Relovution

Голос в трубке был не привычно холодным или надменным, а сдавленным, быстрым, полным тревоги. — Симон, где ты? Точное место. Сейчас же. — Я... на пристани, около яхты Артура. В чем дело? — ответил Симон, ошеломленный его тоном. — Слушай меня внимательно, — заговорил Август, и каждое его слово было отточенным, как клинок. — Твой новый друг — не Артур  совершенно, и он не «бизнесмен». Он — рейдер, банкрот и подозреваемый в нескольких очень грязных историях в Дубае и Лондоне. В основном, связанных с шантажом и поставками нелегального допинга для спортсменов. Ты должен уйти. Сейчас же. Скажи, что тебе плохо, что звонил кто-угодно, что-угодно. Я не хочу твои кишки искать по всей Сахаре. Симон почувствовал, как кровь отливает от лица. Вечерний флер веселья и беззаботности развеялся в один миг. Он посмотрел на Артура... Тот все так же стоял у трапа, улыбаясь, но в его глазах, казалось, мелькнула тень любопытства и настороженности. — Но... как ты... — начал Симон. — У меня свои источники. И я не зря заставлял нашего кузена учить досье на всех, кто вращается вокруг семьи. Я послал запрос, пока ты ужинал. Фотография, которую ты скинул Винсенту, всплыла в базе. Я уже выехал. Двадцать минут, не больше. Просто протяни время. Август положил трубку. Симон медленно опустил телефон, пытаясь не выдать панику. Он обернулся к Артуру, пытаясь натянуть на лицо подобие прежней улыбки. — Проблемы? — спросил Артур, его голос был бархатным, но взгляд стал чуть более пристальным. — Да нет, ну, так... — Симон сделал глоток воздуха. — Родственники. Вечно они не вовремя. Кажется, у моей сестры неприятности, просят перезвонить. — А, семья, — Артур кивнул с пониманием, но не отошел от трапа, блокируя путь. — Ну, звони, не стесняйся. Мы подождем. Поднимемся на борт, там комфортнее и связь ловит лучше. В его тоне появилась стальная нотка, не терпящая возражений. Это уже не было приглашением. — Знаешь, я, наверное... — Симон попятился, но сзади его уже поджимали двое крепких, неразговорчивых мужчин в темном, которых он раньше не заметил. Они возникли из ниоткуда, как тени. — Мне правда лучше... — Симон, — Артур произнес его имя мягко, но в его глазах не осталось и следа от прежнего веселья. Теперь это были глаза хищника, оценивающего добычу, которая пытается уйти. — Мы же договорились о круизе. Невежливо отказываться в последний момент, когда у нас был такой прекрасный вечер. Поднимайся на борт, обсудим проблемы твоей сестры там. У меня есть связи, я могу помочь. Он сделал шаг вперед. Его улыбка стала жесткой, почти оскалом. Вся иллюзия джентльменства рухнула, обнажив голый расчет и угрозу. — Или ты думаешь, — продолжил Артур, понизив голос до опасного шепота. — что я просто так раздаю апартаменты и трачу время на первых встречных? Сердце Симона заколотилось. Он огляделся: пристань была пустынна. Яхта, сияющая и огромная, внезапно показалась ему не символом роскоши, а ловушкой. Он почувствовал приступ тошноты от страха и осознания собственной глупости. — Я... я не поеду, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты поедешь, — парировал Артур, и его рука схватила Симона за локоть с такой силой, что тот аж вскрикнул. — Вежливо или нет — твой выбор. В этот момент со стороны суши раздался нарастающий рев мотора. На пристань, визжа шинами, въехал мощный черный внедорожник. Он не останавливался, мчался прямо на них, ослепляя фарами. Машина резко затормозила в метре от группы, подняв облако пыли. Водительская  дверь распахнулась, и из нее выскочил Август. Он был без пиджака, рубашка расстегнута, волосы в беспорядке. Но его осанка и взгляд, полный ледяной ярости, заставили двух охранников инстинктивно отступить на шаг. — Руки убрать, — прорычал Август, обращаясь к Артуру. — Или я позвоню не только в полицию, но и кое-кому из ваших «партнеров» в