами, как у самого Тома, остановилась в дверях. Она молча смотрела на лохматое чудо, которое пялило на нее своими синими глазами, полными ненависти. - Я… Прости, - девочка сжала руки в кулаки. – Я просто… Хотела подружиться. Извини еще раз. - Мне не нужен друг. Особенно тот, который вечно извиняется. - Вот как… Прости пожалуйста, я просто… Если тебя это обидит, извини, я не хотела… - Говори быстрее, и прекрати извиняться. Это всех бесит, Эшли. - Я Эмили. - Не важно! Уйди, я не хочу с тобой говорить! – мальчик снова отвернулся к стене. - Знаешь, а я ведь привыкла за все извиняться, - Эмили улыбнулась. – За шум, за слезы… За то, что существую... Ты похож на собаку. - Собаку? – Том невольно обернулся. - Да, собаку! – Эмили улыбнулась. – Мой папа был дрессировщиком. Он учил меня читать животных, не людей. Знаешь, мне… Тяжело понимать то, что чувствуют другие. А ты… Тебя я понимаю. Извини еще раз, что я тебя потревожила. Я сейчас же уйду. - Останься, - прошептал Том. Он пытался сделать это так тихо, как только мог, надеясь, что его не услышат… Но она услышала.» Эмили не сказала тогда ничего. Просто села рядом. Она не трогала Тома, не говорила ему ничего. Просто была рядом, как Мама. Мальчик и сам не понял, в какой момент он подставил под ее нежную руку свою лохматую голову, прося ласки и защиты, и Эмили дала ему все это. Она не приказывала, не требовала ничего взамен. Просто давала, потому что могла. Пять лет прошло с тех пор, а Том все еще держался подле Эмили. Не так, как друг или возлюбленный, а так, как пес держится подле своего дрессировщика, забывшего про понятие кнута и дающего только пряник. Когда в комнате появлялся Майкл, можно было почувствовать себя в пекарне: старший сам по себе был булочкой, да и пах соответственно. К его боку можно было прижаться и почувствовать детскую безопасность, доверие. Как только Том попал в приют и встретился на тот момент с четырнадцатилетним Майклом, он понял одно: это будущий вожак, а вожаков принято чтить и бояться. Когда одноглазый появлялся в комнате, мальчик почтенно склонял голову. Для него было дикостью видеть, как другие спокойно могли пререкаться с Майклом, шутить над ним, а тем более начинать трапезу раньше, чем тот сделает первую пробу. Само поведение старшего Тома тоже напрягало: Майкл спокойно раздавал другим лучшие плоды фруктов, катал младших детей на спине, общался со всеми на равных… Не был похож он на вожака в привычном понимании Тома. Однажды мальчик напрямую спросил у Майкла про это: «- Почему ты не похож на вожака? - Потому что никакой я не вожак, Том. Я такой же, как и вы все. Сломленный, со своими тараканами в голове, да и вообще если бы ты знал, что происходит внутри меня, ты бы разочаровался.» Больше на эту тему они не говорили, но Майкла Том уважать не перестал, наоборот: еще сильнее вбил себе в голову, что одноглазый настолько хороший лидер, что даже не признает, что он лидер. Говорили они не часто, но каждый диалог с вожаком Том впитывал в себя, как губка. Одна фраза намертво засела у мальчика в голове: «Том, когда я уйду… Пожалуйста, займи мое место». Мику пахла рисовым уксусом с примесью холодного металла. Если пробиться сквозь паутину ее длинных волос, можно было учуять запах сладких духов, который девушка, похоже, ненавидела, потому и стремилась скрыть. Холодная, отстранённая, не высокомерная, но и не скромная, похожая на цаплю красотка вызывала у Тома уважение и небольшую дрожь, как перед памятником: хочется прикоснуться, но не знаешь, уместно ли. Мику была известна тем, что знала все обо всех, но при этом про нее саму никто практически ничего не знал. Даже для Майкла она и по сей день оставалась одной большой загадкой, которую невозможно было разгадать. Она много раз говорила с Томом о его прошлом, но, когда мальчик задавал ей ответные вопросы, она уходила от темы. Может, и не было у нее прошлого вовсе? Хотя Том однажды застал момент, когда Мику была другой: он помнил ее развивающееся по ветру белое платье, ее сияющие глаза, ее волосы, собранные в два длинных хвостика, достающих почти до земли. Она сбежала в город в тот день, веселая, беззаботная, наполненная жизненной силой, а вернулась уже абсолютно иным человеком: исчез блеск в глазах, волосы распущены, а в голосе исчезла нотка радости. Монахини тогда подумали о чем-то страшном, говорили что-то о витриольских мужчинах, а после повезли Мику в больницу. Нет, с девушкой, как выяснилось, все было в порядке. Никто чужой не прикасался к ней. Просто она увидела что-то, что изменило ее, а вот что… Она так и не рассказала. К хрупкой Мишели было тяжело подобраться: она почти всегда болела и была вдалеке от других детей, но запах ее запоминался сильнее всего: антисептик, пластик и сладковатая горечь лекарств. Это всегда напоминало Тому о ее хрупкости, от чего мальчик ощущал необходимость быть осторожным рядом с ней, как с фарфором. Каждое действие приходилось обдумывать, чтоб не повредить и без того сломанное создание. Тому редко удавалось перебросится с ней словами, но он знал одно: Мишель хочет быть со всеми, но не может. Мальчик видел, как она, сидя на скамейке, наблюдала за играми, как глаза ее горели, когда мимо нее пролетал мяч, но тут же погасали, когда она понимала, что не сможет присоединится. Однажды зимой Том, катая на санках Эмили и Беллу, позвал Мишель к ним. Девочка долго мялась, а потом кивнула и неуверенно села на санки. Тогда-то Том и заметил ее улыбку. Она отличалась от улыбки Майкла, Беллы, Эмили… Да даже от улыбки Дурочки! Это была улыбка, означающая радость того, что ее приняли в стаю. Что касаемо Дурочки… Тому не нравился ее запах. Он был слишком добрый, слишком человечный, слишком… Ангельский? Самым страшным в ней для Тома было то, что паренек и сам не понимал, из чего, собственно, состоял запах Элизабет. Сперва мальчик думал, что это мед с примесью лаванды, потом решил, что это ромашка с частицей птичьих перьев, а после вообще стал сомневаться, что то, чем пахла Дурочка, существует. У собак было заведено так: если ты не можешь определить чей-то запах, то сторонись этого существа, оно непредсказуемо. Элизабет не делала ничего плохого, странного, но она просто была «не такой». Дурочка была слишком хорошей для этого приюта, для этого города, да и вообще для этого мира. Даже Майкл не сравнился бы с ней. Таких, как она, мир не любит. Слишком добрых щенков в стае всегда грызли до тех пор, пока они не становились… «Нормальными». - Жрать будете? – знакомый суровый голос выдернул Тома из рассуждений о «нормальности». Госпожа Кэтрин, скрестив руки на груди, пялилась на мальчиков. Она абсолютно не изменилась после трагедии, оставалась все такой же холодной, суровой, со взглядом, полным ненависти. Казалось, что даже весь приют вымрет, она даже бровью не поведет: купит новый роман, да и будет читать его, сидя среди трупов. – Если не будете, я ваши порции собакам вылью. - Собакам? – Том обернулся. На расстоянии трех метров, почти возле заброшенной дороги, маячила небольшая стая худющих, голодных существ, которых издалека легко можно было принять за зомби из фильмов ужасов. Ребра у многих проступали под тусклой, местами облезлой шерстью, бока вдавлены, шеи – струны; на одном торчал порванный ошейник, у другого зиял шрам на ухе. Их глаза блестели голодом, у некоторых в зрачках пленка, взгляд не игривый и не злой, а пустой и требовательный. Дыхание у собак было тяжелое и влажное, воздух вокруг пах сырой землей, старой кровью и горькой ржавчиной. Они стояли полукругом, тихо поскрипывая лапами, хвосты прижаты – смесь покорности и напряженной надежды. Дети боялись этих животных, обходили стороной. В их маленьком мирке существовали лишь милые собаки с мягкой, пушистой шерстью, счастливыми глазами и мягким, покладистым характером. Стая появилась у ворот приюта еще год назад, где-то приблизительно в середине суровой зимы. Из города их гнали, в лесу животные замерзали, вот и набрели они на это забытое место, где сердобольная госпожа Софи пожалела несчастных собачек, даже неумело сколотила им одну большую будку, чтоб хоть немного существа почувствовали тепло дома. В «домике» звери грелись, но людей от себя гнали. Неизвестно, что было у них на уме, но явно годы вечной боли, страданий и страха перед людьми брали свое: каждый раз, когда кто-то смел подходить к псам ближе, чем на метр, они рычали, скалились и готовы были броситься вперед. Майкл неоднократно предлагал позвонить в службу отлова, ведь считал зверей опасными для остальных жителей, но госпожа Софи была непреклонна, ведь: «каждая скотина заслуживает жизнь, а если вы не будете насильно лезть к этим бедным животным, то они вас и не тронут». Том, в отличие от других детей, не боялся собак. Однажды Белла даже обнаружила, как мальчик лежал на одном из самых больших и агрессивных псов – судя по всему, местном вожаке. Зверь не рычал, не сопротивлялся и не скидывал с себя самонадеянного пацаненка. Наоборот: он подставлял свое тело с жалкими остатками шерсти под руки Тома, требуя ласки. Малышка тогда очень испугалась за друга, даже умудрилась вырвать кусок старого забора, чтоб с ним побежать на большое чудовище и спасти братика из его лап. Мальчик вовремя поймал ее именно в тот момент, когда пес уже был готов набросится, предупреждающе скаля зубы. Объяснив девочке правила поведения, он аккуратно подставил ее маленькую ручку к морде огромного монстра. Испуганная малышка зажмурилась, ожидая, что сейчас окажется либо полностью проглочена чудовищем, либо отделается всего лишь легкой ампутацией конечности. Но монстр не набросился, он принял ее. Не растерзал, не проглотил, а принял. Позволил даже сесть к нему на спину и прокатиться. Белла в восторге хлопала, то и дело оглядываясь на поддерживающего ее за плечи Тома. Тот шутливо щекотал ее, то и дело повторяя: «а ты не верила!». Первой их обнаружила Софи. Она не стала окликать детей, просто молча стояла и с улыбкой смотрела. А когда на крыльцо вышел зевающий и потягивающийся Майкл, то укоризненно взглянула на него, словно глазами передавала фразу: «я же говорила». Том и стал для Беллы «старшим братиком». Майкла на эту роль она перестала рассматривать из-за того, что слова старшего зачастую оказывались правдивыми лишь наполовину, а иногда и вовсе были одной сплошной ложью. Кому захочется верить дураку и выдумщику, даже если он самый большой и сильный? Тому же наоборот хотелось полностью отдать свою жизнь: мальчик говорил вещи, которые помогали выжить в этом жестоком мире. Под его крылом любая душа могла не беспокоиться, ведь пока кровь пульсировала в его венах, он точно не позволит никому попасть в лапы демонов, что уж говорить о других, более мелких опасностях? Один день Белла запомнила очень хорошо: однажды дети играли у опушки, как обычно – палки вместо мечей, крики и смех, гонки по мокрой траве. Малышка плела венок из одуванчиков, сидя на корточках у старого пня и то и дело щурясь от солнечных брызг. Кто-то случайно задел торчащую ветку – с глухим треском с дерева сорвалось старое осиное гнездо. Оно упало и раскололось о землю, открыв крошечный мир: из щели хлынул гул, похожий на шепот, а затем показался целый рой. Осы взвились, облако звука загородило солнце. Первые из насекомых, раздраженные и растерянные, бросились в сторону детей. Ребята стояли, не осознавая, что произошло, но, когда послышалось громкое возмущенное жужжание, все тут же рванули наутек. Все… Кроме Беллы. Девочка застыла в ступоре, даже в каком-то ужасе: инстинкт самосохранения у нее напрочь