Осколки камерного стекла

Руки безвольно лежат по бокам. Что-то тяжёлое вцепилось в тело, надавливая, сдирая остатки кожи и поедая мясо. Трудно дышать. Воздух терпкий, сладкий; кажется, что ещё немного – и он окончательно закончится. Светло. До безумия светло. Яркость обжигает глаза, лицо, расплываясь по ним словно кипяток. Что-то прохладное медленно катится по щеке. Не останавливается. Ему жарко и холодно одновременно, тело разрывается от ощущений, выворачивается наизнанку, лишь бы почувствовать прохладу. Или тепло? Линч не знает. Он отчётливо помнит последние минуты на земле: как услышал выстрел и, отбросив все, побежал; как увидел их, существ; как тело, будто по воле инстинкта, действовало самостоятельно. Как белая вспышка поразила его, как земля ушла из-под ног. Егор до сих пор чётко слышал их крики – чьи именно он не может сказать – зовущие отчаянно, на грани плача. Что он чувствовал в тот момент? Злость? Страх? Облегчение? Было хорошо. Голова, не забитая ничем, приятный холодок, проходящий по венам. Тело, парящее словно в космосе. Линч хотел вернуться туда. Там не было ни потеющих ладоней, ни давления, заставляющего жадно глотать воздух, ни боли, готовой расколоть череп. Не было шума, расползающегося по коркам мозга, ковыряющегося во всех извилинах и нервах, очищающего от бурных потоков воспоминаний. Он хотел уйти. Егор опускает взгляд с белоснежного потолка, обрамленного чем-то ещё более светлым – это могут быть звезды, думает он и почти улыбается. Как назло, руки не двигаются: Линч пытается ими пошевелить, но не может; что-то очень тесное и упругое не дает этого сделать. Он не понимает, что это, – зрение слишком туманно и расплывчато. Всегда ли оно было таким? По телу проходит волна тока, заряжая его теплотой, переходящей в невыносимый жар. Егор не хотел возвращаться туда: в место с ледяной ванной, обжигающим кипятком, и чем-то скользким, ползающим меж пальцев. Он вновь пытается ими пошевелить и чувствует эту липкую, искрящуюся текстуру, горький запах, терпкий вкус. Металлический холод, пронизывающий до костей, и шершавые пальцы, разбирающие каждый сантиметр ладони. Линч вновь слышит голос – шепчущий, тихий, будто помехи. Он зовёт, сладко маня, спасая от тех, что внизу, – грубых и горячих, невежественных и естественных, движимых лишь жаждой крови и мести, похоти и власти. Ненасытным желанием разрушать и ломать. Но голос, хриплый и позеленевший, с заскорузлой кожей, местами полопанной, мокрой от лопнувших волдырей, сухой и печальной, опьянял, врываясь острием иглы под кожу. Егор кричит, раздирая горло, моля и прося освобождения. Ему надо бежать. Он ощущает ноги, стянутые кожей, опоясанные со всей силы, без жалости, ведь зачем? Трудно дышать. Чёрный силуэт стоит рядом, смеясь и корча отвратительные рожи. Хватит. Он подходит ближе, проводя холодным лезвием ножа по подбородку, всё повторяя одно и то же. Слова, засевшие в голове, – паразиты, разъедающие сознание. Линч не может их вспомнить, не хочет, ибо вспоминать – больно. Больно думать, рассуждать, действовать рационально. Нужно выбираться. Егор сопротивляется: пытается разорвать кожу, высвободиться из тесноты и клейкости. Слова вновь застревают в сознании; резкий, долгий звук наполняет комнату – он не понимает, кто кричит, и от этого ещё страшнее. Уйди, уйди, уйди. Замолчи, замолчи, замолчи. Линч цепляется за что-то зубами, за что-то настолько мягкое, что оно буквально тает во рту. Оно кислое, отдающее чем-то металлическим и ржавым. Кровь. Он помнит, как прикусил щеку, но точно ли это была она? А сейчас? На лицо брызгает тёплая жидкость, внезапный звон перебивает все мысли, и Егор кричит вместе с ним, кусая ещё и ещё, до боли раздирая то, что сидит рядом. Он проглатывает эти куски, представляя на их месте Трагера – так вот кто это был. Тело пронзает неистовая боль, но на этот раз Линч не кричит, не может, не при нём. Он жмурится, истекает кровью, плачет, бьётся в истерике, но больше не смеет кричать, возможно, потому что уже