Дубае. Уверен, им будет интересно узнать ваше текущее местоположение. Артур, все еще держа Симона, медленно повернул голову. Его лицо исказила гримаса злобы, но в глазах мелькнул страх. Он явно не ожидал, что его вычислят так быстро и что за Симоном приедет кто-то, кто говорит на языке угроз, который он понимал. — Ты кто такой? — с презрением спросил он, но его хватка ослабла. — Тот, кто знает, с кем имеет дело, — холодно парировал Август, делая шаг вперед. Он был ниже и стройнее, но в его ауре была непоколебимая уверенность аристократа, привыкшего к власти. — Отпусти его. Это ваш последний шанс уйти отсюда без скандала, который ваш и так пошатнувшийся бизнес не переживет. Прошла вечность. Воздух на пристани наэлектризовало до предела. Наконец, Артур с силой оттолкнул от себя Симон. — Убирайтесь, — прошипел он. — И чтобы я вас больше не видел. Симон, пошатываясь, в два прыжка бросился к Августу. Тот одной рукой отстранил его за спину, продолжая смотреть на Артура, словно на что-то недостойное, прилипшее к подошве. — Не беспокойтесь, — сказал Август с убийственной учтивостью. — У нас тоже нет ни малейшего желания. Приятного вечера. Он развернулся, толкнул Симона на пассажирское сиденье, сам сел за руль, резко развернулся и на большой скорости умчался с пристани. В салоне царила гробовая тишина. Симон сидел, дрожа всем телом. Только сейчас до него начало доходить, в какую жуткую историку он чуть не вляпался. — Спасибо, — наконец выдохнул он, не в силах выдержать молчание. — Ты идиот, — сказал Август наконец. — Абсолютный, беспросветный идиот. Играть в эти игры... С твоим-то положением. — Я не знал! — взорвался Симон, чувствуя, как ком подступает от смеси страха, стыда и обиды. — Он был... он был нормальным! Веселым! Интересным! — Так всегда и кажется, — резко оборвал его Август. — Пока не станет слишком поздно. Ты думаешь, мир — это сказка, где все восхищаются твоей уникальностью? Нет. Для таких, как он, ты — просто ресурс. Запомни это раз и навсегда. Он резко свернул на знакомую дорогу, ведущую к вилле. Они ехали в напряженном молчании, которое, казалось, гудело в салоне громче любого мотора. Симон сгорбился на пассажирском сиденье, заложив руки под мышки, чтобы скрыть дрожь, которая, несмотря на тепло, пробирала его всего. Он смотрел в окно на мелькающие огни, но не видел их. Перед глазами стояло искаженное злобой лицо Артура и ледяная маска Августа. Август резко свернул на пустынную смотровую площадку, заглушил двигатель и выскочил из машины, хлопнув дверью. Симон видел, как он, отвернувшись, закурил. Пламя зажигалки осветило его напряженный, резкий профиль. Он затянулся так глубоко, что казалось, вот-вот закашляется, а потом медленно, будто выдыхая вместе с дымом всю ярость, выпустил струю в ночное небо. Прошло несколько минут. Дверь со стороны водителя открылась, и Август сел на свое место. Запах табака и ночной прохлады ворвался в салон. — Ну и что, — его голос прозвучал уже с усталым, почти бытовым сарказмом. — ты вообще чем думал? Если, конечно, этот процесс имел место быть. Симон не сразу нашел слова. Он все еще чувствовал на своем локте сжимающую хватку Артура. — Ничем, — прошептал он, глядя на свои колени. — Я... не думал. — Видно. — Просто захотелось, чтобы все это прекратилось. Захотелось быть кем-то другим. Хоть на вечер. — Способ, надо сказать, — выбрал, — хуевый. Если ты хотел насолить Вильгельму, то, считай, промахнулся. Он там, на вилле, с ума сходит от чувства вины и комплекса неполноценности, скорее, а не от ревности. — Я не хотел ему насолить! — голос Симона дрогнул от обиды. — Я же сказал! Я хотел... отвлечься. Чтобы кто-то смотрел на меня не как на проблему или обузу, а... как на что-то желанное. — И ты выбрал для этого не первого попавшегося, а криминального олигарха с сомнительным