Relovution

Атмосфера в салоне арендованного внедорожника напоминала склеп. Симон, устроившись на заднем сиденье, уткнулся лбом в прохладное стекло, и его лицо выражало вселенскую скорбь. Винсент, сидевший рядом, свесился вперед, упершись лбом в подголовник кресла Августа, и, казалось, уже отправил душу в астральные миры, пока его тело тщетно пыталось выспаться здесь. Август, напротив, был свеж и бдителен за рулем. Его пальцы уверенно лежали на кожаном руле в исполненном «три пятнадцать», взгляд был сосредоточен на дороге. Вильгельм, сидевший на пассажирском сиденье, с тревогой оглядывал своих товарищей. — Ну же, парни, проснитесь, — уговаривал он, похлопывая по плечу Симона. — Смотрите, какое солнце. Прекрасный день для гонок! — Солнце — это газовый шар, несущий смерть всему живому, — мрачно пробормотал Симон, не отрываясь от стекла. — И оно слишком яркое... И громкое. Вообще, вся эта погода сегодня слишком навязчивая. — Ага, — безжизненно поддержал его Винсент, все так же уткнувшись лбом в подголовник. — Погода — полный отстой. Давление, наверное, скачет. Или влажность. Однозначно что-то с атмосферой. Он, конечно, не решался сказать вслух, что настоящая причина его полумертвого состояния скрывалась на водительском сиденье. Ночью Август, даже во сне, охранял свое личное пространство с яростью раненого барса. Он ворочался, отталкивал, а в какой-то момент, когда Винсент попытался обнять его во сне, чуть не сбросил его с кровати, пробормотав что-то угрожающее про «посягательство на суверенную территорию». Выспаться в таких условиях было подвигом. Вильгельм вздохнул, понимая, что стандартные методы не работают. И тогда его осенило. Он повернулся к Августу. — Август, нам нужно заехать. За пивом. Руки Августа на руле чуть дрогнули. Он медленно, как в триллере, повернул голову к Вильгельму. — Повтори, пожалуйста. Мне послышалось, что ты, Вилле, наследник шведского престола, только что попросил заехать за пивом. В девять утра. Перед Формулой-1. — Для атмосферы, — не смущаясь, парировал Вилле. — И для бодрости. Они же совсем овощи. — он кивнул на задних. Август смерил его долгим, оценивающим взглядом, затем перевел взгляд на двух «овощей» и сдавленно выдохнул. — Боже правый, я окружен идиотами, — пробормотал он, но свернул на следующем повороте в сторону небольшого супермаркета. — Но это ляжет на твою совесть. И на твой счет. Припарковавшись, Август выключил двигатель и обернулся. — Симон, поднимай свою задницу. Твои консультационные услуги потребуются, чтобы не купить какую-нибудь свинячью бурду. — О, я тоже эксперт! — Винсент тут же оживился. — Позвольте и мне внести свою лепту в это священнодействие! — Ты, — Август указал на него пальцем. — останешься здесь и не сломаешь хотя бы прикуриватель. Твое понимание качественного пива заканчивается на том, что оно жидкое и содержит алкоголь. Винсент обиженно плюхнулся на сиденье, скрестив руки на груди, а Симон, сгорбившись и все еще напоминая ожившего мертвеца, поплелся за Августом. Внутри супермаркета Август с невозмутимым видом дегустатора направился к холодильникам с пивом. Он методично набирал разные сорта, в основном светлые и фруктовые, явно ориентируясь на вкус Винсента и Симона, сам он любил темное. — Возьми это, — он протянул Симону бутылку какого-то мангового кислого эля. — Похоже на ту сладкую гадость, что ты пил в баре, ты сказал, что тебе понравилось. Симон, все еще в полуступоре, просто взял бутылку, даже не глядя. Потом его взгляд упал на соседнюю полку с чаем, и он безучастно потянулся за банкой холодного чая с матчей. Август заметил это движение. Он посмотрел на Симона — на его помятое, сонное лицо, на тщетные попытки сфокусироваться. И что-то в нем дрогнуло. Без лишних слов он взял с полки вторую банку матчи и поставил ее в свою корзину поверх пива. — Чтобы не уснул до заветного гудка, — бросил он, отводя взгляд, как будто совершил нечто постыдное. Эффект был мгновенным. Глаза Симона, до этого мутные и пустые, вдруг вспыхнули. Он посмотрел на банки, потом на Августа, и на его лице расцвела медленная, но настоящая, не сонная