нечем. Больно, горько, хочется пить. Его снова держат, на этот раз опять в слизи и гадости, и Егор вновь вырывается. Ему надо бежать. Быстро и немедленно. Кровь закипает, он чувствует её на остатках мяса, меж пальцев и во рту. Слышит шум где-то внизу и смеётся. Что же это, если не вопли? Линч вновь пытается укусить, но уже нечего: ничего не держит его, он свободен. Ноги действуют сами собой, и он бежит, не разбирая дороги. Все размыто и светло, звезды парят где-то над ним, а внизу течёт красная река. Егор не слышит хлюпающих звуков, почему? Он стоит на месте? Он все ещё не свободен? Страх поселяется внутри, такое знакомое и родное чувство, умерщвляющее наполненные газом лёгкие. Линч касается чего-то острого, торчащего. “Вентиляция”, – пролетает у него в мыслях, пока руки тянутся, просятся наверх. Это единственный путь, там Трагер не достанет его, он сможет убежать. Но прутья слишком скользкие и, почему-то, податливые: то ли из-за крови и пота на руках, то ли из-за сырости и гниения. Линч не мог позволить психам поймать его. Все они были протухшими в душе и перегоревшими снаружи, поэтому называли Егора Свидетелем Божьим, пытаясь загладить свою вину, очистить грехи. Когда его снова и снова разрывали на части, когда он собственноручно собирал себя по кусочкам – греховные отводники лишь усмехались, пряча свою суть за благородным делом. Действительно ли им нужна была правда, или они лишь наслаждались чужими страданиями, впиваясь в них словно псы в гнойную язву праведника? Отец Мартин не был праведнее Бога, никто из них не был. Но сейчас, как никогда прежде, Линч желал, чтобы хоть кто-то был. Чтобы нашёлся тот единственный благочестивый, который, останется, защитит, проведёт. Он хотел дотянуться, неважно, до священника или самого создателя, Линчу он был нужен. Конечности постепенно начинают неметь, дрожь пробирает до кончиков пальцев. Егор не знал, как эти два ощущения вообще могут сочетаться, но в данный момент не было нужды в разгадке. Возвращающееся из темных глубин сознание, подсказывает, что делать, направляет: нужна боль. Именно она двигает вперёд, помогает понять, что ещё есть шанс. Если больно – значит, жив. Линч впивается ногтями в ладонь, чувствуя приток жгучей резкости, колющей и растекающийся по рукам. Он снова бежит, не зная куда, – зрение до сих пор подводит, показывая лишь обрывки реальности, а вязкая и тягучая поверхность не даёт ухватиться. Егор несется, сбегая от кошмара и ужаса. Он просто хочет спрятаться, ему нужно спрятаться. Местность неожиданно сменяется: от яркой, красной и сладкой она переходит к вонючей и тусклой. Линч хмурится, не останавливаясь, пробираясь через хлестающие препятствия и боль, глотая воздух и смакуя внутри шаткий кисловатый привкус. Видение тянется куда-то вдаль, темную и непроглядную, нос чувствует объедки сырости и мокроты. Коридор не заканчивается, и в какой-то момент Егор оборачивается, видя сзади новые силуэты. Они блестят, искрятся, прямо как звезды в комнате с белоснежным потолком, но он не думает останавливаться. Ему нельзя, он должен бежать, иначе они его догонят, иначе будет плохо, больно и страшно. Иначе Линч умрёт. Он набирает скорость, ведь и Егор Линч, и Майлз Апшер хотели и хотят жить. Несмотря на все испытания и кошмары, в них почему-то текла жизнь. С кровоточащими ранами, размытым зрением, сломанной психикой и болезненным ожиданием, страхом смерти – никто из них не хотел умирать. Егор видит, как один из силуэтов становится ближе, адреналин вновь ударяет в голову, и теперь журналист даже не чувствует боли, что определенно плохо. Впрочем, он может заняться этим позже, когда наконец скроется из вида. Глаза бегают по размытым очертаниям, по искрам и тёмным пятнам, желая выцепить что-то, похожее на вентиляцию или её подобие. Где-то должен быть лифт, да! Трагер привозил его на лифте! Ключ. Егор находил ключ? Он хочет пошарить по карманам, но боль снова пронизывает его тело, вызывая рой колючих мурашек. Какая-то часть тяжести отходит от