лицом? Блестяще. Просто блестящий план. Он вздохнул и провел рукой по лицу. — Ладно. Главное, что жив. И в одном экземпляре... — Он повернулся к Симону, и в его взгляде, наконец, появилось что-то похожее на простое человеческое участие. — Мы с Винсентом, если что, оба поседели. Он, правда, предлагал сразу ехать с отбойным молотком, но я его угомонил. Один идиот на вечер — достаточно. Симон сжался еще сильнее. Дрожь становилась сильнее, теперь уже не от страха, а от накатывающего осознания всей глубины собственной глупости и того, что могло бы случиться. — Симон, дыши, — тихо, но твердо сказал Август. — Не уходи в себя. Шок — это нормально. Но не дай ему захлестнуть. Просто дыши. Симон кивнул, судорожно глотнув воздух. Он пытался следовать инструкции, но ком в горле не исчезал. — И, если тебе станет легче, — продолжил Август с легкой, почти незаметной ухмылкой, — знай: чек, который он тебе дал, — не поддельный. И апартаменты по тем документам, что я успел глянуть, — чистые. Так что в плане жилплощади в Стокгольме ты, можно сказать, обогатился. Единственный кайф, который можно из этого извлечь. — Да уж. Обогатился... — Симон горько усмехнулся, и это прозвучало почти как рыдание. Он замолчал, а потом выдохнул то, что сидело в нем занозой все это время: — И ведь все правы. В такие моменты я и правда веду себя как последняя шлюха. Нашел же кого... облагораживать. Август резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул не сарказм, а что-то острое, почти отеческое. — Во-первых, хватит, — отрезал он. — Шлюха получает деньги и знает, на что они. Ты же... — он поискал слово в своем лексиконе, которое бы наиболее полно описывало бы Симона. — идеалист. Глупый, наивный и с сомнительным вкусом. Он снова посмотрел вперед, на дорогу. — Но вот что интересно... — его голос стал задумчивым, аналитическим. — Ты сказал «в такие моменты». Значит, ты сам замечаешь закономерность. Значит, есть некий триггер. Что-то, после чего в твоей голове щелкает какой-то чертов выключатель, и ты начинаешь искать подтверждение своей... желанности? значимости?... — Он жестом остановил возражение Симона. — ...самым деструктивным и опасным путем. И это, — он посмотрел на Симона с серьезным, без насмешки, выражением лица. — это не про «шлюху». И с этим надо разбираться, пока ты не нашел себе приключений на ту самую задницу, которые закончатся совсем не так, как сегодня. Симон слушал, и слова Августа, как скальпель, вскрывали то, что он сам боялся себе признать. Он не был просто ветреным дураком. Им двигала боль. Боль от предательства Вильгельма, от ощущения себя проблемой, от старых ран, которые Маркус так умело растравливал. — Я... — он сглотнул. — Не знаю. — Вот и начни с этого, — мягко сказал Август. — С «не знаю». Это уже лучше, чем бросаться в омут с головой в костюме рождественской елки... — Он снова завел машину. — А сейчас поехали домой. Винсент, я уверен, уже приготовил успокоительный чай с коньяком. А тебе, — он бросил на него взгляд. — я настоятельно рекомендую этот чай выпить и лечь спать. Завтра будет новый день. И, надеюсь, с меньшим количеством русских олигархов. Он тронулся с места, и на этот раз машина покатила плавно, почти бережно. Симон отвернулся всем корпусом, сгорая от стыда.  Вилле стоял на своем балконе, сжимая перила до боли в костяшках пальцев. Темнота за виллой была густой, непроглядной, и она идеально отражала то, что творилось у него внутри. Он оттолкнулся от перил и начал метаться по комнате. Чувство собственной ничтожности, трусости и эгоизма разъедало его изнутри, как кислота. Он снова и снова прокручивал в голове тот утренний разговор с матерью. Каждую свою подобострастную интонацию, каждый вздох, каждую паузу, заполненную страхом. Вильгельм не защитил ни Августа, ни свои чувства к Симону. Он сдал всех, как трусливый заложник, лишь