отсутствовал, она не понимала, когда следует мчаться прочь. - Беги, Белла, беги! – слышала девочка сквозь пелену страха знакомые крики Тома. Он не подбежал к ней, подлетел, накрыл ее своей потрепанной, несколько раз перешитой курткой и отбросил в сторону. Не успела девочка опомниться, как Эмили подхватила ее под подмышки и потащила прочь, не позволив даже взглянуть на оставшегося наедине с насекомыми Тома. Когда мальчик вернулся из больницы, он, опухший от укусов, не злился на беспомощность Беллы. Том лишь молча сел к ней на кровать и потрепал по щеке. - А если бы тебя искусали? Ты могла бы… Если я говорю «беги» - не замирай от страха! Я не хочу никому из вас опасности. Просто… Поверь мне, Белла. Так и повелось: собаки добрые, потому что Том так сказал; монстров под кроватью нет, ибо Том все проверил; госпожа Кэтрин… Ну, то, что она бестия, знали и без Тома. - Еще раз спрашиваю, вы жрать будете? Хватит пялится на псов, а не то сами же им на корм пойдете! – голос Кэтрин снова вырвал из раздумий. - Да, идем, - Джерри подтолкнул Тома, не желая больше слушать ворчаний монахини. – Быстрее, пока она не завелась. А не то нам эту тарелку с похлебкой на голову перевернут и к твоим любимым собачкам закинут, а там уж и посмотрим, насколько они добрые, когда перед ними еда в чистом виде лежит. Том не ответил. Он бросил последний взгляд на стаю существ, думая, как бы было хорошо сбежать с ними, а после все-таки поддался Джерри и позволил ему себя вести. Люси стояла в тени платана, постукивая пальцами по обветшалому и прогнившему куску забора. Чернушка спустилась с карниза, оперлась о ее ногу и тихо мяукнула, словно задавала вопрос. - Он тот, кого у нас привыкли называть «падалью». Знаешь, почему? Потому что лицемерит. Делает вид, что дружит с Элизабет, чтобы выглядеть лучше в глазах других, а на самом деле боится ее силы и презирает ее. Такая жалкая комбинация трусости и тщеславия легко ломается. Чернушка подставила шею и издала длинное, требовательное «мяу». Люси погладила ее по голове, заверяя саму себя в правоту этого решения. – Элизабет – редкость в этом месте, - в голосе монахини проскользнула странная теплота. – За ней – порядок, правда и какая-то невероятная жестокость. А Том ворует теплые лучи ее света. Такое не прощается. Кошка снова подала голос, более настойчиво, словно ставила подпись на приговор. Тома Обскура недолюбливала с самого его появления в приюте: вонял он псиной, хотя, сказать честно, он в принципе вонял потом, грязью… Да вообще всем подряд, ибо в душ его даже Майкл не мог затащить без драки. Чернушка читала запахи и движения, потому фальшь в притворной улыбке Тома рядом с Элизабет резала ей слух, как скрип ножа по стеклу. Кошка и сама была той еще притворщицей, но, когда кто-то другой промышлял ее стратегией, Обскура раздражалась. Сердце ее также терзала ревность: Элизабет – это не просто ребенок: это порядок, привычка, любимец Люси, а когда кто-то смел что-то отнимать у ее хозяйки, Чернушка соответственно раздражалась. Лояльность к владелице была еще одним слоем. Обскура – не просто животное, а часть мелкой архитектуры приюта, потому, когда Люси вкладывала в кого-то тепло, кошка автоматически охраняла выбранного. Том угрожал этой архитектуре, потому кошачья защита и срабатывала без каких-либо приказов. Ее природа тоже требовала права голоса. Кошки не любят собакоподобные привычки: Том говорил лапами и глазами чужой стаи - слишком прям, слишком настойчив – для Обскуры это был как шорох в ночи, способный разбудить весь дом. Все вместе это собралось в тихое, ледяное отвращение: не ярость, не месть, а холодное решение – держать дистанцию и наблюдать. Чернушке не нужны были объяснения: ей хватало запаха и маленькой тени неуместной улыбки Тома, чтобы отвернуться. - Собаки – честные инструменты, - продолжила Люси, уставившись на свору, бесцельно шатавшуюся вдоль приюта. - Им не нужно объяснять мораль, их нужно лишь направить. Пусть инстинкт завершит то, что человеческая ложь начала. Это будет быстро и чисто. Обскура ответила острым мяуканьем, после которого Люси шагнула в тень, оставив после себя ощущение неизбежности.

***

Мама была теплой. Ее тело было и печкой, и пледом одновременно: мокрая шерсть пахла лесом и молоком, дыхание было ровным и ободряющим. У Мамы не было имени. Она была мамой, солнцем, домом и законом. Том запомнил ритм ее сердца также, как обычные дети запоминали счет. По сердцу Мамы можно было узнать, когда разрешено ворочаться, когда выходить на холод и когда прятаться. Она подставляла Тому нос во время грозы, когда было одиноко и страшно, прижимала к себе, когда ночи становились слишком громкими, учила кусочкам тихой собачьей речи – качанию головой, прихлопу лапой… Хотела еще научить вилянию хвостом, но у ее приемного сыночка его не оказалось, потому пришлось отказаться от этого. Их маленькая стая была домом и школой одновременно. Здесь, в темном вольере, полном старых, местами порванных тряпок, служивших лежанками, и собачьего лая, Том чувствовал себя в безопасности, ведь именно тут он был согрет и понят. Помимо Мамы были и «Другие». Двуногие, высокие, пахнущие странно. Они приходили редко, но Мама все равно учила: на них нужно смотреть исподлобья, не подходить, если из их пастей вырывается что-то похожее на рев, и показывать клыки, если тянут руки. «Других» было двое. Как бы сильно Том не старался не заострять на них внимания, все равно образы въелись в самую подкорку его сознания. Женщина, бледная, как гриб-поганка. Она приходила чаще всего, сидела на камне напротив вольера и бормотала что-то бессвязное, бесконечно ломая и разгибая тонкие пальцы. Её глаза смотрели сквозь Тома, куда-то в пустоту. Пахла женщина потом, немытой кожей и чем-то горьким, словно старая, умирающая трава. Иногда она всхлипывала и звала кого-то по имени, но Том не отзывался – не знал, что зовут его, того самого ребенка, которого она когда-то родила, а теперь и вовсе почти перестала узнавать. Помимо нее приходил мужчина, угрюмый и молчаливый, как скала. Раз в неделю он приносил ведро вонючих помоев и вываливал их в грязные миски. Мужчина никогда не смотрел на щенков прямо, его взгляд был пустым и скользящим. Он пах холодом, железом, перегаром. Этот «другой» был как стихия: предсказуемый и безразличный. Эти двое были просто частью пейзажа, как провалившаяся крыша или кривое дерево. Мама учила: не подходить близко к тем, кто пахнет гнилью и болью слишком сильно. Они не опасны, они просто ничто. Однажды все изменилось. Мужчина пришел не один. С ним была абсолютно неизвестная пара «других» - они пахли иначе: не гнилью, не болью, не отчаянием, а дорожной пылью, грубой тканью и сдержанной человеческой печалью, почти невидимой в их внешнем виде. Смотрели пришедшие на Тома пристально, глаза их – холодные и безразличные стекляшки- пронзали хуже любых острых клыков. Женщина из пары присела перед решеткой вольера и протянула руку непонятному существу, смутно напоминающему человеческого ребенка. Именно в этот момент и появилась Поганка, которая, увидев эту картину, заорала. Крик ее был пронзительным, полным дикого, безумного ужаса, смешанного с яростью, от которой даже бесстрашная стая вскочила и зарычала. - Не трогай! – выкрикивала ненормальная. – Он не твой! Он мой… Мой песик… Мой мальчик… Она сделала несколько шагов вперед, ее руки дрожали. Мужчина оттащил ее, что-то бормоча сквозь зубы. Воздух наполнился запахом чего-то нехорошего. Мужчина из новой пары тоже протянул руку – не к Тому, к сумасшедшей, будто хотел ее успокоить. Это действие Мама расценила, как атаку. Все произошло в мгновение. Глубокий, гортанный рык, которого Том никогда раньше не слышал, вырывался из пасти матери. Она не просто встала – она метнулась вперед, превратившись из мягкого облака шерсти в свирепую тень. Мама встала между Томом и «другими», все ее мускулы были натянуты струной, светлая шерсть на загривке стояла дыбом, а рот был растянут в оскале, показывая чужакам смертоносные клыки. Она не нападала, просто создавала своим телом необходимую стену. Ее рык не требовал – он обещал. Обещал разорвать каждого, кто дотронется до ее щенка. Мир застыл. Сумасшедшая «другая» молчала, угрюмый мужчина замер, а чужаки отпрянули, бледные от страха. Мама снова зарычала: «Он – мой. Моя шерсть, мой запах, моя жизнь. Мой детеныш. Тронете – убью». Они не тронули. Мать, поняв, что опасность миновала, все еще тихо рыча толкнула Тома мордой в глубь вольера к теплому облаку братьев и сестер. Угроза миновала, чужаки ушли, а бледная женщина, постояв напротив решетки еще немного, безумно захохотала и рванула прочь. Том прижался к теплому, все еще настороженно вздымающемуся боку мамы, вдыхая знакомый запах дождя, травы и тепла. Мама защитила. Мама – безопасность. Мама – закон.

А потом пришли те, кто принес с собой Гром. Это был другой день, хмурый и ветренный. Эти «Другие» пришли не с печалью, а с решимостью. Они пахли металлом, опасностью и чем-то химически-чистым, что перебивало все запахи мира. Их было много. У одного в руках была длинная, тонкая палка, от которой тянуло холодом и смертью. Том не знал слова «ружье», Он знал лишь то, что эта вещь – зло. Стая завыла от тревоги. Мама встала впереди, низко опустив голову, поджав хвост. Она не бросалась вперед, лишь стояла на своей земле, охраняя вольер, где прятались ее детеныши. Один из «Других» крикнул что-то и бросил тяжелый камень угодив Маме в бок. Она взвизгнула то ли от боли, то ли от ярости, после чего сделала то, что диктовал инстинкт. Мама рванула вперед, не чтоб укусить, чтобы прогнать, чтобы показать, что ее территория неприкосновенна. Это была ее единственная ошибка за всю собачью жизнь. Человек с длиной палкой молча поднял ее. Раздался щелчок. Потом… ГРОМ. Он был таким, каким Том представить себе не мог в самом страшном кошмаре. Гром не звучал, он бил по ушам, по груди, по всему миру сразу. На мгновение Том ослеп и оглох. Когда мир вернулся, то в нем появилась огромная трещина. Мама не упала сразу. Она сделала еще полшага. Ее тело, такое сильное, такое теплое, такое родное, странно дернулась. Потом лапы подкосились. Она грузно осела на землю. Из дыры в ее боку, маленькой и аккуратной, хлынул темный, горячий ручей. Мама больше не пахла дождем и травой. Она пахла железом и смертью. Том выскочил из укрытия, подбежал к ней, тыкался носом в ее шею, скулил, лизал ее морду. Мама с трудом приподняла мохнатую голову. Она не заворчала, лишь попыталась в последний раз лизнуть Тома, но не смогла. С тяжестью Мама окончательно рухнула на землю. Её глаза были открыты, но не смотрели на сына. Они смотрели куда-то далеко, где не было ни Грома, ни боли, ни «Других». Теплая шерсть под ладонями Тома быстро становилась холодной и мокрой. Мальчик услышал шаги, крики, но они доносились словно сквозь толстую стену. Кто-то грубо схватил его сзади, оторвал от тела Мамы. Том выл, царапался, пытался кусаться, но его закутали в колючую ткань и что-то вкололи. Последнее, что увидел мальчик, прежде чем его веки отяжелели, ее тело на пыльной земле. Оно больше не было Мамой. Оно было просто предметом, тушей, брошенной у забора. Рядом стоял человек с длинной палкой, откуда шел дым. Мама была теплой. А этот мир оказался ледяным, громким и несправедливым. Первая, самая важная человеческая правда, въевшаяся в разум Тома, была не о любви, а о потере. Самые сильные стены могут рухнуть от одного Грома. Самое сильное сердце может остановить одна маленькая свинцовая точка из далекой, холодной руки.