души, ведь Линч жив, черт возьми, ему больно! Журналист почти смеётся, и в какой-то момент ему даже кажется, что плачет. От радости или от боли? Он не знал. Но ему больно! Он чувствует боль! Кто-то хватает Егора за воротник пальто, и от неожиданности он вскрикивает, замахиваясь кулаком. Тот попадает в в кого-то; за мелькающим светом и странными разводами, он не может разглядеть, кто это. Силуэт вновь хватает его, теперь за плечо, и от волны боли Линч вскрикивает и падает на пол, когда его отпускают. Тело дрожит, голова кипит и кружится. Страх сковал всю его сущность, каждую мелкую крошку мозга. Егор не мог двигаться: то ли из-за онемения по всему телу, то ли из-за осознания происходящего. Журналист слышит крики, брань и ругань, не понимая, обращаются ли к нему или кому-то ещё. Он не хотел видеть здесь кого-либо вдобавок. С ним говорят: мягкий, шелковистый и высокий голос, приятнее, чем у Трагера или Уокера. Хотелось бы слушать его всегда. Линч опять жмурится и моргает. Ему уже не двадцать, он может постоять за себя, так почему тело такое тяжёлое? – Линч! Егор слышит свое имя, отделяя звук фондового шума, и вдыхая его. Откуда им известно его имя? – Ты меня слышишь, приятель? “Слышу”, – хочет ответить журналист, но голова слишком ватная, чтобы сформулировать ответ, а горло адски раздирают приливы режущей боли. – Егор, мать твою! Опять имя. Точно ли он в Маунт-Мэссив? Линч снова моргает, прилагая все оставшиеся усилия, чтобы протереть глаза рукавом. Его руку сразу же убирают с раздраженным бормотанием и достают что-то светлее, чище. Фокус медленно восстанавливается, и теперь уже журналист замечает знакомое лицо – бледное, с очками и падающими кудрявыми волосами. Джон. Егор глубоко вдыхает, закашливаясь, и опускается на колени. Чья-то рука, нет, рука его друга, аккуратно, почти невесомо касается спины, легонько похлопывая. Точно, он был на деле. Вместе с остальными: Джон, Тим и Виталя. Линч проводит глазами в доступном ему обзоре и задаётся вопросом где другие двое. – Приятель? – отдаётся в голове журналиста, нежно обволакивая вспыхнувшие нервы, поглаживая напряженные мышцы. – Джон? – Линч сам пугается от того, как тихо и жалко звучит собственный голос. Что случилось? Егор хочет встать, но внезапный приступ тошноты выбивает его из колеи, заставляя вновь чуть не упасть лицом вниз. Голова идёт кругом, в нос ударяет горечь соплёй и терпкий запах грязи. Во рту металлический вкус крови смешался с чем-то кислым, похожим на желе. Плохо. Журналист не сдерживается, выблевывая все остатки липкой гадости, приклеившейся к стенкам желудка, отковыривая засохшую красную корку на нёбе и выплевывая вслед за…желе? Остатками Трагера? Что это? Рядом Джон ругается, произнося какие-то длинные предложения, которые мозг Линча пока что не в состоянии переварить. Но он догадывается, что, вероятно, какая-то часть его внутренностей попала на Джона. Черт. Егор вдыхает глубоко, дрожит и сгибается пополам. – Прости. – все, что он может выдавить из себя в данный момент, все, что может перетерпеть сейчас. Писатель цокает, и Линч готов поклясться, что тот закатил глаза. Егора берут под мышки и практически ставят на ноги. Журналист пошатывается, и Джон удерживает его одной рукой. Когда он стал таким сильным? Мысль мимолетно мелькает в голове у Линча, но он сразу отбрасывает её, сосредотачиваясь на удержании равновесия. Да, писатель был его другом, но он не хотел становиться слишком уж большой проблемой. – Держись. – Коротко бросает Джон, и Егор впервые удивляется его спокойствию. Обычно громкий и агрессивный, теперь писатель был совершенно сдержан. Хотя, возможно, это только кажется Линчу: его голова все ещё беспокойно гудела и не давала мыслить здраво. Вдалеке Егор слышит крик, а после и топот шагов, нарушающий до этого тихую атмосферу. Он узнает эти разноцветные макушки – Тим и Виталя. – Амиго! – кричит Тим, бросаясь с объятиями, но вовремя останавливается, заметив зелёные пятна слизи и темные разводы смешанной воедино