бы поскорее прекратить этот давящий, леденящий голос в трубке. «Со мной никто блять разговаривать не хочет». Эта мысль билась в его висках, как навязчивый ритм. И он понимал — абсолютно, на все сто процентов — почему. Он бы и сам не захотел, но от этого понимания не становилось легче. Становилось только ужаснее, потому что не оставалось даже клочка самооправдания. В отчаянии он вспомнил про котенка. Он прокрался в комнату к Августу и Винсенту. Педро сладко спал, свернувшись калачиком на подушке Винсента. Вилле осторожно взял его — теплый, пушистый, беззащитный комочек. Он принес его к себе, надеясь на каплю безусловного утешения. Но даже вселенная, казалось, была против него. Педро, обычно ласковый и мурчащий, сегодня был странно насторожен. Он сидел на краю кровати, его огромные глаза смотрели на Вилле без привычного любопытства. Когда Вилле протянул к нему палец, котенок не потянулся, а легонько, но отчетливо ударил его по руке крошечной шоколадной лапкой — без когтей, но с явным неодобрением. Он не шипел, не убегал, но и не мурлыкал. Педро просто сидел и смотрел, будто внемля всеобщему осуждению, исходящему от своих «папаш». — И ты тоже? — прошептал Вилле, опускаясь на пол рядом с кроватью. Его плечи содрогнулись. Он чувствовал себя так, будто его медленно заживо съедают муравьи. Вильгельм не выдержал. Схватив телефон, он почти вслепую набрал номер Эрика. Трубку взяли почти сразу, словно брат ждал. — Вилле? — голос Эрика был спокойным, но усталым. На заднем плане слышался приглушенный гул официального приема. Вилле не смог вымолвить ни слова. Сдавленный рык вырвался из его горла, прежде чем он выдавил: — Эрик... пожалуйста... только не ты. Не осуждай меня сейчас. Я не вынесу. — Я не осуждаю тебя, Вилле, — наконец сказал Эрик после долгого молчания. Его голос был мягким, но твердым. — Я осуждаю твой поступок. Это разные вещи. Я знаю, какое давление может оказывать мать, но то, что ты сделал... — он вздохнул. — Это был не твой лучший день. Говори, что случилось. Вилле, запинаясь и сбиваясь, выложил ему все. Про фото, про звонок матери, про свою трусость, про то, как он сдал Августа, про ледяной уход Симона, про их разговор в коридоре, про то, что сейчас Август и Винсент уехали куда-то, а Симон пропал, и все его ненавидят. — ...и я не знаю, что делать! — его голос сорвался на крик. — Я не знаю, как это исправить! Они даже разговаривать со мной не хотят! — Слушай меня внимательно, — сказал Эрик, и в его тоне появились командирские нотки, которые Вилле всегда слушался. — Первое: паника тебе не помощник. Успокойся, выдохни. Вилле попытался, его дыхание было прерывистым. — Второе. Ты сказал, Август тебя хоть выслушал? — Д-да. В кабинете. Потом они уехали куда-то. — Значит, дверь не закрыта наглухо. Это уже плюс. С Августом нужно говорить на его языке — языке выгоды, семьи и репутации. Подойди к нему, когда он вернется. Дай ему понять, что ты осознал последствия не только для своих чувств, но и для него тоже. Он прагматик, и это оценит. И спроси конкретно, что ты можешь сделать. Даже если это будет унизительно - сделай.  Вилле слушал, затаив дыхание, ловя каждое слово. — А с Симоном... — Эрик сделал паузу. — С Симоном все сложнее. Ты ударил по самому больному — по доверию. Слова сейчас ничего не стоят, ты это уже понял. Здесь нужны поступки. Но прежде чем совершать поступки, тебе нужно дать ему понять, что ты не отступил. Твоя ошибка была в том, что ты отступил под давлением. Сейчас ты должен показать, что готов стоять до конца. — Как? — прошептал Вилле. — Настойчивостью, но не души его, просто будь рядом. Если он не хочет разговаривать — не заставляй. Но будь в поле его зрения. Посмотри, не нужна ли ему помощь, предложи что-то безопасное, но требующее его вовлечения. Твоя задача сейчас — не выпытать прощение, а доказать