***

Капли жирного супа стекали по лицу Тома, капая на черную, и без того помотанную временем футболку и серые, порванные на краях, шорты. Досталось также и темным волосам, с которых мерзкая жижа стекала и на тарелку, и на одежду, и на голые колени. Пара разварившихся чуть ли не до состояния муки макарон также оказалась на голове Тома, заставляя его выглядеть еще более комично. Неловко пытаясь оттереться, паренек опустил глаза. В тарелке хрючева, а иначе этот суп было не назвать, красовался синий попрыгунчик Майкла. Весь испачканный в жире, мячик издевательски поблескивал, отражая свет летнего солнца, что все-таки решилось взойти над приютом. Переваренная или пережаренная, а может и все вместе, морковка прилипла к попрыгунчику, образуя зрачок, а сама тарелка, в которой безделушка оказалась точно посередине, превратилась нечто похожее на глаз, пялящийся прямо в душу Тома. Мальчик молча моргнул и поднял голову, надеясь вновь увидеть печальные лица, полные скорби, в которых не должно быть места веселью. Том не понимал, как можно улыбаться, когда твои… Почти что родственники погибли, тем более если это было совсем недавно, всего лишь неделю назад? Он скорбел по своей матери несколько лет, и до сих пор продолжает. Том всегда считал, что после чьей-то смерти жизнь должна остановиться минимум на год, все должны ходить, опустив головы, и молиться каждый раз, когда слышат имена ушедших. Еще лучше, если начинаешь рыдать сразу после одного лишь упоминания о мертвом, тогда близкий понимает, что ты его не забыл, и защищает тебя с того света. Ну, так говорила Мама. Они не печалились. Нет, они не то, что не печалились, они смеялись, веселились, продолжали жить так, как жили раньше, словно два пустых стула сейчас не имели абсолютно никакого значения! Майкл рассказывал анекдоты про Шекспира, которые вычитал в какой-то толстой книге с названием вроде: «Смешные каламбуры и шутки со всего света!!! Гости обхохочутся!!!!». Сидящий рядом с ним Джерри весь раскраснелся и чуть ли не подыхал со смеху, а Эмили, хоть и сидела поодаль, ближе к Тому, прикусила губы, чтоб не разразиться хохотом вместе с мальчиками. Мику с кем-то яростно спорила по переписке и явно выигрывала, ибо на лице ее красовалась ухмылка. Мишель демонстрировала Белле свои навыки лепки роз из хлебного мякиша, выходило у нее, кстати, довольно неплохо. Дурочка, в свою очередь, спокойно доедала суп. Ей, кажется, было абсолютно все равно на происходящее, Элизабет находилась в своем мире, ну, как всегда. Жизнь – наглая и жестокая – била ключом. Все словно забыли про трагедию, словно Джимми и Кэти… Никогда не существовало. Том встал и ударил кулаками по столу так, что стаканы, тарелки и прочая столовая дребень зазвенела, привлекая внимание всех. Смех и разговоры тут же стихли, хлебная роза выпала из хрупких, дрожащих рук Мишель. Госпожа Кэтрин лишь приподняла бровь, отвлекшись от газеты со сканвордом, на первой и главной странице которой сияла огромная надпись: «двое детей из приюта святой Розалинды трагически погибли…». Монахиня лишь обвела взглядом затихших детей, закатила глаза и вернулась к разгадыванию. - Что вы делаете? – тихо, опасно произнес Том. Голос его разлетелся по всей столовой, а может даже по всему приюту. - Том… Расслабься! – неловко подал голос Майкл, увидев свой попрыгунчик в тарелке мальчика и решив, что дело в нем. – Прости, я правда не глядя его кинул. Клянусь своим глазом, я отстираю все жирные пятна с твоей одежды… - Заткнись! – Том снова ударил кулаками по столу, отчего присутствующие опять вздрогнули. – Они умерли. Их больше нет! А вы… Вы… Он заглядывал в лица каждому, ища хоть каплю понимания, того же ужаса, что сковывал его изнутри. Дети неловко перешептывались. Их смущало, что кто-то напоминает о том, о чем все негласно решили попробовать забыть.  - Том, мы все прекрасно понимаем, - начала Мику, оторвавшись от экрана телефона. – Не можем же мы вечно ходить, как на похоронах. - МОЖЕМ! – голос Тома сорвался, превратившись в животный крик. – Можно просто сидеть! Молчать! Можно не… Смеяться! Они еще даже не начали гнить, а вам уже все равно! В его крике было что-то дикое, недетское, заставившее остальных съежится. Не злость, не ярость, скорбь. Том снова оглядел лица каждого, пытаясь понять, догадываются ли они о его чувствах, но остальные не понимали. - Том, - послышался тихий, но твердый голос Дурочки. Мальчик обернулся и тут же неловко отпрянул. Она стояла прямо рядом с ним. Неизвестно, когда Элизабет вообще успела подняться со своего места, почему сделала это так тихо и незаметно, что даже всегда чуткий Том не обратил внимания. Ее лицо было бледным, на глазах – следы невыплаканных слез. Такая милосердная, такая добрая… и этим и раздражающая. Снова незнакомый запах окутал Тома, отчего мальчик презрительно фыркнул. - Том… Перестань, пожалуйста, - неловка продолжила Элизабет. Ее голос дрожал. – Мы все скорбим. Просто… По-разному. Может, теперь им действительно лучше? - Что ты несешь?! - Том сделал шаг вперед, сжав руки в кулаки. - Я в том смысле… В Раю. На небесах. Может быть… - она запнулась, ища правильные слова. – Может быть, за ними присмотрит твоя мама? Ну, ты говоришь о ней иногда во сне. Майкл рассказывал. Она ведь была доброй к тебе, значит, и к ним будет! Уверена, у нее очень теплые и нежные руки, а волосы пушистые, словно… Словно одуванчик! С ней Джимми и Кэти будет не страшно. Она сказала это так наивно, с такой искренней добротой и верой в сказку, что у некоторых детей на лицах невольно засияла тень надежды. Дурочка пыталась залатать дыру в реальности выдумкой, предложить всем, а Тому в первую очередь, утешение. Мальчик замер. Он смотрел на нее, в глазах было чистое недоумение. Потом это чувство стало заплывать чем-то липким и темным, как деготь. Дурочка не просто говорила глупости. Она посмела упомянуть единственное светлое, что было у него когда-то было – тепло, защита, шерсть, пахнущая жизнью – и лепила из этого какую-то жалкую икону, открытку с радугой и облаками. Тупица посмела превратить Маму, которая так самоотверженно металась между ним и ружьем, в какую-то небесную няньку! - Мою Маму… - Том запнулся, не в силах сказать «застрелили» перед всеми этими непонимающими лицами. – Моя мама умерла. Ее нет. Нигде. Ни на каком свете. Она исчезла. Как Джимми и Кэти. Они тоже исчезли навсегда. Никто за ними не присмотрит. Никто не согреет. Там только пустота. Понимаешь? ПУ-СТО-ТА! Том сорвался на крик, его тело содрогалось от бессильной ярости. Он просто хотел вбить в ее светлую голову хоть крупицу своей правды. Элизабет отпрянула, ее глаза заблестели, но она не плакала. Девочка не понимала причины ярости друга. Она видела только то, что ее доброту швыряют обратно в грязь. В отчаянии, желая хоть как-то исправить ситуацию, Элизабет потянула к Тому руку, желая коснуться его плеча, дабы успокоить. - Том, успокойся, я просто… Удар был резким, почти рефлекторным. Звук – сухой и негромкий – прозвучал, как выстрел в воцарившейся тишине. Элизабет не отдернулась, даже не вскрикнула. Она лишь молча прижала тонкую руку к покрасневшей и ноющей щеке. В ее глазах не было ни шока, ни обиды, ни непонимания, лишь констатация факта: больно. Остальные, кажется, даже и не поняли, что произошло. Просто молчали и пялились на стоящих, ожидая развязки. Кэтрин лишь украдкой выглянула из-за газеты, хихикнула, а после тут же вновь скрыла лицо. Том стоял, глядя сперва на свою ладонь, а затем на лицо Элизабет. Вся буря внутри тут же улеглась, оставив после себя лишь чувство пустоты и стыда. Мальчик не сказал ни слова. Развернулся и выбежал из столовой, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла. За ним осталась лишь гробовая тишина, растерянные взгляды детей и застывшая Элизабет. - Кэтрин, какого черта? – первым оправился Майкл. – Если бы удар нанесла Элизабет, вы бы ее наказали, а к Тому не применяете абсолютно никаких мер! - Ага, - небрежно бросила Кэтрин. – Еще раз обратишься ко мне без «госпожа» - выпорю. Или еще лучше, заставлю по заброшенной дороге дойти до Витриоля. Босиком. - Во-первых, по всем правилам мы должны называть вас с Софи «сестрами». Во-вторых, мы все знаем, что вы ее недолюбливаете, но не настолько же ясно это показывать! - Угу. Майкл махнул рукой, поняв, что спорить бесполезно. Элизабет молча повернула голову к окну и замерла. Глаза ее расширились от первобытного ужаса. Дурочка отшатнулась и повалилась на пол. - Там собаки, - тихо произнесла она. – С окровавленными мордами. Майкл приподнял бровь и подошел к окну. Остальные, заинтересованные неожиданным заявлением, вскочили из-за своих мест, толкая друг друга и стремясь увидеть эту картину. Всяких интересных событий в приюте почти не происходило, потому хотелось увидеть хоть что-то. Двор был абсолютно пуст. Дети разочаровано вздохнули, отходя от окна и ругая Дурочку с ее треклятыми галлюцинациями. - Элизабет… Там нет собак. Сходи… - вспомнив, от таблеток состояние Элизабет становится только хуже, Майкл неловко закашлялся, глазом ища альтернативу. - Воды попей, у тебя снова глюки. - Нет, я их вижу! Вот же, вот! – Элизабет вскочила, подбежала к окну и стала тыкать пальцем в стекло. Поняв, что ей никто не верит, Дурочка махнула рукой и разочаровано скрылась за дверью. - Не обращай внимания, Майкл, она больная. Сплоченная группа, чья верность куплена лаской и мясом… Пять букв третья «о», - послышался задумчивый голос Кэтрин, которая все еще сидела в кресле, абсолютно не обращая внимание на происходящее. - Свора, - небрежно бросил Майкл, проходя мимо нее. Он сам не понял, откуда знал ответ. - Подходит… что, наконец-то парочку умных слов выучил? Майкл не ответил. Он резко схватился за голову и оперся о дверной косяк. - Ты в порядке? – Мику быстро встала со своего места, чтоб помочь в случае чего. Майкл жестом приказал ей сесть обратно. Снова это предчувствие. Что-то плохое должно произойти… Но что?