рвоты, грязи и крови. – А.. Э… Потом, ок, да? – он ретируется, зажимая нос. Линч мог только представить, насколько сейчас от него смердит, если от Джона только со слизью и травой, пахло уже отвратительно. Журналист переводит взгляд на друга, думая, как тот справляется со всей этой гадостью. Скорее всего, к инопланетному запаху он успел привыкнуть, но вот к остальному? Линч мог только посочувствовать. Повезло же ему с заложенным носом. Впрочем, Егор чувствовал, как аромат проникает сквозь сопли. Что-ж, надо поторопиться. Писатель перебрасывается несколькими фразами с Экстрим Тим и, хлопая журналиста по спине, начинает движение. На удивление, шли они медленно, что не совсем соответствовало быстрому бегу Джона ранее – если Линч правильно понял и это был он, а не очередная галлюцинация. Почему писатель был таким быстрым? Неужели сам Егор бежал настолько медленно? Воспоминания продолжали путаться, и теперь уж журналист совершенно не понимал, где была реальность, а где плод его фантазии. Вот если бы можно было посмотреть…Точно. У него же есть камера! Линч тянется за ней, обычно прикреплённой на боку специальным ремнём, но нащупывает ровным счётом ничего – там пусто. Он мучительно вздыхает, проводя свободной рукой по волосам – относительная немота до сих пор ощущается и весьма ярко. Сколько Егор вообще пробыл на корабле? Джона они держали максимум минут десять, если не меньше. Жаловался ли писатель на боли в конечностях? От падения с высоты – да. Немели ли они у него? Линч не может припомнить подобных жалоб. Если бы с ним была его камера… А хотя. — Джон? — журналист кашляет, делая мысленную пометку выпить очень много горячего чая и по дороге купить несколько леденцов от горла. В ответ Джон лишь вопросительно хмыкает, переводя взгляд на Линча. Егор не хотел больше напрягать свой голос, он и так серьёзно пострадал непонятно от чего, поэтому, показав рукой, будто бы что-то держит, журналист уставился на свой же жест. — Чё? — Камера, — выдыхая, тихо проговаривает Линч, окончательно сдаваясь. У него нет сил продолжать игру в крокодила дальше. — А, — протягивает писатель и секунду спустя посмеивается. — Она у Витали. Тиму не доверили это сокровище. “Спасибо, конечно, – думает Егор. – Но я бы предпочёл, чтобы нес её ты”. Быстротечно проносится мысль и в тот же момент кажется достаточно глупой: Джону негде её положить, если только не под свитер. Журналист ужасается, понимая, что в каком-то смысле это могло стать реальностью. Хуже только, если бы он попытался прицепить её к поясу – тогда бы камера болталась все время, пока писатель бегал за ним. Кошмар. – Ты уронил её, пока пытался забраться на дерево. Хотя, скорее, аккуратно положил. – вдруг продолжает писатель. – Я удивлён, что великая левая рука Егора Линча умеет отпускать камеру. – шутит он, и честно признаться, Линч тоже находит это забавным. Он пытается посмеяться, и это оказывается, на удивление, не так больно, как ожидалось. Остальная небольшая часть похода до фургона (что журналист понял, только, когда они уже пришли на парковку) прошла в некоторой степени спокойно. Ведь едва Экстрим Тим, в особенности сам Тим, поняли, что Линчу трудно говорить, – немедленно отстали с любыми вопросами касательно того, что это вообще было. Джон, другой стороны, практически не затыкался, хотя не то чтобы это как-то беспокоило, – скорее, наоборот, отвлекало от всяких посторонних мыслей. Но у Егора тоже были вопросы, и он тоже хотел узнать, что произошло. Потому что по его версии журналист бегал по бесконечным коридорам Маунт-Мэссив, что вряд-ли было правдой. Дверь фургона, как обычно с задержкой, резко открывается толчком Тима, и все постепенно заходят внутрь. Несмотря на покалывающую боль в ногах, ребрах и в принципе во всем теле, от помощи Линч твёрдо отказывается – он не хотел, чтобы его таскали вокруг, как какого-то инвалида. Тем более Джона похитили буквально полчаса назад. Не хотелось бы, чтобы он перенапрягся. Они рассаживаются кто куда, и продолжительное