своим присутствием, что ты не уходишь. Что твой побег был разовым срывом, а не стратегией. Он зол, он обижен, но он должен видеть, что ты все еще здесь. И что ты не боишься его гнева. Вилле кивал, хотя Эрик этого не видел. В его голове начал вырисовываться смутный план. — Я... я решил, — сказал он более собранно. — Сегодня я буду просто рядом. А завтра... завтра я позвоню матери. И все ей расскажу. Признаюсь во всем... Черт с ним, с этим проклятым протоколом. — Нет, — резко оборвал его Эрик. — Что? — Не завтра. Сегодня. Прямо сейчас, после того, как мы закончим этот разговор. — Но... она уже спит! Или на приеме! Это несвоевременно! — Именно поэтому, не ищи оправданий, — голос Эрика стал жестким. — Это покажет, что это не продуманная стратегия, а настоятельная потребность. Ты должен поставить ее перед фактом, пока у тебя есть решимость. Вилле почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Мысль о том, чтобы позвонить матери сейчас, вызывала у него чисто физический ужас. — Я... я не смогу... — Сможешь, — сказал Эрик без тени сомнения. — Я буду на связи. Если что, я перезвоню тебе через пятнадцать минут, как бы проверяя неотложное дело. Это даст тебе точку выхода. Но начать должен ты. — Что я ей скажу? — голос Вилле снова стал тонким, почти детским. — Скажи правду, — инструкция Эрика была четкой, как военный приказ. — Говори спокойно, без истерик. Начни так: «Мама, мне нужно поговорить с тобой о серьезном проступке, который я совершил сегодня утром. Я солгал тебе». Дальше — просто излагай факты. «Фотографии — это я и Симон. Он не случайный знакомый. Он человек, с которым у меня планируются серьезные отношения. Август не виноват. Я оговорил его, потому что испугался твоей реакции и давления. Этим я подвел и его, и нашу семью, и себя». И самое главное, — Эрик сделал паузу, — закончи так: «Я сообщаю тебе это, потому что понял, что жить с ложью для меня неприемлемо. Я готов нести ответственность за свои слова и поступки, какие бы последствия это ни повлекло. Для меня важно сохранить честь семьи, но еще важнее — сохранить честь перед самим собой». Вилле слушал, мысленно заучивая каждую фразу. — Она... она разозлится, — слабо сказал он. — Несомненно, — сухо согласился Эрик. — Но твой долг — выдержать ее гнев. Это единственный способ начать заслуживать обратно уважение тех, кого ты предал. В том числе и свое собственное. Вилле глубоко вздохнул. Страх никуда не делся, но к нему добавилась странная, хрупкая уверенность. — Хорошо… Я сделаю это. Сейчас. — Я на связи, — повторил Эрик и положил трубку. Вильгельм опустил телефон. Он посмотрел на Педро. Котенок, словно почувствовав изменение в его энергетике, перестал бить его лапкой по плечу и просто сидел, настороженно наблюдая. Вилле набрал номер матери. Сердце бешено колотилось, ударяя в ребра. Он ждал гудков, каждый из которых отдавался в висках оглушительным звоном. Вилле был готов. Машина Августа бесшумно подкатила к вилле. Он и Симон вышли, и молчание между ними было густым, но уже не враждебным. Август запер машину, и они направились к входной двери, когда из приоткрытого окна на втором этаже, прямо из комнаты Вильгельма, донесся его голос. Август резко поднял руку, жестом приказывая замолчать. Его брови поползли вверх. Он схватил Симона за локоть и потянул его за собой, к стене под окном. — Что ты делаешь? — прошипел Симон, пытаясь вырваться. — Я не хочу этого слушать! — Замолчи и слушай, — сквозь зубы процедил Август, его хватка стала железной. — Это тебя касается в первую очередь, наверное. Иначе с чего ему матери ночью звонить. Они прижались к теплой стене, скрытые тенью от разросшегося куста жасмина. Голос Вильгельма доносился сверху идеально четко. — ...