***

Том сидел на земле, прислонившись спиной к гниющим доскам и уткнувшись носом в колени. Его плечи дрожали, но сам мальчик не плакал. Том и сам не понимал, стыдится он того, что сделал, или все было правильно? Если бы Тупица не несла полный бред, он бы ее и не ударил! Но с другой стороны… Она ведь не говорила ничего ужасного. Глупого да, но все же… Кто-то потрепал Тома по спутанным черным волосам. Мальчик сморщился и поднял голову, чуть оскалившись и готовясь грубо оттолкнуть. Это была Белла. Маленькая ручка ее нежно, что обычно не свойственно детям ее возраста, гладила братика по голове. Не боясь запачкать красное платьишко с вылинявшими цветочками, она села рядом с Томом на землю, заглядывая своими любопытными серыми глазенками в душу. - Майкл говорил, что у Джимми и Кэти теперь есть крылья, они летают и едят сладкую вату из облаков, - начала трещать Белла. – Это правда? - Майкл много чего говорил, - пробормотал Том, отвернувшись от сестренки. – Он умеет плести из воздуха кружева. - Как это? – не поняла Белла. Она неловко представила Майкла с вязальными спицами, как у бабушки. Представила, как он достает из воздуха белую нить и быстро-быстро начинает работать. - Забудь, - Том, вспомнив, что Белла еще слишком маленькая для понимания фразеологизмов, отмахнулся. - А ты что думаешь? - Я думаю, когда кто-то уходит, его больше нет, - чуть помолчав все же ответил Том. – Нигде. Но о нем можно помнить. Всё. Конец мысли. - Это грустно, - Белла придвинулась ближе, тронув Тома за руку. - Да. Грустно. - А ты откуда все знаешь? Ты словно старше всех, даже Майкла! У тебя глаза… Как у ворон за окном кухни. Всевидящее, - Белла неловко дернула Тома за рукав, требуя, чтоб он взглянул на нее. - Я не старше. Я просто… Жил раньше в другой истории, - по лицу Тома еле заметно пробежала судорога. - В какой? Том откинул голову назад и задумчиво уставился на плывущее над ними облака. - Ты слишком маленькая, чтоб это понять. - Не маленькая! Расскажи, пожалуйста! Том молчал. Через минуту он вздохнул и потрепал Беллу по голове, чуть улыбнувшись. - Жил-был на свете один щенок… - начал мальчик, вспоминая, как обычно свои истории начинал Майкл. - Я же сказала, я не маленькая! – Белла обиженно надулась. – Не надо мне твоих… - Щенок жил не в конуре и не на коврике, - Том прижал палец к губам Беллы, приказав ей молчать. – Открывая глаза, он видел над собой небо, а рядом – теплую, пахнущую дождем шерсть. Это была его Мама. И была вся его стая. Они учили щенка не буквам, а запахам. Не словам, а звукам ветра по траве. Их законы были просты: свой – безопасно, чужой – опасно. Держаться вместе… Греть друг друга… Голос Тома оборвался. Он сжал руки в кулаки, не зная, как продолжить историю, чтоб Белла поняла. Мальчик обернулся к сестренке. Она с любопытством пялила на него в ответ, не понимая, почему братик замолчал. - А потом пришли Дру… Люди с железом и сетями. И с ними пришел Гром, который бьет в уши и душу. Стаю… Увели. Маму щенка… Отправили на радугу. А его, щенка, забрали в… Другое Место. Огромное, белое… И знаешь, что самое страшное? Ничем не пахнущее. Нет ничего страшнее для собаки, чем не запах ничего. - А как пахнет ничего? - В том-то и дело, что никак… Ну… Я не знаю, как описать этот запах. Его нет, Белла, просто нет. Вот… Что ты чувствуешь, когда у тебя закладывает носик? - Ничего. - Вот примерно так этот запах и ощущался… - То есть, ничего пахнет заложенным носом? – Белла непонимающе захлопала глазенками. Том устало вздохнул и продолжил свое повествование. Белла тут же забыла про свой вопрос и навострила ушки. - Место это называли «реабилитационный центр» … - Реаби… Что? - Место, где из тебя пытаются сделать кого-то другого, - быстро пояснил Том. - Щенка засовывали в клетку с ровными стенами и называли это «комнатой». Заставляли ходить на задних лапах, пока передние не немели он непривычной ноши тела. Кормили с ложки безвкусной массой… - Как у нас в приюте? - Как у нас в приюте, не перебивай. Так вот, кормили безвкусной массой и запрещали нюхать пищу. На шею надевали удавку из ткани… - Том невольно потянулся к своей шее и почесал ее. – И требовали сидеть смирно, глядя в точку на стене, пока все внутри не начинало выть от бессилия. Пальцы Тома впились в его голень. Мальчик опустил голову, говоря теперь не Белле, а той самой белой стене в своем сознании. - Они тыкали в него пальцами и говорили: «Это – стол. Скажи: стол». А для щенка это был четырехногий зверь. «Это – господин Кибер. Улыбнись господину Киберу» … А щенок чувствовал от этого человека запах пота и чего-то хищного… Они пытались содрать с щенка шерсть звуками, выгладить инстинкты правилами, вырвать клыки и вставить на их место улыбку. Они думали, что смогут сделать из собаки человека… Но они лишь замуровали того щенка живьем в темницу приличий… Том замолчал. Дыхание его чуть участилось. Мальчик резко дернулся, услышав, как где-то за калиткой приюта лает собака. - Щенку… Было одиноко? – тихо спросила Белла, прижавшись к Тому, ибо тоже испугалась лая. Ее голосок звенел, как тонкое стеклышко в этой тишине. - Одиноко – это когда никого нет, даже тебя самого. А этот щенок был, и был он замурован. Он слышал, как под полом стучит его собственное, дикое сердце, пытаясь пробиться сквозь бетон. И ждал. Каждую ночь ждал, что стены рассыплются, он услышит знакомый зов и почувствует под лапами землю, а не линолеум. - И он услышал? Том молча покачал головой, потрепав Беллу по волосам. В этом его жесте словно была сосредоточена вся тяжесть мира. - Нет, стены не рассыпались. Они стали только прочнее. Поле заросло, зов… стих. Остался только этот двор. И этот забор. И запах этой… похлебки. Белла молчала. Она не до конца понимала аллегорию, но ее детское, незамутненное сердце сжималось от тоски, звучащей в его голосе. Она видела не метафору, а живого щенка в белой клетке. Белла еще сильнее прижалась к Тому, вставив ему в волосы травинку. - Я бы нашла этого щеночка… И эту клетку. Дала бы малышу мою фланелевую тряпочку… Она же сгодиться, как ошейник? Тряпочка мягкая очень, правда! А еще я пела бы щенку песенки. Не выдуманные, как у Майкла, а настоящие. Тихие. Том положил подбородок ей на макушку. Слабая улыбка появилась на его лицо. - Он бы… Ну, щенок… Спрятал бы эту тряпочку в самое безопасное место. Глубоко. Где правила и сети не достают. И слушал бы твои песни… Они бы пахли правдой. На макушку Беллы упала капля. Она растерянно подняла голову. - Дождик, что ли, начинается? Том отвернулся, быстро смахивая след от слезы на своей щеке. - Дождик… - неловко подтвердил мальчик, стараясь, чтоб голос не дрожал. - Совсем маленький, грибной… - Том! – из-за угла показалась Эмили. Она не бежала, не шаркала, а шла ровно и целеустремленно, словно проверяя территорию. Ее руки были сцеплены за спиной, взгляд холодный и оценивающий. Девочка остановилась перед Беллой и Томом, заслонив собой солнце. Былой Эмили, дрожащей от каждого слова и постоянно извиняющейся перед всеми, словно и вовсе не было – остался лишь суровый дрессировщик. – Встань. Том не вздрогнул, но его рука опустилась с головы Беллы. Он привык к этому тону, лишенному детских интонаций. Мышцы на спине мальчика напряглись, но он продолжил четко смотреть куда-то вперед перед собой, хотя глубоко внутри все его существо дрожало перед ней. Белла сглотнула и неловко спряталась за братиком. Она неоднократно видела Эмили такой и каждый раз боялась. - Ты должен извиниться перед Элизабет, - продолжила Эмили. В ее тоне не было ни капли сочувствия к пострадавшей, только власть. – Сегодня после ужина. При всех. Скажешь, что был не прав, потерял контроль. Что такое больше не повториться. Белла съежилась, чувствуя, как теплый Том уходит, а на его место встает кто-то напряженный и податливый. Малышка неловко подняла голову. Тут же она встретилась с холодным взглядом Эмили, резко превратившейся из привычной извинялки в жестокую дрессировщицу, пялящуюся на провинившееся животное. Девочка молчала, но по одному лишь ее убийственному взгляду Белла все поняла. Она неловко отступила от Тома и быстро ускакала куда подальше, дабы не попасть под горячую руку. Эмили снова повернулась к Тому, нахмурив свои тонкие брови. - Ты слышал меня? – голос ее стал острее, в нем появились стальные нотки. Она схватила Тома за волосы и заставила посмотреть в свои зеленые глаза. – Ты не животное, чтобы не понимать последствий. Или ты снова хочешь, чтобы все увидели в тебе того дикого пса? Извиняешься. Это не просьба! - Эмили, но ты сама слышала, она… - начал защищаться Том, но получил лишь пощечину. - Я знаю, что она тупица. Самая огромная дура из тех, кого я лицезрела в своей жизни. Те толстосумы меркнут, по сравнению с ней, - холодно выдавила сквозь стиснутые зубы Эмили. – И этим она и хороша. Эта идиотка все для нас сделает, лишь бы мы продолжили оставаться ей друзьями. Она с легкостью может принять все наши провалы на себя и получить наказание. Вот так Тупица понимает слово «дружба». Бедная, до нее так и не дошло, что здесь ее вера в радугу и цветочки обрывается. Если из-за тебя все это разрушиться, поверь, я сделаю так, что ты окажешься на ее месте. Эмили толкнула Тома. Она бросила на него последний презренный взгляд, после чего молча пошла прочь. Как только лучи солнца упали ей на лицо, Том заметил, как она поменялась: острый взгляд исчез, приняв более жалкий, жалобный вид, на лице появилась неловкая улыбка, а поза стала неуверенной и сгорбленной – совсем не похожей на горделивую позу диктатора, что ранее стоял перед ним. Том вздохнул и отчаянно пнул доски. Все еще лежащее на них ружье с грохотом упало на землю, громко щелкнув. Мальчик отпрыгнул, но, поняв, что ничего не поменялось, облегченно выдохнул. Аккуратно носком башмака он перенаправил дуло ружья в противоположную от себя сторону, после снова сел на землю, браня себя за то, что не видел подвохов в Эмили раньше, а также частично за страх перед бесполезным оружием. - Как бы я хотел вновь быть свободным, не зависеть от правил, людей, места, - мальчик всхлипнул, но тут же ущипнул себя за руку, стараясь не дать волю эмоциям. – Не хочу быть человеком. Ни капли быть человеком… Не здорово. - Что ты там себе бубнишь? Том вздрогнул и быстро обернулся. С грохотом рядом с ним упало старое, ржавое и погнутое ведро. Ударившись о землю, оно издало такой пронзительный звон, что мальчик зажмурился. Кэтрин сверила его взглядом, ухмыльнувшись. - Смотрите, какой неженка нашелся. Чуть ведро скрипит – сразу ушки закрывает! – она передразнила Тома. – Мне вода для цветов нужна, раз уж все равно сидишь и херней маешься, смотайся к колодцу за ней. - Почему бы просто не набрать из-под крана? – тихо прошептал мальчик, потупив глаза. - Ишь какой! Это все равно, что я скажу тебе жрать собственное дерьмо из унитаза, понравится? – Кэтрин хмыкнула. – Моим цветочкам хорошая вода нужна, она в колодце. Иди и принеси. - Насчет нормальности воды оттуда я бы поспорил… - пробубнил себе под нос Том. - Чего? - Да, иду… - Том схватил ведро и постарался как можно быстрее удалиться. - То-то же! – Кэтрин хмыкнула и скрылась из виду. - Я так и не понял, чем вода из колодца отличается от воды из-под крана… - тихо бормотал Том больше для самого себя. – И сравнение ее мне непонятно… Какая разница цветам, какую воду поглощать? Вода везде вода… Заботится о этих цветах больше, чем о людях, мымра.