время просто молчат, перекидываясь лишь парой фраз, и то это были лишь Экстрим Тим и Джон, не обращая на него внимания. Егору сразу же дают термос с тёплой водой, заставляя отпить немного. Руки слегка дрожат, но он аккуратно, маленькими глотками, мочит пересохшее горло. Ссадины на руках ужасно зудят и неприятно щиплят, но сам журналист ничего не предпринимает, поэтому остальные просто молчат. Тишина гнетущая и давящая, и на самом деле, это первый раз, когда Линчу она не нравится. Он делает глубокий вдох, закрывает термос и снимает с себя камеру, садясь за компьютер под неопределённые взгляды со стороны. – Ты что собрался делать? – недовольно выпаливает Джон и встаёт со своего места. Он подходит к Линчу, резким движением, забирая камеру и отодвигая кресло с журналистом чуть поодаль. – Ты выглядишь как ободранный петух, и уверен, чувствуешь себя не лучше. – под безмолвное возмущение от Егора он кладёт технику на переднее сиденье. “Умник нашёлся”, – хочется сказать Линчу, но тратить драгоценные остатки голоса на препирательства – не самая лучшая идея. Инопланетяне все ещё где-то здесь, летают и похищают людей, и журналисту очень хочется побыстрее с этим разобраться. И если получится, расспросить про фиолетовую землю, скорее всего, через Фокса, но с деталями он может разобраться и позже. Егор ещё раз кашляет, морщась от боли в горле. – Я- – Не говори, – перебивает Виталя. – Лучше напиши. – ему протягивают блокнот, взятый с сиденья. Линч надеется, что там нет ничего важного. Он берет записную книжку на кольцах с картонной обложкой и старательно выводит буквы ручкой, взятой со стола. У него и так был не самый отличный почерк, так ещё и трясущиеся руки не дают нормально выводить буквы. Лучше писать печатными. “Мне самому интересно, что произошло”, – решив ограничиться коротким объяснением, Егор показывает страницу остальным. На него обращаются взгляды, полные смеси замешательства и шока; только Джон смотрит больше сочувственно и жалостливо. Ему не нравится этот взгляд. – Погоди, ты типа, не помнишь? – удивлённо подаёт голос Тим. – это же просто terrible, братан. Журналист опять утыкается в блокнот, теперь записывая что-то гораздо дольше. “50/50? Я помню детали с корабля, но остальное – в основном инопланетные галлюцинации” – Галлюцинации? Что за хрень? – над ним писатель вновь ругается. Линч слышит разрастающиеся нотки злобы. – Джон, у тебя их не было ведь? – интересуется Виталя. – Нет, да и зачем им? Пришельцам нужно было узнать дорогу домой, смысл гипнотизировать людей? – он складывает руки на груди, выглядя и вправду в замешательстве. – Может, они подумали, что мы хотим их прикончить? – предлагает свою идею Тим, что в каком-то смысле звучит даже логично. Если инопланетяне не поняли, что никто на земле не понимает их языка, то вполне себе возможно, они подумали, что люди намеренно скрывают информацию. Если, конечно, им знакомо это понятие. – И с чего бы? – парирует Джон. – Мы помогли им, сказали дорогу. Если у них так принято благодарить, то это хреновый способ. Линч глупо моргает несколько раз и поднимает взгляд на друга в немом вопросе. Всмысле помогли? Как и когда? Телефон же был у него, контакт Фокса тоже. И хоть журналист не отделял многих воспоминаний от реальности, он точно не помнил, как двигал руками и уж тем более включал запись на корабле. Егор хочет написать, спросить, но его опережает писатель, будто бы читая мысли. – Ты оставил свой телефон здесь, гений. – говорит Джон, вытаскивая из кармана чёрный прямоугольник и крутя его в руке. – Повезло же, – облегченно выдыхает Тим. – Джон уже хотел идти штурмом на НЛО. Писатель, возвращает Егору телефон, гордо улыбаясь на это заявление. На самом деле, журналист сделал бы точно также – план по захвату космического корабля начал прорисовываться у Линча в голове в ту же секунду, как Джона нашли в кустах. Если бы нет, то его не волновали бы ни возможные межвселенские войны, ни какая-то там информация про фиолетовую землю – только