нет, мама, ты меня выслушаешь до конца, — Вилле говорил чуть быстрее обычного, но каждое слово было отчеканено. — Фотографии — это я. И Симон. Не «какой-то парень». Симон. Человек, к которому у меня очень глубокие чувства и с которым у меня отношения. Серьезные. Я солгал тебе сегодня утром. Август не имел к этому никакого отношения. Я оговорил его, потому что испугался. Это было проще, чем признаться в своих чувствах и поставить под удар человека, которого я... который мне дорог. Симон замер, широко раскрыв глаза. Он смотрел на Августа с немым вопросом. Август же, скрестив руки на груди, слушал с выражением интереса на лице. Но в уголках его губ дрогнула едва заметная нить чего-то похожего на уважение. Сверху послышался голос королевы, шипящий и невероятно резкий даже через расстояние. — Вильгельм, ты понимаешь, что несешь? Это чудовищная безответственность! И этот... этот Симон... Я требую немедленно... — Мама! — Вильгельм резко, впервые в жизни, перебил ее. — Я просил дать мне закончить. У меня, в конце концов, есть свое мнение. И свое решение. Наступила пауза, взрывоопасная и тяжелая. — Мой проступок не в том, что я встречаюсь с парнем, — продолжил Вилле, и его тон стал еще более неумолимым. — Мой проступок в трусости и предательстве. И я несу за него ответственность. Я не хочу никаких санкций в отношении невиновных. Ни в сторону Августа, которого я оклеветал. Ни в сторону Симона, который не сделал ничего плохого, кроме как полюбил не того человека. Виноват в этом беспорядке я. Мне и отвечать. И я готов. Готов к любым последствиям. — ...твоя наивность потрясает, Вильгельм. Ты думаешь, что «любовь» решает все? Есть долг! Есть обязательства перед семьей, перед страной! Этот скандал... — Мы его переживем, — голос Вилле был спокоен. — Страна переживала и не такое. А я не намерен всю жизнь прожить, боясь собственной тени и предавая тех, кто мне дорог. Я не Эрик. И я не хочу быть тем, кем вы хотите меня видеть, если это означает быть трусом. — Ты не понимаешь, какое давление... — Понимаю! — он снова повысил голос, но теперь это был не крик, а утверждение. — И я говорю вам — я выдержу его. Я не откажусь от него. И не позволю его травить. Симон стоял, не дыша. Он слышал в голосе Вильгельма ту самую решимость, которой ему так не хватало утром. Это было больно и невероятно горько, но в этой горечи была капля гордого, почти невольного признания. Наступила длинная пауза. — Мы обсудим это, когда ты вернешься, — ее голос снова стал ледяным и бесстрастным, отточенным годами дипломатии. — Лично. — Обсудим, — согласился Вильгельм, но уже с позиции силы, которую он только что отвоевал. — Но предмет обсуждения будет не в том, «расстанусь я с ним или нет», а в том, как наша семья будет с этим жить дальше. Всего доброго, мама. Извини за позднее беспокойство. Наверху воцарилась тишина. Август и Симон несколько секунд стояли неподвижно, прижавшись к стене, будто завороженные. Потом Август медленно выдохнул. Он повернулся к Симону, и в его глазах не было ни сарказма, ни злорадства. Был сложный коктейль из шока, уважения и чего-то похожего на одобрение. Он коротко кивнул в сторону двери в дом, а затем взглядом указал на лестницу, ведущую в комнаты. — Ну? — тихо произнес Август. Его голос был глухим от напряжения. — Ты все еще не хочешь с ним разговаривать? — Я... — начал Симон и замолчал. — Иди, — мягче сказал Август. — Хотя бы скажи, что ты это слышал. Что ты видел... это. — Он кивнул в сторону окна. — Этого уже достаточно для начала. Симон посмотрел на темный вход, потом на лестницу. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, выпрямил плечи и, не говоря ни слова, медленно направился внутрь дома.  