***

Скрип металлической рукоятки раскатывался по лесу, заставляя каждое живое сущесво в радиусе километра бежать и прятаться во все возможные норы. По лицу Тома стекал пот, капая в ненавистное ведро. Спина ныла, плечи гудели, ладони саднило, но это все была привычная боль – не в первый раз паренька сюда отправляли. Колодец по какой-то причине находился в лесу за приютом. Идти хоть и было не далеко, всего лишь десять минут, но в любом случае таскаться туда-сюда никому из детей особо не хотелось. Колодец был старый, местами поросший мхом и еще черт знает какими растениями. Рукоятка его то и дело отваливалась, цепь, держащая ведро, обрывалась, а фундамент при одном неловком действии легко мог покоситься. Софи говорила, что вода в колодце отличается от прочей тем, что она святая, мол, кто-то там когда-то там освятил ее и теперь водица обладает различными свойствами. Раньше, со слов Майкла, рядом даже стояла икона, но никто из ныне живущих в приюте детей ее не застал: лет десять назад какой-то добрый человек, приехавший набрать водички, благополучно прикарманил артефакт себе. Том, да и другие дети, воде не шибко доверяли. Особенно после того дня, когда Майкл и Джерри, вооружившись найденным где-то магнитом, вылавливали из колодца различные предметы: три ведра, старые плоскогубцы, кочерга, бесчисленное количество гвоздей… и труп крота. Попался он вообще совершенно случайно – Майкл выудил одно из ведер, смеясь и шутя, что так они с Джерри рано или поздно вытащат мертвое тело. Только здоровяк собирался слить воду обратно в колодец, как младший его остановил, заметив что-то странное внутри. Когда на траву выпало нечто мокрое, пушистое и раздутое, Майкл и Джерри переглянулись. С секунду они молчали, после чего почти одновременно рванули к кустам и там знатно опустошили содержимое своих желудков. В принципе, такой исход был неудивителен, учитывая, что буквально утром ребята преспокойно попивали эту воду. После такого к колодцу почти перестали ходить, ну, разве что Кэтрин иногда отправляла туда сирот просто чтоб поиздеваться, другого объяснения Том найти не мог. Из тьмы показалось тяжелое, облепленное слизью, полное ледяной воды ведро. Том вытащил его и поставил на край сруба. Вода внутри колыхалась, отражая голубое небо и кусочек лица мальчика – темного, чужого, смотрящего откуда-то из глубины бездны, куда Том совсем недавно заглядывал. Он перелил все в свое погнутое ведро. Оно сразу отяжелело, прильнуло к земле, перестало быть помятым мусором. Теперь это была ноша. Теперь это был долг. Пыхтя, Том схватился за ручку обеими руками и попытался оторвать ведро от земли. Вода плеснула через край, намочив башмаки и носки Тома ледяными брызгами. - Тьфу! – Том раздраженно фыркнул, поставил проклятое ведро на землю и сел, начав снимать с себя промокшие атрибуты. – За что мне все это… Будь тут Джимми… - мальчик замолк. Ни Джимми, ни Кэти, ни Мамы нет, и больше никогда не будет. Давно пора смириться с этим, давно пора принять это точно также, как приняли другие дети. Том такого не хотел. Мальчик считал, что чем быстрее он отпустит погибших, тем скорее они исчезнут, превратятся в пыль. Он не должен этого допустить. Том попытался взять в одну руку башмаки с носками, а другой хотя бы оторвать ведро от земли. Вот Майкл мог с легкостью взять в одну руку Беллу, в другую госпожу Софи, и ходить с ними, не чувствуя никакого дискомфорта. Глаза Тома сверкали каждый раз, когда старший это делал. Он поклялся в будущем стать таким же сильным, но пока даже ведро с водой одной рукой поднять не мог. Том обреченно вздохнул, встряхнул покрасневшую от усилий руку и бросил несчастные башмаки на землю. Все же, ведро для госпожи Кэтрин было важнее какой-то там обуви. Босые ноги впервые за долгое время чувствовали каждую травинку, каждую песчинку. Том закрыл глаза, отдавшись этому прекрасному чувству – блаженство. По пальцам бегали муравьи, цветок одуванчика нежно гладил щиколотки, а в пятку впился острый камень. Мальчик не двигался, не стремился избавиться от дискомфорта даже тогда, когда кто-то из недовольных насекомых укусил его. Как же давно это было. Как же давно Мама своей большой мордой открывала щеколду, держащую дверь вольера, дабы вывести детенышей на прогулку… Как же давно Том резвился с другими щенками на поляне… Как же… Как же… Лес дышал. По-настоящему дышал живым, сложным дыханием, в котором перемешался горьковатый запах коры и едва уловимый след какого-то зверя. Том втянул воздух. Ноздри затрепетали сами собой, абсолютно без воли мальчика. Здесь не пахло людьми. Совсем. Том открыл глаза и быстро огляделся, проверяя, точно ли нет рядом никого из его новой стаи. Убедившись, что все чисто, мальчик неловко сглотнул и облизнул засохшие губы. Сердце билось чаще от щемящего, забытого чувства, которое нельзя было описать словами, их просто не существовало. Щеночек огляделся еще раз, точно убеждаясь, что один. Медленно и неуверенно он открыл рот, попробовав издать тихое: «гав». Вышло хрипло, почти неслышно. Отвыкшее горло не слушалось, мышцы свело судорогой – слишком много лет прошло с тех пор, как Том мог позволить себе это. Слишком уж много запретов въелось в кожу. Том снова огляделся по сторонам – пусто. Он попробовал еще раз. Громче. Чище. «Гав». Шепот пробежал эхом по лесу, что очень обрадовало мальчика. Это был не просто звук. Это был ключ. Код доступа к тому, кем он был до попадания в это ненавистное место к этой нелюбимой стае. Том оглянулся на ведро с водой, на серые стены вдалеке. И принял решение. Медленно, с трудом преодолевая сопротивление выученных за годы правил, он опустился на колени, потом на четвереньки. Ладони уперлись в мокрую, холодную землю, пальцы инстинктивно растопырились, впились в подстилку из листьев и хвои. Колени приняли вес тела, забытый, непривычный, неудобный. В пояснице заныло – человеческое тело явно было не создано для такого. Но стоило голове опустится ниже, а носу оказаться на одном уровне с каким-то кустом, миру будто переключили резкость. Запахи ударили в ноздри с такой силой, что у Тома потемнело в глазах. Плесень, грибница, моча лисы, оставленная у сосны примерно дня три назад, муравьиная кислота, дождевые червяки под слоем земли – все это закружилось в бешенном хороводе, переполняя отвыкший от подобного мозг информацией. Том принюхивался, поворачивал голову, сканируя пространство. Спина прогнулась естественнее, боль в мышцах утихла. Мальчик почти забыл, как это – чувствовать землю четырьмя конечностями. Какого это – быть ближе. В горле защипало, а после оттуда вырвался долгий, счастливый скулеж. Том быстро повалился всем телом на землю и принялся валяться в грязи, счастливо махая руками и ногами, как тогда, с Мамой, со СВОЕЙ стаей. Он быстро потянулся, чтоб сорвать с себя одежду – оковы, сдерживающие остатки человечности. Последний шаг к свободе… Последнее действие, и Том сбежит от этой ненавистной стае, примкнет к бродячим собакам и будет счастлив... Последний шанс… Том поднял глаза и испуганно отшатнулся, увидев ее. Кошка сидела на поваленном стволе в десяти шагах, молча пялясь на Тома. Черная, как смоль, с густой шерстью, впитывающей солнечный свет и не отражающей ни блика. Ее глаза – зеленые, немигающие – горели в тени ствола, как два уголька, в которых тлел древний, нечеловеческий ум. Мальчик испуганно замер, быстро вскочил на ноги и принялся отряхиваться. Только сейчас он понял, как же болит его тело: покусанные муравьями ступни ныли, колени и локти были содраны о землю, а в нос забилась земля и дорожная пыль. Том с трудом подавлял желание рвануть за кошкой, как это делали обычно в его стае другие псы. Кровь прилила к лицу. Кожа, уши, предательски вспотевшие ладони – все горело. Стыд. Тяжелый, липкий, всепоглощающий стыд накрыл Тома. - Чернушка! Ты не думай… Я не какой-то там… Пес. Я просто… Просто… Кошка молчала. Что она вообще могла ответить? Только что перед ней был жалкий, нелепый, ползающий на карачках человечишка с высунутым языком, пытающийся гавкать. Видела, как он скулит, раскачивается, пытаясь стать собакой – врагом, тем, кого кошки презирают и над кем смеются. Весь этот жалкий спектакль, который Том устроил для себя в надежде, что лес сохранит его тайну, - Чернушка видела все. - Прекрати на меня пялить! – Том сжал руки в кулаки и сделал шаг вперед. – Не твое дело, чем я занимаюсь! И если ты посмеешь сейчас хоть зашипеть в мою сторону, я… Чернушка не убегала, не шипела. Она просто смотрела. В этом взгляде не было презрения – это было бы легче. Не было страха – было бы понятнее. В нем было только спокойное, уверенное знание: «Я вижу тебя насквозь, пес. Ты смешон». Чернушка встала на все четыре лапы, выгнула спину плавной, текучей дугой, шагнула с бревна в сторону приюта. Остановилась. Оглянулась через плечо – чисто кошачий, нечеловеческий жест. Она снова стала пялится на Тома. В зеленых глазах мелькнуло что-то… Приглашение? Вызов? Насмешка? Внутри Тома что-то оборвалось. Стыд, сковывавший все тело, сменился презрением, переросшим в злость, а затем в азарт. Кошка дразнила его. Звала. Испытывала. Чернушка сделала еще несколько шагов вперед – мягких, бесшумных, манящих. Ее пушистый хвост лениво качнулся из стороны в сторону, как маятник. «Ну же, пес. Покажи, на что ты способен». Том сорвался. Ведро, о которое мальчик благополучно споткнулся, опрокинулось, вода хлынула на траву, но щенку было уже абсолютно все равно. Он упал на землю, но тут же быстро встал на четвереньки и продолжил погоню. Колени врезались в корни, ладони раздирались о сучья. Поняв, что так дальше дело идти не может, Том вскочил, побежал, споткнулся, снова упал и снова побежал. Кошка черной молнией металась между стволами. Она не исчезала, не пряталась – держалась на грани видимости, позволяя себя догонять. Дразнила. Манила. Вела. - Стой! – голос Тома сорвался