безопасность друга. – Так что да, Линч. Радуйся, что эти пришельцы все ещё целы, – смеётся писатель. – И иди отдыхать. Сейчас вон, хавчика купим, поедим спокойно, раны твои обработаем. – заканчивает он и идёт рыться в бардачке фургона, вероятно, стараясь найти хоть какое-то подобие аптечки. – Как бы нам тоже не было интересно, Джон прав, – поддерживает Виталя. – Отдохни, Егор, приди в себя, поговорить мы всегда успеем. – Он встаёт со своего места, жестом показывая Тиму следовать за ним. Линч предполагает, что именно они были назначены ответственными за еду, и просто кивает в ответ, переводя взгляд на писателя. Джон наконец находит, то, что искал, и возвращается обратно, садясь на импровизированный диван. Журналист поворачивается к нему на кресле и протягивает одну из рук, предположительно, по его профессиональному взгляду, пострадавшую хуже. По крайней мере, покалывает она сильнее. Какое-то время оба снова сидят в тишине: писатель, сосредоточившись на медицинских обязанностях, а Егор просто вслушиваясь в посторонние звуки тёмной ночи. В чёрном небе он видит звёзды, похожие на те, что были в белой комнате, и почему-то кажется, что они отражаются друг в друге. Зависят. Реальные звёзды помогают жить тем искрам на потолке и блеску где-то в уголках сознания Линча. Он невольно улыбается от подобного предположения, которое, на удивление, подходило и ему самому. Майлз Апшер и Егор Линч – две звезды, откликающиеся друг в друге. Смерть одного ради жизни другого. Что и звучало смешно, ведь Майлз – лишь странный сценический псевдоним, придуманный для того, чтобы за границей его быстрее приняли и заметили. Ведь одна половина населения остро реагировала на иностранцев, когда вторая просто-напросто не замечала. Никто не давил на Егора, он сам пришёл к выводу, что так будет лучше, проще, интереснее в каком-то смысле. Журналист никогда не использовал ненастоящие имена на такую большую публику, его максимум всегда были ники в социальных сетях или играх. Видимо, это и решение не рассказывать никому о поездке в Маунт-Мессив были самыми выгодными непреднамеренными вложениями в собственное будущее. О, и, конечно, уйти в отставку сразу после выписки из больницы. Но это была идея Лили. – Линч, ты же их там никак не бил или не стрелял? – задаёт вопрос Джон, и, посмотрев, Линч видит не насмешку или иронию, привычные его другу, а правдивый, искренний вопрос, и, вероятно, надежду на отрицательный ответ. Егор мотает головой, выглядя оскорбленным. Это же существа с другой планеты, он бы не смог им реально навредить. Тем более журналист обычно не такой агрессивный, чтобы сразу лезть с кулаками. Да, он эмоциональный и в последнее время раздражительный, но все же всегда предпочитает решать конфликты мирными путями. Линчу возвращают “готовую” руку, обмотанную бинтами, и забирают вторую. Лицо Джона выражало желание сказать, или может быть, спросить что-то ещё, но почему-то он молчал в самой непривычной ему манере. Возможно, это из-за того, что Егор не мог говорить – смысл допрашивать человека, который не сможет тебе ответить чем-то, кроме кивка или звука. Но писатель как будто хотел сказать что-то другое, и это не обязательно был бы вопрос; то нечто, что мучило его, и Линч боялся подумать, что это было связано с галлюцинациями. Потому что, несмотря на то, сколько он до сих пор скрывал, Егор на хотел врать своему другу. Он делал это уже и чувствовал себя паршиво. Доверие Джона было хрупкой вещью, которая закрепилась за все семь лет настолько, что рушить её было сродни преступлению. Греху, как журналист мог бы выразиться, будь он верующим. Потому что если писатель спросит, настоит (а если ему надо, он это сделает), то Линч сломается, разрушится окончательно. Та вялая и нежная часть его души, искалеченная последними событиями, треснет, и фасад, выкладываемый годами, рухнет, обличая абсолютно всё. Да, Джон видел его во всех проявлениях: травмированным, полумёртвым, сентиментальным; в каком-то смысле Егор даже может сказать, что