Симон поднялся по лестнице, и каждый шаг отдавался в его ушах громче, чем предыдущий. Он остановился перед знакомой дверью, за которой воцарилась звенящая тишина после телефонного взрыва. Сердце колотилось где-то в горле. Симон поднял руку и, после мгновения колебания, осторожно, почти неслышно, постучал костяшками пальцев. Почти сразу же дверь распахнулась. На пороге стоял Вильгельм. Его лицо было бледным, глаза — огромными, с красными прожилками у переносицы, но в них не было и тени прежней растерянности. Была лишь напряженная, почти болезненная надежда. — Симон... — его голос сорвался на первом же слоге, звуча хрипло и прерывисто. Он отступил назад, жестом приглашая войти. Симон переступил порог. В комнате царил мягкий полумрак, был приглушен только бра у кровати. Маленький Педро, который до этого сидел, нахохлившись, на подушке, вдруг оживился. Он поднял голову, тоненько и жалобно мяукнул и, неуклюже спрыгнув с кровати, подбежал к Симону, начав тереться о его ноги, словно чувствуя, что буря миновала. Вилле закрыл дверь и прислонился к ней спиной, словно ища опоры. Он не сводил с Симона взгляда, полного обожания и страха. — Я... — начал он и снова замолчал, сглотнув. — Я слышал, — тихо прервал его Симон. Он стоял посреди комнаты, не решаясь приблизиться. — Почти все. Вилле закрыл глаза на мгновение, словно от стыда, но потом снова открыл их, встречая взгляд Симона. — Почему? — спросил Симон. — Почему ты это сделал? Сейчас. Вот так. Вильгельм глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Он говорил медленно, подбирая слова, пытаясь не просто объяснить, а донести всю глубину происшедшего в нем перелома. — Потому что... когда ты ушел сегодня, а потом Август... когда я остался один... — он покачал головой, — ...я понял, что это хуже, чем любой скандал, чем гнев матери, чем все что-угодно. Это чувство... будто я сам себе отрубил воздух. Я все это время пытался быть тем, кем меня хотят видеть: правильным наследником, удобным сыном. И сегодня утром... этот страх, эта привычка подчиниться... она оказалась сильнее меня. Но когда я увидел, к чему это привело... Когда я осознал, что могу потерять тебя навсегда... Этот страх перед матерью показался мне таким... мелким. Он смотрел на Симона с такой невероятной интенсивностью, что тому стало казаться, будто в комнате стало жарко. — Я не просто хочу тебя вернуть, Симон. Я... я не могу больше так жить, понимаешь?.. После того, как ты мне показал другое… И у меня нет пути назад. Я не смогу. После сегодняшнего, после того, как я понял, что чувствую, когда поступаю по-своему... Пусть это будет больно, пусть это будет сложно... Но это будет правда. Симон слушал, и лед вокруг его сердца давал первую, едва заметную трещину. — И что ты будешь делать? — спросил он, и его собственный голос прозвучал тише. — Все, что потребуется, — без тени сомнения ответил Вилле. — Я буду тем, кто тебя достоин. Или хотя бы буду пытаться из всех сил. Он замолчал, и в тишине комнаты было слышно лишь его тяжелое дыхание и тихое мурлыканье Педро, устроившегося у ног Симона. Вилле медленно, будто боясь спугнуть, поднял руки, ладони его были обращены вверх — жест одновременно и молящий, и открытый. — Можно... можно я тебя обниму? — его голос дрогнул, выдав всю ту уязвимость, что скрывалась за только что продемонстрированной решимостью. — Пожалуйста. Симон смотрел на него. Он видел не того, кто его предал, а того, кто только что объявил войну целому миру ради того, чтобы больше никогда не повторить эту ошибку. Симон не сказал ни слова. Просто медленно, почти невесомо, шагнул вперед и кивнул. Это было все, что было нужно Вильгельму. Он закрыл расстояние между ними за долю секунды и обнял Симона с такой силой, что у того на мгновение перехватило дыхание. Симон сначала замер от неожиданности, его руки повисли вдоль тела, но потом, медленно он поднял их и осторожно обнял Вильгельма в ответ. Его ладони легли на напряженную спину Вилле, и он почувствовал, как тот весь вздрогнул от этого прикосновения и прижался к нему еще сильнее, спрятав лицо в его шее.