Болтовня? Она не нужна мне.

Часто ли вы задумывались, насколько больно терять людей? Кто не почувствовал подобное на своей шкуре, не поймёт моих речей; кто не был в эпицентре — тоже. Зовут меня Тэхен, напрямую я не связан с подобным, но так вышло, что дорогой мне человек стал ненавидеть всё, что связано с ними. Таких у нас прозвали фашистами. Что они сделали ему? Схватили возлюбленного — не просто на отдачу в плен, нужны были им опыты. Жестокое, конечно, было время, очень жестокое. Помню, как меня, будучи двадцатилетней деревенщиной, заставили издеваться над ним, над Джисоном. Его имя я не забуду — грех забыть; мне по сей день тошнотворно от самого себя, от своих выходок, оттого, что я посмел причинять боль после многократной мольбы. Это был не ярый голос, не приказывающий, а жалостливый, плачущий, подозревающий, что смерти ему не миновать, оттого в чём-то спокойный. Я не понимаю, почему, но голос этот раздражал; я чувствовал себя царём, в какие-то моменты — даже Богом. Не выдержал — убил, задушил собственными руками! Не знал я тогда, что ждёт меня гнетущая расплата. Глаза сонные потираю, а над родиной, вверху, — самолёты, далеко не курортные. Шум выстрелов. На улице все стараются спрятаться; как иронично, напоминает мне кое-что. Неужели плата за наши деяния настала? Я не хотел умирать и в итоге не умер. Помог мне парень, солдат чужого войска; доброта в нём чувствовалась, и я начал к нему тянуться. Подле него мне и птицы не надоедали, и свист чайника казался чем-то красивым — он как солнце, яркое, недосягаемое. Он показывал природу в новых красках, каюсь, некоторые слова пролетали мимо ушей — это было моей ошибкой. Помню тот день как вчера: деревья темные, хмурые, закат кроваво-красный, назойливое чириканье птиц — словно сама природа намекала, что не нужно идти. Я ослушался; тогда и случился тот разговор, где пазл сложился у нас обоих. Дверь открывалась с трудом; я за это короткое время не видел его таким подавленным. Я закусил щёку, хотел было спросить, что случилось, но ответ последовал куда быстрее. — Его больше нет, — он не дрожал, не плакал, а констатировал факт, словно уже смерился, — это ведь из-за вас? Джисона больше нет. Слова резали больнее любого ножа. Я хотел было скрыть, не договорить, но видел, что он уже знает, кто, из-за кого. Меня передёрнуло; я стал разбегаться глазами по подъезду, лишь бы не смотреть в эти карие, дорогие мне глаза. Слова застряли где-то в горле — подобное нельзя простить, нельзя понять или отпустить. Будь я на его месте, то уничтожил бы подобного мне. — Проваливай, — чётко отрезал он, — болтовня с тобой мне к чему? Не переживай — и без подобных людей переживу. Я не хотел верить, что эти слова адресованы мне, от моей первой любви, от Чон Чонгука. Бумеранг существует — почувствовал я это на себе очень хорошо.