писатель видел все его слабые стороны, но он не видел его пустым. Лили видела и чувствовала много раз, когда расспрашивала о событиях той ночи. Плакала тоже много раз, просила прощения: за то, что тогда оставила его и уехала с родителями в Россию, за то, что не поняла и не поддержала. Журналист столько же раз успокаивал сестру, как мог, в своём состоянии: утверждал, что это не её вина, что он был взрослый и мог справиться самостоятельно. Это была её жизнь, её выбор, её годовалый сын. Лили нужна была помощь родителей, и то, что Линч хотел остаться и строить карьеру журналиста, было совершенно неважной проблемой. У него был выбор: ехать с ними и практически начинать жизнь с чистого листа или остаться здесь, но обеспечивать себя самому. И Егор остался, ведь ему было, чёрт возьми, девятнадцать! Он мог позаботиться о себе самостоятельно. – Линч, – Прерывает поток мыслей журналиста Джон, заканчивая со второй рукой. Он поднимает взгляд, полный решимости и строгости, смотря прямо в зелёные глаза журналиста. – Когда ты сможешь говорить, выложишь все. Мы пообещали рассказывать друг другу, если что-то беспокоит, так? – он отчеканивает вопрос, который, если вы спросите Егора, больше смахивал на угрозу. Линч неуверенно кивает, вновь отворачиваясь и замечая подходящих Тима и Виталю. Они идут радостные, как будто только недавно людей не похищали пришельцы, вместе с чем-то похожим на хот-доги, и Егор задаётся вопросом, где они смогли найти их ночью. Экстрим Тим заходят внутрь и каждый получает по своей порции разного размера. Журналист откусывает насколько кусков от хот-дога, в некотором смысле запихивая его в себя. Аппетита не было от слова совсем, но это лучше, чем проснуться ночью от невыносимой боли в желудке, да ещё и от кошмара про Маунт-Мессив. После такого у Линча обычно начиналась борьба с самим собой, а точнее, с пожирающим голодом и рвотным позывом. В большинстве случаев заканчивалось это принятием таблеток и кружкой чая, что стало своеобразной золотой серединой, спасательным кругом, как можно выразиться. Команда доедает, и за руль в этот раз садится именно писатель, ведь, конечно же, Егора с его травмами никто ни в коем случае не пустил бы на водительское сиденье. Журналист съеживается на пассажирском, и всю дорогу глядит в окно на мелькающие пейзажи домов и деревьев. Мимо проезжают несколько машин, и от скуки Линч даже начинает считать их, медленно проваливаясь в сон. Глаза потихоньку начинают слипаться, и на этот раз он не противится этому позыву. Усталость, накопившаяся за последние несколько часов, берет вверх, и остаток пути Егор дремлет, прислонившись головой к стеклу. ࿐࿔࿐࿔࿐࿔ Просыпается Линч не от первых лучей утреннего солнца и не от ласкового пения птиц. Будит его Джон – сильно и в каком-то смысле даже грубо – тряся за плечо. Журналист медленно открывает глаза, все ещё находясь в своего рода полусне, и устало моргает, зевая. Он непонимающе смотрит на писателя: зачем так резко? Джон смотрит в ответ. За очками не видно его глаз, а лицо будто бы ничего не выражает. Он держит руку на плече Егора ещё какое-то время, прежде чем убрать и откинуться на спинку сиденья. – Какого ты так долго не просыпаешься? – ругается Джон, кидая недовольный взгляд в сторону журналиста. Линч лишь вновь глупо моргает, не отвечая. – Я пытаюсь разбудить тебя минут десять! Можно подумать, что ты мёртв уже. – Последнюю фразу писатель бормочет, а Егор слишком занят обработкой прошлой информации, чтобы понять смысл предложения. Он часто надолго засыпал, но в основном, просыпался сразу, по звону будильника. Инопланетное ли это влияние, или вялость взялась из-за долгих физических нагрузок – журналист не знал, возможно, в этом замешано и то, и другое. Но ему определенно нужен был отдых. – Ты останешься? – спрашивает Линч, кашляя, но замечая, что боли уже давно нет, только остаточная хрипота. – Конечно. Ты от меня так просто не отделаешься, Линч. “Да я не то что бы собирался”, – хочет сказать Егор, но вместо