улыбка. — О, — произнес он, и в его голосе появилась жизнь. — Спасибо. — Не за что, — отрезал Август, уже направляясь к кассе. — Просто перестань напоминать зомби. На кассе, пока Август расплачивался, Симон достал телефон. — Сколько с меня? — сказал он, пытаясь открыть приложение для перевода. — За пиво и за матчу. Август, получая сдачу, обернулся и посмотрел на него с таким выражением лица, словно Симон только что предложил ему продать Швецию Дании. — Ты сейчас серьезно? — его голос был ровным, но в нем зазвучали опасные нотки. — Ты собираешься переводить мне деньги? За пиво? — Ну... да? — Симон почувствовал себя неловко. — Мы же не... — Заткнись, — мягко, но твердо сказал Август, забирая пакет с покупками. — Просто заткнись и не позорься. Если я хочу купить тебе и всем этим идиотам выпивку и чай, я это сделаю. Без твоих дурацких переводов. Понял? Это была не просьба. Это было констатацией факта. Симон на секунду растерялся, и просто кивнул, убирая телефон, и последовал за Августом обратно к машине, чувствуя, как остатки сна и стеснительности окончательно покидают его.  Эффект от матчи был почти мгновенным и поразительно видимым. Пока они подъезжали к трассе, Симон медленно превращался из сонного зомби обратно в человека. Он делал маленькие глотки из банки, его карие глаза понемногу теряли стеклянный блеск и начинали с любопытством следить за мелькавшими за окном толпами людей и рекламными щитами. Он даже потянулся, как кот, выгибая спину, и потом потер кулачками глаза — жест настолько детский и уязвимый, что у Вильгельма внутри все перевернулось от нежности. Теперь Симон напоминал довольного, сытого котенка, которого только что разбудили, но он еще не решил, сердиться ему или мурлыкать. Август мастерски припарковался в отведенном месте, заглушил двигатель и на секунду опустил голову на руль, словно собираясь с силами перед решающим броском. Но его передышке не суждено было продлиться. Двери внедорожника распахнулись, и в мир вырвался Винсент. Словно кто-то нажал на его кнопку «вкл», и все его сонное оцепенение сменилось гиперактивностью шимпанзе, которому вкололи адреналин. Он выпрыгнул на асфальт, встряхнул головой, и его взгляд сразу же нашел Августа, обходившего машину. — Август! — Винсент набросился на него с такой энергией, будто не видел его годы, а не минуты. Он буквально повис на нем, перекинув руку через его плечи, и начал тараторить, тыча пальцем в сторону трассы, откуда доносился нарастающий гул готовящихся к заездам болидов. — Слышишь? Это же чистый симфонический оркестр из металла и бензина! Я в прошлом году читал, что они тут аэродинамику полностью переработали, особенно на этих «Ред Буллах», и если пилоты... Август, под его тяжестью, сделал шаг назад. На его идеально выбритом, аристократичном лице проступила мука. Он издал короткий, страдальческий звук, нечто среднее между стоном и хныканьем, которое Вильгельм от него никогда раньше не слышал. Это был звук человека, чье личное пространство было не просто нарушено, а растоптано, захвачено и объявлено суверенной территорией хаоса. — Клинтског, слезь с меня, — попытался он возразить, но это прозвучало так же беспомощно, как попытка остановить лавину словесным упреком. — ...и представляешь, если дождь пойдет, а они на сликах? — Винсент, не обращая внимания, продолжал вещать, его голос был полон восторга. — Это будет просто адовый цирк! Я бы за такие деньги посмотрел! Август замолк. Его плечи под тяжестью Винсента слегка опустились. Он бросил взгляд на Вильгельма, в котором читалось кристально чистое, безоговорочное отчаяние. Он понял. Понял, что сопротивляться — все равно что пытаться голыми руками отвести реку. Винсент брал его не силой, не хитростью, а своим нахрапом, своей неукротимой энергией, которая просто выжигала все попытки дать отпор. Это был человеческий ураган, и единственный способ выжить в его эпицентре — это смириться и плыть по течению. Вильгельм, наблюдая за этой сценой, не мог сдержать улыбки. Он видел, как Симон, окончательно проснувшись, смотрит на Винсента с таким странным простративным интересом, с каким