на звериный, хриплый лай. – Стой, я сказал! Он бежал, не чувствуя ног, игнорируя боль в разодранных ладонях. В груди горело, легкие разрывались, но Том не мог остановиться. Любой ценой надо догнать Чернушку. Том должен доказать – себе, ей, всему лесу – он не жалкая пародия. Он настоящий. Он может. Лес редел, медленно переходя в небольшую поляну перед приютом. Чернушка, кажется, ничуть не выдохшаяся, продолжала мчаться впереди, абсолютно не обращая внимания на выдохшегося мальчика. - Стой… - прохрипел Том, оперившись на дерево. – Стой, я… Она остановилась. Вдруг. Резко, как вкопанная, метрах в пяти от него, на краю небольшой поляны. Села, обернулась и уставилась прямо в душу мальчика. Ждала. Том рухнул на колени, врезавшись ими в мох, после чего замер, тяжело дыша. Слюна капала с подбородка, сердце колотилось где-то в горле. Он поднял восторженные щенячьи глаза на кошку. Ярость и азарт охватили его, отчего мальчик быстро пополз вперед, дабы схватить наглую Чернушку и выдрать ей несколько клочков шерсти. Он почти достал ее. Почти. Кошка смотрела на него. Не двигалась. Только кончик пушистого черного хвоста подрагивал, выдавая нетерпение. - Я бы не советовала это делать. Том замер, услышав незнакомый голос. Он быстро обернулся. В тени деревьев, вертя что-то блестящее в руках стояла женщина в монашеском одеянии. Не высокая и не низкая, не худая и не пухлая… Хотя что я рассказываю? Вы и без меня прекрасно знаете, как выглядела Люси. Для всех, кто ее видел и слушал, она была одинакова. Только вот Том мог чувствовать то, что не могли почувствовали ни Джимми, ни Кэти, ни даже Элизабет – запах. Ну, если быть точнее – его отсутствие. От существа перед ним не пахло ни мхом, ни лесом, ни даже безграничной жестокостью. Просто ничего, абсолютная пустота. - Кошки - мстительные создания, - лениво начала женщина. Голос ее был мягкий, теплый, убаюкивающий… Что еще сильнее пугало. – Сегодня ты ее за хвост дернешь, а завтра ночью она выплюнет свой клок шерсти тебе в рот. Знаем, проходили. Спроси у Майкла, он точно в курсе, бедный. Том быстро вскочил на ноги, медленно отступая. - Кто вы такая?! – Том споткнулся о торчащий корень и снова повалился на землю. Мальчик оскалил зубы, стараясь показаться более угрожающим. - Я? Ну явно не та, кого стоит бояться. Если тебе будет спокойнее, то я Люси, - монахиня чуть поклонилась, что еще сильнее напугало Тома и заставило его вжаться в ствол дерева. Чернушка подошла к Люси, потерлась о ее ногу, довольно жмурясь. Женщина опустилась на одно колено, дабы почесать ее за ухом. - Ты, наверное, удивлен, что какая-то непонятная монахиня оказалась здесь, - продолжило существо. – Лес – прекрасное место. Он может сохранить… Некоторые тайны. - Мне идти надо… Можно я… - К чему такая спешка? Вернешься без воды – тебя накажут. Кэтрин всегда так делает. Конечно, причины такого… - Люси защелкала пальцами. - Неподобающего поведения у нее имеются… Но знаешь, не все можно оправдать тяжелым прошлым.  - Что вы хотите? Откуда вы знаете про Кэтрин? - Про нее много кто знает. Считай – знаменитость всего Витриоля. Ну, ты слишком маленький, чтоб понять. - Что вы хотите? – снова повторил вопрос Том, но уже чуть громче. Украдкой он оглядывался на приют, надеясь, что хоть кто-то выйдет и спасет его от этого страшного существа без запаха. - Брось, давай просто поговорим, - Люси опустилась на корень рядом с Томом. – Я ведь не желаю тебе зла. Том, поняв, что сбежать никак не удастся, нерешительно уселся рядом. Люси казалась ему жуткой, непонятной, как Дурочка, только если вторая хотя бы воняла хоть чем-то, то существо рядом просто… Было. А может, и не было никого рядом вовсе? Том смутно надеялся, что всего лишь рукоять от колодца огрела его по голове, теперь он лежит без сознания и ловит всякие глюки…. Как Дурочка. - Так, значит, тебя за водой отправили? - Нет… Я сам решаю, куда мне ходить! Я… гулял. - Гулял, - повторила Люси с легкой улыбкой. – Это хорошо. Детям нужно гулять, дышать свежим воздухом. Божья природа лечит душу. Как звать-то тебя? Не могу же я все время к тебе обращаться, как к чему-то безымянному. Том промолчал. Хотелось рявкнуть: «у свободных собак не бывает имен!», но мальчик знал – не поймут. Он ведь не свободный, да и тем более не пес. - У свободных собак не бывает имен? – Том обернулся и уставился на Люси. Заметив реакцию, монахиня уперла руки в колени. – Как же я тебя понимаю. Это очень мудрая мысль, знаешь ли. Как бы был прекрасен мир, если бы ни у кого не было имени. Имена дают, чтоб присвоить, позвать, владеть… У бездомных псов нет имен. Есть только запах, масть, место в стае. «Одноглазый», «Тупица», «Мелкая, что вечно плачет» … Это не имена. Это метки. Для чужих. - Том… - тих прошептал мальчик, отвернувшись. Хотелось уже хоть как-то отделаться от назойливой женщины. – Меня зовут Том. - А, Томас, значит? - Нет. Том, - отрезал щенок. Это имя и так мерзко прилипло к нему, а его полную форму он и вовсе не выносил. - Как скажешь, - Люси ухмыльнулась. – Знаешь, Том, я много слышала о тебе. Госпожа Кэтрин говорит, ты трудный ребенок. Что с тобой тяжело. - Кэтрин со всеми тяжело. Она же всех нас ненавидит, - холодно пробубнил Том, впившись ногтями в свои колени. Мальчик опустил голову. Не хватало только вновь услышать осуждения и ворчания. Люси протянула руку и осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверька, коснулась его плеча. Пальцы ее были прохладными, но не холодными – приятными, как вода в ручье. - Я вижу другое. Я вижу мальчика, которому просто нужно… Немного тепла. Немного понимания. Том резко обернулся и заглянул прямиком в ее алые глаза, пытаясь понять, говорит она это искренне, или обманывает, как и все в этом месте. - Ты очень одинок, да? – спросила она тихо. – Даже когда вокруг люди. Даже когда кто-то пытается стать тебе другом. Ты однажды уже поверил кому-то, позволил себя гладить, а в ответ тебя сейчас бьют условным кнутом. Несправедливо, верно? Том понял, что речь идет об Эмили. Как бы мальчик не хотел сейчас же броситься на защиту подруги, он понимал, что Люси говорит правду. Кнут, пускай и ненастоящий, оставлял и на спине, и в сердце глубокие, незаживающие раны. Том понимал, что в один день просто сорвется: вцепится зубами в горло Эмили и убьет ее, дабы его прекратили хлестать… Но ведь тогда он станет не просто псом, а чудовищем. Настоящим чудовищем. - Элизабет ведь вправду считает тебя другом, - Том резко дернулся, услышав настоящее имя Дурочки, но Люси лишь мягко сжала его плечо, удерживая на месте. – Она хорошая девочка, правда? Добрая. Искренняя. Так старается быть полезной тебе. Думает, что ты ее друг. Но это не так, да? Люси посмотрела Тому в глаза. Впервые в ее взгляде мелькнуло что-то, чего Том не мог определить. Что-то глубокое, темное, скрытое под слоем доброты, как камень под водой. Мальчик отвернулся, вспоминая все ситуации, которые могли бы обидеть Элизабет: она брала на себя вину за косяки «друзей», получая наказание за место них, выполняла любую прихоть, не обижалась, когда ее не принимали… Том бы не смог также. Быть лучом солнца в темном царстве тяжело – сломаться можно. А Дурочка держалась. На то она и дура. Недалекие всегда с легкостью переносят все удары жизни, ведь просто не понимают всю серьезность. - Ты не можешь ответить ей тем же, - продолжала Люси все также ласково, но когти ее медленно стали впиваться в плечо пацаненка. – Не потому что ты плохой. А потому что ты другой. Ты пытаешься, я знаю. Ты заставляешь себя улыбаться, говорить правильные слова, делать вид, что тебе не все равно. Но внутри ты ее ненавидишь. За то, что она заставляет тебя притворяться. За то, что она не видит настоящего тебя… Но ведь твоя дорогая Эмили делает абсолютно тоже самое. Тогда почему она не заслуживает твоей ненависти, а Элизабет ее получает? Просто за то, что она такая… человечная? Каждое слово падало в тишину, как камешек в колодец, и от каждого после по воде памяти расходились круги. Том хотел возразить, сказать, что это неправда, что он вовсе не ненавидит Элизабет, но слова застревали в горле, потому что в самой темной глубине мальчик знал: это правда. - Я не… - начал он, но Люси мягко покачала головой. - Тише, тише. Не нужно оправдываться. Я не сужу тебя, Том. Я просто хочу понять, - она убрала руку с плеча мальчика и положила ладони на колени. – Расскажи мне о себе. Не о том, кем ты стал здесь. О том, кем ты был раньше. До приюта. До того, как тебя научили быть человеком. Том молчал. Он не смотрел на Люси, не мог. В ее голосе было столько тепла, столько участия, что Тома выворачивало наизнанку. Стена, которую он выстраивал вокруг себя годами, давала трещину. - У меня была Мама, - тихо начал мальчик. – У нее не было кожи, теплых рук и нежного голоса… У нее была шерсть, крупная пасть и хвост. Не смейтесь, она была собакой. Животным, что было намного человечнее людей. Собаки… Не бросают своих детенышей. Люси слушала, не перебивая. Только кивала. Ее улыбка становилась шире. - Я не помню, как я оказался в клетке. Наверное, я был в ней с рождения. Может, родители просто в один день забыли меня в вольере, а добрая сука, потерявшая своих щенков, решила приютить маленькое, орущее создание… Даже мне не понять, что было у нее в голове. Благодаря ей меня и приняли в стаю, - продолжал Том. Слова лились, как вода, прорвавшая плотину. – Я знаю точно одно: Мама была теплой. Она защищала меня, кормила, учила… А потом ее убили. На моих глазах. И за что? За то, что она просто оберегала своего детеныша? Выполняла за женщину, родившую меня, ее работу? Я никогда этого не пойму. Поэтому я и не хочу быть человеком: вдруг в один день я тоже стану таким же жестоким и бессердечным? - Бедный мальчик, - прошептала Люси. – Как же тебе, должно быть, больно. Когда ребенок лишается мамы – это самое ужасное событие. Поверь, после смерти