ребенок смотрит на фейерверк. — Ладно, — Вилле прервал это представление, открыв дверь и выходя из машины. — Представление начинается там, на трибунах. Пора занимать места. Они двинулись к своим местам в фан-зоне, купленным заранее. Толпа вокруг гудела от возбуждения, воздух дрожал от низкочастотного рва моторов, смешанного с музыкой и криками комментаторов. Винсент, не отпуская Августа, продолжал нести свою лекцию по гоночной тактике, а Август, смирившись, просто слушал, изредка вставляя короткие, точные реплики, которые лишь подстегивали Винсента. Вильгельм же шел рядом с Симоном, его рука лежала на его пояснице, легким, почти невесомым прикосновением, просто чтобы чувствовать его рядом и направлять. Он следил за ним, за тем, как тот оживился, как его глаза блестят, как он улыбается, глядя на сумасшедшего Винсента. Вильгельм почувствовал странное, глубокое умиротворение.  Они нашли свои места — отличные, с панорамным видом на одну из самых зрелищных скоростных секций. Винсент, наконец, отпустил Августа, чтобы вскочить на ноги и снять на телефон выезд болидов на трассу. Август, пользуясь передышкой, устало опустился на сиденье, поправил манжет своей рубашки и с видом человека, пережившего цунами, закрыл на секунду глаза. Симон пристроился рядом с Вильгельмом, их плечи соприкасались. Он допил свою вторую матчу и поставил банку под сиденье. — Ну что, — сказал Вилле, наклоняясь к его уху, чтобы перекрыть рев моторов. — Готов к симфонии? — С тобой — готов на что угодно, — Симон повернулся к нему, и его улыбка была ярче испанского солнца. И когда первые болиды, с оглушительным ревом, пронеслись мимо них, сметая воздух в вихрь скорости и звука, Вильгельм понял, что это не просто гонка. Это была метафора его новой жизни — быстрой, громкой, пугающей и невероятно, до головокружения, прекрасной. И он не хотел, чтобы она когда-нибудь заканчивалась. Мероприятие захватило всех, даже самых скептически настроенных. Сначала Симон лишь снисходительно наблюдал за всем, попивая воду и делая вид, что его больше интересует архитектура трибун. Но адреналин — штука заразительная. Оглушительный рев моторов, пронзающий воздух, больше походил на рёвр разъярённого механического дракона, чем на звук двигателя. Толпа вокруг них взрывалась единым стоном на каждом вираже, волна эмоций катилась по трибунам, сметая остатки равнодушия. Винсент, естественно, был в своей стихии. Он вскакивал с места при каждом обгоне, кричал что-то нечленораздельное, полное восторга, и тыкал пальцем в трассу, пытаясь объяснить Августу тонкости гоночной стратегии. Август, к удивлению Вильгельма, не отмахивался. Он сидел, слегка откинувшись на спинку сиденья, его аристократичное лицо было маской спокойствия, но глаза, узкие и сфокусированные, жадно ловили каждое движение болидов. Он не кричал, но его реплики, которые он бросал Винсенту, были на удивление точными и выдавали глубокое понимание происходящего. Казалось, его аналитический ум нашел, наконец, достойное применение в этом хаосе скорости и тактики. Даже Симон к концу гонки не удержался. Когда на предпоследнем круге разыгралась напряженная битва за третье место, с серией обгонов на грани фола, он невольно вскрикнул и вцепился в рукав Вильгельма. — Вилле, ты видел?! — его глаза горели, в них не осталось и следа утренней сонливости. — Это же чистое безумие! Вильгельм просто сиял. Он смотрел то на трассу, то на Симона, и его переполняло странное, двойное счастье — от зрелища и от того, что Симон, наконец, проникся. Его рука лежала на колене Симона, и он чувствовал, как тот слегка вздрагивает от каждого мощного залпа мотора. Обратная дорога в машине была полна эмоций. Все говорили разом, перебивая друг друга. — А этот маневр на восьмом повороте! — взахлеб кричал Винсент, снова повиснув на подголовнике кресла Августа. — Я же говорил! Я говорил, что он рискнет! — Он не рисковал, он был на грани идиотизма, — парировал Август, но без обычной язвительности. В его голосе слышалось даже некое уважение. — Но да, это было эффективно. — А запах? — восторженно добавил Симон, прижимаясь подбородком к плечу Вилле. — Этот запах жженого масла и резины! Это же... поэзия разрушения! — Нарушения экологических норм, — поправил его Август, но уголки его губ дрогнули. — О, заткнись, сноб, — рассмеялся Симон, и это прозвучало так по-дружески, что Август лишь фыркнул. Вилле, сидя на пассажирском сиденье, чувствовал себя на вершине блаженства. Он улыбался, слушая этот хаотичный, радостный гомон. Пока Август сосредоточенно вел машину в потоке, Вилле решил проверить инстаграм на предмет публикации фото с мероприятия, чтобы залить в историю. Он достал телефон, открыл приложение. И замер. Иконка уведомлений была усыпана красными точками. Десятки, сотни отметок, лайков, комментариев. Сердце на секунду екнуло — привычная реакция на потенциальный скандал. Он ткнул в уведомления. И увидел фотографию. Кто-то снял их с Симоном во время гонки. Они сидели, прижавшись друг к другу, Вилле обнял Симона за плечи, увлеченный зрелищем, полуобернулся к нему, его рот был приоткрыт в восторженном возгласе. Вилле на фото... он был счастлив. По-настоящему. Такого счастливого, беззаботного выражения на его лице не было, кажется, ни на одном официальном фото. Уголки его глаз были прищурены от смеха, губы растянуты в широкой, открытой улыбке. А вот Симон... Симон был снят почти что со спины. Было видно его смуглую шею, завиток темных кудряшек у виска, часть щеки. Но лица не было видно. Немного темненький, немного кудрявый — да, под это описание подходила добрая половина Испании. И что самое удивительное — Вилле не занервничал. Не стало учащенно биться сердце, не возникло желания грызть ногти. Напротив, он смотрел на фото, и по его лицу расплывалась теплая, мягкая улыбка. Снимок был живым, искренним, он ловил мимолетное мгновение чистого счастья. И даже то, что Симон не был узнаваем, казалось ему сейчас не проблемой, а благословением. Защитой. Симон жестикулировал, смеясь над комментарием Винсента, его плечо было расслабленно прижато к плечу Вилле. Он ловил каждое слово Августа о тактике, чувствуя себя частью этого странного, шумного, но такого живого круга. Именно в этот момент абсолютного счастья его взгляд, скользнув по Вильгельму, зацепился за экран его телефона. Мозг, настроенный на радость, сначала просто зафиксировал изображение: они вдвоем. Улыбки. Счастье. Но затем, как лезвие ножа, в сознание вонзилась деталь, которую его психика, отточенная годами травли и необходимости быть настороже, проанализировала за миллисекунды. «Его лицо видно идеально. А мое... мое не узнать». Сначала отключился голос. Он все еще сидел в той же позе, но его смех над очередной шуткой Винсента замер на полуслове и прозвучал как-то глухо, фальшиво. Симон не смог издать ни звука, словно горло сдавила невидимая рука. Затем его сознание, всегда такое быстрое и логичное, начало лихорадочно работать, но уже не над совместными воспоминаниями, а над анализом угроз. Не для себя. Для Вилле. «Это же идеально для прессы. Счастливый принц. Загадочный спутник. Никаких имен, никаких лиц, никаких скандалов. Они будут гадать, но доказательств не будет. Для него... для него это безопасно». Именно эта мысль, а не обида за себя, заставила его медленно, почти незаметно отодвинуть свое плечо от Вилле. Это был не жест отвержения, а инстинктивное действие, словно он убирал руку от раскаленного металла, чтобы не обжечься самому и... чтобы не обжечь Вилле. Если он не будет так близко, если между ними будет дистанция, то в следующий раз, когда их сфотографируют, Вилле не придется ничего объяснять. Не придется лгать. Не придется краснеть. «Он даже не волнуется. Смотрит на фото и улыбается. Потому что для него в этом нет проблемы. Потому что так — проще». Вилле что-то сказал ему, повернувшись. Симон заставил себя поднять взгляд и даже попытался улыбнуться в ответ. Но улыбка получилась натянутой, до боли фальшивой, и продержалась всего секунду. — А? Да... конечно, — пробормотал он в ответ на вопрос, который даже не расслышал. Его взгляд снова ушел в окно. Теперь он отстранился и от общего разговора. Бурное обсуждение гонки, которое минуту назад его так увлекало, теперь