большинство матери тоже долгое время не могут принять тот факт, что где-то там их чадо осталось одно. Я и сама была матерью одному пареньку. Как жаль, что я ушла тогда не попрощавшись. Том повернулся к Люси, не ожидая такой информации от абсолютно незнакомой ему женщины. С секунду оба молчали, пялясь друг другу в лица. - Как тебя звали там, в стае? Наверняка у тебя было другое имя. Не Том. Это имя тебе дали люди, а я хочу знать, как тебя звала Мама. Том замер. Он почти забыл. Почти похоронил это имя вместе с мамой, вместе со стаей, вместе с прошлой жизнью. Но сейчас, под мягким взглядом Люси, оно всплыло из глубины. - Кхар, - выдохнул он. – Меня звали Кхар. - Кхар, - повторила Люси. – Красивое имя. Настоящее. Не выдуманное чужими людьми в белых халатах. Твое. Она вдруг помрачнела. Рука монахини снова легла на плечо Тома. Когти продырявили черную футболку и впились в кожу чуть ли не до крови. Мальчик взвизгнул, но Люси лишь сильнее сжала хватку. - Твоя Мама звала тебя Кхар. Но Кхар – тоже имя. Тоже слово, которым можно позвать, приказать, удержать. Если бы ты остался свободным по-настоящему, у тебя не было бы имени вообще. Ты был бы просто… щенком. Частью стаи. Без ярлыка. Без крючка, за который тебя можно вытащить из темноты. Том молчал, пытаясь осмыслить ее слова. Это звучало неправильно, чужеродно, но в тоже время отзывалось странной, горькой правдой. - Зачем тогда… - начал он, но Люси перебила. - Затем, что мир устроен не для свободных, Кхар. Мир устроен для тех, у кого есть имя. Кого можно записать в книгу, пометить в списке, окликнуть в толпе, - она вздохнула. – Люди так боятся потерять друг друга, что вешают на каждого бирки, как на вещи. Чтобы всегда можно было найти. Или вспомнить, кого оплакивать. Люси покачала головой. В этом простом жесте было что-то древнее, усталое. - Как же хорошо было бы, если бы у людей вообще не было имен. Представляешь? Никаких «Том», никаких «Кхар». Просто существа. Просто тела. Просто души, которые можно забрать, не запоминая. Не привязываясь. Не чувствуя потом этой глупой, липкой грусти, - монахиня погладила Чернушку, кошка довольно зажмурилась. – Имена делают каждого особенным. А особенно жалко их терять. Без имен – просто стая. Просто добыча. Она посмотрела на Тома долгим, изучающим взглядом. Красные глаза зло блеснули, запах ничего сменился чем-то злым, опасным, отчего мальчик испуганно отпрянул. - Но ты не свободен, Кхар… Том… Да какая разница, как вообще к тебе обращаться? Все одно. У тебя есть имя. Два имени. Оба – цепи. Оба приведут туда, куда я скажу. Люси замолчала, в тишине леса вдруг стало слышно, как где-то каркает ворона. Том смотрел на женщину, в глазах было смятение – он не понимал, кто перед ним: добрая монахиня или кто-то совсем иной. - Что вы… - Знаешь, Кхар, - Люси снова улыбнулась, но в этот раз в улыбке ее не было ни капли тепла. – Я, может быть, понимаю твою боль лучше, чем ты думаешь. Ты потерял мать. Ты видел, как она умерла. После ты доверился человеку, а она и по сей день бьет тебя плеткой. И это все оставило тебе рану, которая не заживет до конца. Но знаешь, что самое страшное в этой ране? Она слепа. Она жрет все подряд – и тех, кто тебя обидел, и тех, кто пытался помочь. Как Элизабет. - А Джерри и Белла? Они тоже мои друзья! – вдруг вскрикнул Том, вскочив на ноги. – Я никогда не посмею сорваться на них, никогда! - Друзья? – Люси холодно моргнула. – Это ты их таковыми считаешь. Джерри любит только почившую сестру. Только она его друг. Ему никогда не было дела до ран остальных. Зачем? У него есть своя. Куда более глубокая, по его мнению. А Белла… С ней все сложнее. Ты не срываешь на нее лишь потому, что она маленькая. Тебя научили не трогать слабых щенков, ты и не трогаешь. Уверена, будь Белла старше, ты бы и ее не пощадил. Том замер. От правды его передернуло, но он был просто не в силах отвести взгляд. - Ты ведь понимаешь, что Элизабет единственная, кто по-настоящему пытается тебя спасти? Не из жалости, не из чувства долго – просто потому, что она другой породы. Из тех людей, кто видят боль и не могут пройти мимо, - голос Люси стал задумчивее. – Знаешь, что я увидела, впервые встретив ее? Свет. Настоящий, теплый свет. Таких, как твоя дорогая Дурочка, единицы. Они слишком легко гаснут в этом мире. Она помолчала, поглаживая кошку. Том заметил блеснувшую в ее глазах нежность, но она была обращена не к нему. -Я здесь не просто так, Кхар. Я собираю в свою коллекцию души ничтожеств. - Что? – что-то внутри Тома оборвалось. - Она слишком добрая, - мечтательно продолжала Люси. – Слишком чистая. Тянется к вам, а вы только кусаете ее руки, которые хотят вас накормить. Вы берете тепло и платите за него ненавистью. Ты ударил ее. Там, в столовой. При всех. Дал пощечину девочке, которая единственная в этом проклятом месте относилась к тебе по-человечески. - А Майкл? - Майкл? Тебе напомнить, как он шутил над твоими повадками до момента, пока ему не рассказала Мику о твоем прошлом? Конечно, его тоже нельзя винить. Он всегда делал что-то раньше, чем думал… Тем не менее, ему правда жаль за это. Не будем его пока что трогать. Том открыл рот, чтобы объяснится, но Люси подняла палец, велев щенку замолчать. - Я не виню тебя, Кхар. Ты не умеешь иначе. Ты пес, которого ломали много лет. Ты не знаешь, что такое благодарность. Ты знаешь только страх, боль и инстинкты, - она вздохнула. – Я думаю, Элизабет этого не заслужила. Люси встала, медленно отряхнув подол платья. - Я уберу тебя с ее дороги, Том. Не потому, что ты плохой. А потому, что рядом с тобой мой ангел не будет в безопасности. Ты как заноза – чем дольше сидишь, тем глубже входишь, тем больнее будет вытаскивать. Люси посмотрела куда-то в сторону. Кошка запрыгнула ей на плечи. Улыбка монахини стала шире, опаснее. - Даже самые близкие иногда могут предать, - тихо сказала Люси. – Если появится кто-то сильнее. Если запахнет страхом. Если прикажет тот, кого они признаю вожаком… А я сильнее тебя, сильнее твоей Мамы и уж точно сильнее своры собак. Том не понял, к чему она клонит. Он хотел спросить, но вдруг в уши ударил звук, о которого кровь застыла в жилах. Треск веток. Тяжелое, хриплое дыхание, и запах, знакомый до боли, до дрожи запах. Том медленно обернулся. Из кустов, шатаясь, выползали они. Десяток тощих, грязных, потрепанных псов с мутными глазами и свалявшейся шерстью. Они двигались странно – не так, как здоровые звери, а как марионетки на нитях. Из пастей капала слюна, ребра выпирали сквозь кожу, а глазах горел безумный голод. Том узнал их всех. Те же самые псы, которых подкармливала госпожа Софи, те же самые псы, с которыми он играл… Одновременно они, но и не они вовсе. Вот тетка с ошейником на шее, постоянно скулившая от того, что предмет ее душил, но снять его с себя не позволяла. Вот дядька с шрамом на ухе и желтыми, гнилыми зубами. Вот пара щенков, чья мамка померла всего неделю назад, оставив бедных, блюющих паразитами созданий одних. Вот еще несколько жутких монстров, которых Кхар ошибочно принимал за собак. Может, они и были ими раньше, когда-то давно, но не сейчас. Не в этот момент. А вот и Вожак. Грозный, огромный, с черной шерстью, которая раньше была белее снега, и с осунувшейся лохматой мордой. От былого доброго пса, который позволял Тому кататься на себе, не осталась и следа. Пустая оболочка, зверь, монстр. Впереди всех, перед Вожаком, прихрамывая, стояла она. Мама. Та самая, чью шерсть Кхар помнил, чье тело хранил в сердце все эти годы. От Мамы не пахло ничем. Ни теплом, ни лесом, ни молоком, ни даже смертью. Ее словно и не было вовсе, даже тени она не отбрасывала. В глазах Мамы не было любви, не было узнавания. Только пустота и подчинение чужой воле, которая гнала их вперед, как марионеток. - Мама… - прошептал Том. В этом слове было все: надежда, ужас, неверие. Собаки зарычали. Не угрожающе – предупреждающе. Как чужому. Как добыче. - Видишь? – раздался за спиной голос Люси. Теплый, ласковый, как и прежде. – Им не нужны объяснения, чтобы предать. Им нужен тот, кто сильнее. Я сильнее. Поверь, Том. Я и сама не сильно хочу всего этого. Но такова моя судьба – показывать ничтожным смертным, что такое предательство. Том рванул назад, к ней, пытаясь найти защиту в существе, которому он только что излил душу. Люси не пошевелилась. Она смотрела на него сверху вниз, в ее глазах не было ни злости, ни жестокости – только спокойное, терпеливое ожидание. Как у зрителя в театре, который ждет развязки. - Госпожа Люси, простите! – выдохнул Том. – Помогите… - Я помогаю, милый, - монахиня мягко улыбнулась. – Я помогаю тебе в будущем не сгнить в этом тленном и жестком мире. Она сделала шаг назад, увлекая кошку за собой, в тень деревьев. Исчезая, растворяясь. Собаки бросились. Хруст. Первый звук, который услышал Том, был хруст собственной кости. Где-то в ноге, там, куда вцепилась быстрая тетка с ошейником. Боль пришла не сразу – сначала только удивление. Та самая нежная собака, которая позволяла Тому трепать себя за уши, теперь рвала его сухожилия. А потом боль накрыла с головой. Том закричал. Не человеческим криком – звериным, хриплым воем, в котором смешались боль, предательство и последняя, отчаянная надежда. Собаки не слушали. Они слушали только его – исчезнувшего в тени деревьев монстра с черной кошкой на руках. Вожак вцепился в плечо, рванул, раздирая рубашку и кожу под ней. Том почувствовал, как горячая кровь заливает грудь, как земля под спиной становится мокрой и скользкой. Он пытался отбиться, бил кулаками по мордам, но силы медленно покидали мальчика. Слишком много. Слишком. Мама стояла в стороне. Смотрела желтыми, пустыми глазами. Не узнавала. Не помнила. Из ее пасти капала слюна, но она не двигалась с места – только смотрела, как стая терзает ее щенка. - Ма… ма… - прохрипел Том, начав захлебываться собственной кровью Она не шелохнулась.