доносилось как приглушенный гул из-за толстого стекла. Он видел, как Винсент жестикулирует, видел профиль Августа, но их слова не долетали до него. Весь его внутренний мир сузился до одной мучительной петли: «Он счастлив. На фото он по-настоящему счастлив. И этот снимок не вызовет у него проблем. А если бы мое лицо было видно...» Он представил себе заголовки. Вопросы. Давление на Вилле со стороны дворца. Холодный, оценивающий взгляд королевы. И его собственную биографию, вывернутую наизнанку — скромное происхождение, сестру с синдромом Аспергера, скандалы в прошлом. Все это обрушилось бы на Вильгельма. Из-за него. Стыд и страх за него, за Вилле, были в тысячу раз сильнее, чем любая личная обида. Он сидел, стиснув зубы, сжимая пальцы в кулаки на коленях, и молчал. Его отстраненность была не демонстрацией, не манипуляцией. Симон готов был стать тенью, невидимкой, «ким-то темненьким и кудрявым» — лишь бы у того, кто сидел рядом с ним, сияющего и счастливого, не забрали эту улыбку. Вилле почувствовал перемену в Симоне еще до того, как тот физически отодвинулся. Это было как внезапное падение атмосферного давления перед бурей. Живая, вибрирующая энергия, что исходила от Симона секунду назад, сменилась ледяной, непроницаемой тишиной. Его плечо, всего миг назад теплое и податливое, стало напряженным, словно вырезанным из мрамора. — Симон? — тихо, чтобы не привлекать внимания Винсента и Августа, спросил Вилле, наклонившись к нему. — Что-то не так? Симон вздрогнул, словно его выдернули из глубокой задумчивости. Он заставил себя повернуться к Вилле, и на его лице появилась старательно выстроенная маска спокойствия. Она была на удивление убедительной — легкая, почти естественная улыбка, лишь глаза выдавали легкую тень беспокойства. — Все в порядке, — его голос прозвучал ровно, может, чуть тише обычного. Чтобы придать словам вес, он нашел руку Вилле на сиденье между ними и сжал ее в своей ладони. Это был не любовный жест, а скорее заверение, попытка успокоить. — Просто задумался. Все хорошо. Он не врал. Симон просто не хотел обсуждать это здесь, сейчас, когда их разделял всего лишь дюйм от любопытного уха Винсента и острого слуха Августа. Его телефон мягко вибрировал в кармане. Он достал его, мельком глянул на экран. Перевод. Компенсация. Деньги, которые Симон ждал. Идеальный предлог. — Август, — Симон обернулся к водителю, его голос снова обрел живость, хоть и немного наигранную. — Можно остановиться? Мне нужно в одно место заскочить. — Сейчас? — Август, не отрывая глаз от дороги, поднял бровь. — С твоим-то энтузиазмом по отношению к гонкам, я думал, ты мечтаешь только о кровати. Тебе что, к испанскому консулу срочно надо? Или на аукцион редких кактусов? — Почти угадал, — парировал Симон, уже открывая дверь, едва машина остановилась у обочины. Вилле, не раздумывая, вышел вслед за ним. Его внутренний радар, настроенный на Симоново настроение, трещал не переставая. — Я с тобой, — заявил он, догоняя его на тротуаре. Симон обернулся. На его лице мелькнуло легкое замешательство. — Вилле, все в порядке, правда. Я просто... хочу немного пройтись один. Через пару часов буду. Вильгельм посмотрел на него с непоколебимой нежностью и упрямством, которые умел сочетать только он. — Конечно, бал проблем. Ты будешь один. Совершенно один. — Он сделал паузу для драматизма. — Со мной. Мы будем одни вместе. Я тоже, как раз, хотел пройтись один… Симон уставился на него, его старательно выстроенное спокойствие начало давать трещины. Уголки его губ задрожали, затем он фыркнул, и этот фырк перерос в сдавленный смешок, а потом и в настоящий, громкий, очищающий смех. Он схватился за живот, слезы выступили у него на глазах, и он несколько минут не мог успокоиться, прислонившись к стене ближайшего здания. — Боже... — выдохнул он, вытирая глаза. — Ты невыносимый. Ты это знаешь? Вилле смотрел на него с теплой улыбкой, чувствуя, как камень тревоги понемногу откатывается от его сердца. Пусть лучше смеется, чем сидит в своем молчаливом, отстраненном аду. — Это моя королевская привилегия — быть невыносимым. Так куда мы идем?  — Я хотел на вещевой рынок, — Симон выпрямился, его дыхание выровнялось. — хотел просто прогуляться, но раз уж деньги пришли... Можем зайти в магазин какой-нибудь. Шоппинг всегда был для него своего рода терапией. Процесс — выбор, примерка, тактильные ощущения от тканей — отлично отвлекал мозг от самокопания и тревожных петель. Пока они шли, Вилле зашел в ближайший кофейный киоск и купил ему стакан холодной матчи самого большого объема, но с клубничным сиропом. Он перепутал — в банке, что пил Симон утром, была классическая матча, но мозг Вильгельма почему-то упорно твердил, что там была клубника. И Симон, сделав глоток, его глаза округлились от удовольствия. — Вау, это... неожиданно вкусно! Спасибо! Как ты это придумал? — Так ты… — «пил это с утра» хотел сказать Вильгельм, но быстро одумался. — Подумал, что тебе понравится. Точно не испортил? — с облегчением спросил Вилле. — Нет, это идеально, я теперь точно такую буду пить! — Симон улыбнулся, и на этот раз улыбка была настоящей. Они шли дальше, и Вилле, чувствуя возобновившуюся между ними связь, снова вернулся к волновавшей его теме. Но на этот раз его подход был иным — не допрос, а тихое, настойчивое предложение разделить тяжесть. — Ты сказал, что все в порядке, — начал он, их плечи слегка соприкасались при ходьбе. — И я верю, что ты так считаешь. Но я видел, как ты ушел в себя в машине. И мне не все равно. Может, расскажешь?  Симон посмотрел на него, на его открытое, серьезное лицо. Он видел в его глазах не любопытство, а искреннюю заботу и... страх. Страх его потерять в этих тихих бурях. И Симон не смог бы солгать ему, даже если бы захотел. Симону вообще плохо вранье по жизни давалось. — Да, ты прав, — тихо сказал Симон, отводя взгляд на свой стакан. — Просто... иногда мне нужно немного посидеть со своими мыслями. Просто чтобы понять, что это просто глупые мысли, а не что-то стоящее. А волновать тебя понапрасну... Ты и так тревожный, — он ткнул его легонько локтем в бок, пытаясь снять напряженность. — И болтать об этом при всех... это не мое. Он сделал паузу и добавил, глядя Вилле прямо в глаза, чтобы тот понял всю серьезность его слов: — Я бы обязательно рассказал тебе вечером... Вилле почувствовал прилив теплой благодарности. Это доверие, эта готовность быть открытым, даже если не сразу, значило для него все. — Спасибо, — он сжал его руку. — Но... мы сейчас одни. И если ты скажешь это сейчас, то ни тебе не придется нервничать до вечера, ни мне — гадать и переживать. Хотя бы в двух словах, чтобы я случайно… Не надавил на больное сейчас. Симон не стал юлить или отнекиваться, кивнув, признав резонность, но более, конечно, не по принципу себя. Он просто начал говорить, спокойно и четко, выкладывая свои страхи, как карты на стол. — Я увидел то фото в твоем телефоне. И... я резко осознал. Что тебя видно отлично. А меня... не узнать. И первая мысль была не про себя. А про тебя. Что если бы меня было видно? Это же создало бы тебе кучу проблем. Вопросы, давление... — он посмотрел на Вилле, и в его глазах читалось неподдельное беспокойство. — У тебя и так отношения с мамой... непростые. И мысль, что я могу стать для тебя еще одной головной болью, еще одним источником проблем... Меня это просто парализовало в моменте. Он выдохнул, словно сбросив с плеч тяжелый груз. Вилле слушал, и его сердце сжималось от боли за него и одновременно разрывалось от любви. Он не стал сразу переубеждать его или говорить, что проблемы — это ерунда. Он просто поднял руку и нежно провел пальцами по его щеке. — Спасибо, — снова сказал он, и в его голосе звучала вся глубина его чувств. — Спасибо, что думаешь обо мне. Но... пожалуйста, не бери на себя мой груз. Дай мне самому решать, что для меня проблема, а что — нет. Для меня тот момент на фото... Он был счастливым. А все остальное... Мы как-нибудь переживем. Симон посмотрел на него, и его глаза снова блеснули, но на этот раз не от слез смеха, а от нахлынувших эмоций, приятно так, глубоко. Он кивнул и снова взял Вильгельма за руку. Теперь уже не для того, чтобы успокоить, а для того, чтобы просто быть рядом. Вместе.