***

У забора, который являлся границей между приютом и лесом, стояла Белла. Она пришла сюда, потому что Том долгое время не возвращался от колодца. Потому что госпожа Кэтрин ругалась и грозилась наказать всех, если «этот дикарь» не объявится. Белла тихонько выскользнула из-за забора и пошла по едва заметным следам – примятая трава, сломанная ветка, темное пятно на травинке… Белле не было равных в поисках. Когда она была водой в прятках, никто не мог спрятаться от ее чутких глаз. Вот и сейчас малышка искала спрятавшегося Тома. И нашла. Крик застыл у нее в горле, когда она увидела картину перед собой. Собаки. Много собак. Те самые добрые существа, с которыми братик разрешал играть, которые катали и лизали малышку в щеки, стояли, организовав небольшой круг. И Том – под ними, весь красный, страшный, чужой. - Том! – Белла рванула вперед. Ее тоненький голосок пробился сквозь рык. Том, зажимая рану на шее ладонью, поднял голову и увидел ее. Маленькую, смешную, в вылинявшем платьице, с короткими коричневыми растрепанными волосами. Она бежала к нему, к своре. - Нет! – заорал Том так, что сорвал голос. – Не смей! Уходи! Уходи, глупая! Он никогда не кричал на Беллу. Ни разу. Но сейчас крик рвался такой, что лопались связки. - Беги! Беги! Они тебя тоже!.. – договорить он не успел – чья-то пасть вцепилась в руку. Белла замерла н месте, не в силах пошевелиться. Из глазенок ее текли слезы. Малышка стояла – маленькая, беспомощная, не в силах ни помочь, ни убежать. На крики сбежались остальные. Майкл, только что пытавшийся выпить лекарство от головной боли, разбил стакан, Мику уронила на землю и без того помотанный жизнью телефон, Мишель в ужасе отшатнулась и упала на землю, Эмили застыла, растерянно моргая и прикрывая рот руками. Джерри завопил, смотря, как терзают друга. Дурочка выглянула из окна комнаты госпожи Софи, не понимая всеобщей суматохи. Она растерянно повернулась к монахине, которая ранее рассказывала Элизабет про какую-то интересную книгу, которую когда-то потеряла. - Что там такое? Софи приподняла бровь, отвлекаясь от своего рассказа, и повернулась окну. Лицо ее изменилось. Монахиня вскочила и рванула на улицу. - Твою мать! – наконец выдохнул остолбеневший Майкл, увидев кровавое месиво. Он рванул вперед, не думая, не разбирая дороги. Схватил подвернувшийся под руку кусок забора, замахнулся, готовый бить, метать, оттаскивать, спасать, но дар нанести не успел – кто-то схватил его за плечи. - Ты чего, сдурел?! – Мику с ужасом заглядывала парню в глаза. – Их там десяток! Ты без ружья, без ничего – они и тебя порвут! - Пусти! – Майкл вырывался, но Мику намертво впилась в него своими тоненькими пальчиками. – Там же Том! Не видишь? Там же человек! - Вижу! И что? Ты ему не поможешь, только сам рядом ляжешь! Майкл рвался, бился, но уже и другие дети обхватили его руки и ноги, не позволяя сдвинуться. А собаки все рвали и рвали Тома. Крики становились тише, слабее, а земля почернела от крови. ГРОМ. Звук был такой силы, что птицы с криками взметнулись с деревьев. Все замерли. Даже собаки оторвались от своей жертвы. Джерри, отважный Джерри, который всегда бегал быстрее всех, который никогда не плакал, даже когда рассказывал про сестру и сгоревший дом, стоял на краю поляны. В руках он держал то самое старое, ржавое ружье. Из ствола вился дымок. Все-таки, ружье стреляло. Вожак, чья голова теперь была разворочена, упал рядом с Томом. Дернулся раз, другой – затих. - Пошли вон! – заорал Джерри, наводя ружье на оставшихся собак. – Вон, я сказал! Собаки замерли, не понимая, что произошло. Их вожак был мертв. Тот, кто вел, чья воля управляла ими, исчез. Инстинкт взял верх – они бросились врассыпную. Исчезая в кустах. Джерри снова выстрелил – попал в ногу одному из щенков, который с воем покатился прочь. Только после этого мальчик успокоился и опустил ружье. Он никогда не стрелял раньше. Не убивал. - Том… - Джерри выдохнул и швырнул ружье на землю. Том лежал в луже крови. Весь разорванный, страшный, почти мертвый. Когда Джерри рванул к нему, мальчик вдруг пошевелился. Медленно, с чудовищным усилием Том поднялся на локтях. Потом – невероятным, невозможным движением - встал на колени. Потом на ноги. Он стоял, шатаясь, весь залитый кровью, с рванными ранами, из которых вытекала его жизнь. Стоял, смотрел на них. На Джерри, который, дрожа, замер рядом с ружьем. На Майкла, который, наконец вырвавшись, бежал к нему. На Эмили, которая холодно и разочарованно скалилась. На Беллу, которая и плакала от ужаса, но и улыбалась от облегчения одновременно. На Дурочку, застывшую между госпожой Софи и госпожой Кэтрин. Какая же она была красивая... И почему Том не видел бликов в ее прекрасных глазах раньше? Стая. Его новая стая. Они пришли. Они спасли его. Том сделал шаг вперед. Потом другой. Кровь хлюпала под босыми ногами, мир качался, но он шел. К ним. К своим. Губы Тома шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Может, спасибо. Может, их имена. Может быть, просто «Кхар» - чтоб они знали его настоящее имя. Но звук не вышел. Третий шаг оказался последним. Ноги подкосились, Том рухнул лицом в мокрую от крови траву. Майкл подхватил его, перевернул, прижал груди и зажал сильными пальцами страшную рану на шее. - Том! Том, держись! Слышишь?! Сейчас придет помощь! Том! Белла упала на колени рядом, схватив холодную, липкую руку своими маленькими ладошками. - Том… Не надо… Ты обещал! Ты говорил, что… - она не могла точно вспомнить, что именно говорил Том. Слова с трудом давались сквозь слезы. Том смотрел на нее. Сквозь пелену боли и уходящей жизни он видел лицо Беллы – заплаканное, испуганное, любимое. Хотелось сказать ей что-то хорошее. Что она – маленькая звездочка. Что ее голос прекрасен. Что ее тряпочка правда была бы ему важна. Что он… Глаза заледенели. Рука, которую держала Белла, похолодела. - Том? – малышка тихонько. Поняв, что не получит ответ, она молча прижалась щекой к холодной руке, не боясь запачкаться кровью. В лесу стало тихо. Только ветел шелестел в кронах, где-то далеко каркала ворона. Джерри стоял как вкопанный, не в силах подойти ближе и взглянуть на этот кусок мяса в руках Майкла. Мику снова звонила в скорую. Мишель зашлась в панической атаке, а Эмили обнимала ее и успокаивала, хотя голос ее тоже дрожал. Софи и Кэтрин лишь молча потупили глаза. Обе понимали, что виноваты – Софи в том, что подкармливала этих псов и позволила приблизиться к приюту, а Кэтрин в том, что отправила Тома к этому чертовому колодцу… Но почему так? Собаки никогда раньше не бросались на людей, на Тома тем более. Что же в этот раз пошло не так? Элизабет молча подошла ближе. Не бежала, не кричала – просто шла, прижимая руки к груди, будто пытаясь удержать в груди готовое выпрыгнуть сердце. Она видела, как тело Тома обмякло. Как глаза остановились. Как жизнь ушла из него, оставив только пустую оболочку. Губы Элизабет задрожали, в горле встал ком. Дурочка хотела подбежать, упасть на колени рядом с Беллой, плакать и причитать вместе с ней. Хотела всем своим существом, каждой клеточкой добра, отзывающегося в сердце. Но ноги не двигались. Где-то глубоко, в самой темной глубине, куда Элизабет боялась заглядывать, жило другое чувство. Облегчение. Она вспомнила, как Том смотрел на нее, когда ударил. В этом взгляде не было ничего человечного. Только холодная, звериная ненависть просто за то, что она пыталась помочь. Вспомнила, как горела щека после пощечины. Как дети шептались за спиной. Как потом она сидела в комнате госпожи Софи, пялилась на свое отражение в зеркале, думая: за что? - Элизабет… - голос Беллы вырвал из оцепенения. – Элизабет, Том… он… он… Элизабет подошла, медленно опустилась рядом. Положила руки ей на плечо. - Я вижу, - тихо прошептала она. Голос срывался. – Я вижу, Белла. Мне жаль, так жаль… Слезы покатились по щекам. Она жалела Тома. Правда не хотела, чтоб он умирал. Вместе со слезами, в такт рыданиям, в голове стала биться одна и та же мысль: «Может, так правильно? Может, так и надо?» Дурочка закусила губу, стараясь вытолкнуть эту грязную, поганую мысль из головы. Но та была упрямой. Он был злой. Он ненавидел тебя. Он ударил тебя. - Знаешь, Белла… - начала Элизабет. – Может быть… Может быть, теперь ему лучше? Белла замерла. - Что? - Он был… несчастный, - продолжала Элизабет. Каждое слово ей давалось с трудом. – Он не умел быть счастливым. Не умел принимать добро. Может там, где он сейчас… он найдет покой. Там его настоящая мама-собака. Она его любит, она его защитит. Дурочка говорила это и верила. Правда верила. Потому что иначе нельзя было. Иначе смерть Тома была чем-то бессмысленным. А так… она становилась освобождением. Белла отдернула руку, словно обожглась. - Что ты такое говоришь?! – голосок ее сорвался на визг. – Он умер! Том умер! А ты… ты радуешься?! - Я не радуюсь! – Элизабет схватила малышку за руку, прижала к своей груди. – Вот мое сердце, слышишь? Оно плачет! Я не радуюсь, Белла! Я просто… Пытаюсь найти смысл. - Нет никакого смысла! – закричала малышка, вырываясь. – Он просто умер! Его убили собаки! А ты… Ты говоришь, что так и надо! Ты чудовище! Она отшатнулась к Майклу, спряталась за его спину, впившись руками в серый пиджак старшего. - Чудовище! – кричала она. – Ты хуже собак! Ты хуже всех! Элизабет молча смотрела на нее. Слезы текли по лицу – горькие, настоящие, бессильные. - Я не чудовище, - прошептала Дурочка. – Я просто хочу, чтоб его смерть что-то значила. Разве это плохо? Белла уже не слушала. Она рыдала, уткнувшись в спину Майкла. Майкл молчал, переводя взгляд от одной девочки к другой. В лице его виднелась смесь жалости и непонимания. Джерри стоял в стороне, все еще молча пялясь на ружье, а затем и на труп заваленного пса. Вскоре все ушли. Тело Тома занесли в приют. Элизабет осталась одна. Слезы капали на землю, смешиваясь с кровью Тома. - Я не чудовище, - шептала она. – Я просто устала. Я просто хочу, чтоб все были счастливы. Даже мертвые. Я не чудовище. Я не чудовище. Я не чудовище. Я просто… - Ты просто человек, - раздался сзади мягкий голос. Элизабет вздрогнула и обернулась. Люси стояла, оперившись спиной на заборчик. Обскура вилась в ее ногах. - Ты все видела? – тихо спросила Элизабет. - Все, - Люси кивнула. – Я очень горжусь тобой, Ангелочек. - Гордишься? – Элизабет нахмурилась. – Я чудовище по мнению Беллы! Я стояла и думала… думала, что он это заслужил. Что, может быть, так и надо… Разве это не ужасно? - Это не ужасно, милая, - Люси подошла ближе. Наклонилась, коснулась щеки Элизабет, вытирая слезу. – Это – человечно. Ты жалеешь его, но в тоже время понимаешь, что его уход принес облегчение. Ты способна чувствовать противоречия. Твоя душа очень глубока и сложна. - Но Белла сказала… - Белла маленькая, - перебила монахиня. – Белла видит мир черно-белым. Для нее смерть – всегда зло. Она не понимает, что иногда уход – милосердие и подарок. И тому, кто уходит, и тем, кто остается. Она притянула Элизабет к себе, обняла, прижалась губами к светлой макушке. - Ты особенная, Элизабет. Ты видишь глубже, чем другие. И это не делает тебя чудовищем. - Ты останешься со мной? – тихо прошептала Элизабет, чувствуя странное облегчение. – Ты не уйдешь, как все? - Я всегда буду с тобой, - тихо ответила Люси. – Всегда. Обещаю. Чернушка лишь лениво зевнула и устроилась между ними, радуясь, что еще одна заноза исчезла из тихой, мирной приютской жизни.