этого выпрямляется, потирая онемевшую щеку. Что-ж, след, скорее всего, остался. Он смотрит в окно, видя очертания своего дома и понимая, что Джон, вероятно, давно развес парней по домам. Должно быть, сейчас уже утро. Дверь фургона открывается, и оба выходят наружу, вдыхая свежий осенний запах. В нос сразу бьёт не только чистый и прохладный ветер, но и отвратительная вонь, ставшая только хуже из-за пота и духоты старой машины. Журналист мигом принимает решение сразу же пойти в душ. Дальнейшие события Линч не то чтобы запоминал и проживал – скорее просто смотрел на них со стороны. Время за переодеванием и готовкой шло достаточно долго, растягиваясь, но он не жаловался: чувство некоего уюта и комфорта вполне восполняло эту рутину. Громко выдыхая, Егор плюхается на диван рядом с Джоном, листающим различные каналы на телевизоре. Журналист не сказал бы, что там было хоть что-то достойное внимания, но ему надо было как-то отвлечься. Дело, изначально выбранное для этой же цели, стало его проклятием, поэтому единственная надежда в данный момент была на этот современный ящик. Может быть, писатель сейчас найдёт какое-нибудь реалити-шоу, на которое они оба залипнут, как это бывает. Джон будет топить за нелогичность, слишком живо и ярко переживая каждую эмоцию актёров, а Линч…Линч будет просто слушать и посмеиваться. – Линч, – Вдруг подаёт голос писатель, и тело Егора напрягается. – Что там было? – Было где? – Он решает притвориться тупым. Самая точная тактика. – В этих инопланетных галлюцинациях. – Писатель закатывает глаза. Журналист молчит какое-то время, но Джон не торопит его: он знает какого это рассказать что-то личное, что долго таилось в глубине души. – Это была обычная тварь. – Это не совсем ложь, но Линч уже чувствует себя ужасно. – Большая такая, жуткая. – Он не знает, зачем добавил это, только теперь его слова звучали намного страннее и неправдоподобнее. Мысленно Егор выругался. Он видит как писатель выключает телевизор, полностью обращая свое внимание на него. Журналист невольно сглатывает под этим гнетом: почему он вообще чувствует себя так неудобно? Это ведь Джон, его друг, приятель! Они знакомы семь лет! Но в душе Линч понимал настоящую причину: ещё немного – и он расколется, расскажет давно настоявшуюся правду, раскроет один из своих главных секретов. Зная Джона, этого не избежать, но возможно, Егор мог сократить ущерб: опустить нелицеприятные детали. – Линч, вот только не надо тут. Я видел, в каком ты был состоянии, и поверь, это было ужасно. Писатель помнил, как Линч рыдал и бился в истерике. Как отчаянно убегал, будто бы увидел что-то настолько пугающие и опасное, что готов был разорвать себя в клочья, лишь бы не попасться. Как бил, яростно, и скорее всего, наотмашь, слабо и едва ощутимо, но со всей горечью и гневом внутри. Джон видел, как его друг плакал, всего несколько раз: когда умирал Лукас, и когда умирал сам писатель. Он плохо помнил тот момент, но точно ощущал мокрые пятна на своём свитере, слышал отчаянные всхлипы и мольбы, боялся мучительно долгой тишины. В те моменты это были слезы печали, скорби, сейчас же – чистейшего, безмерного ужаса. Писатель больше никогда не хотел видеть чего-то подобного. – Я не поверю в эти байки про тварь, – продолжил он. – Там было что-то или кто-то, поэтому прошу, давай без вранья. Ты обещал рассказывать про всякую фигню в своей голове. – Голос Джона немного смягчается, и он кладёт ладонь на плечо журналиста. Линч опять сглатывает, прогоняя назойливый ком в горле. Он не хотел плакать, не сейчас, слишком рано. Егор долго не может поднять взгляд, просто не смеет. Мысли продолжают вихрем крутится в голове, выдавая самые разнообразные ответы и сценарии, но в итоге правильный путь был всего лишь один. Журналист делает глубокий вдох, наконец находя в себе силы повернуться. – Хорошо, но давай не здесь, – шепчет он и встаёт, уводя за собой Джона. Звуки топота шагов эхом раздаются в большом доме, а затем слышен поворот ключа, когда Линч открывает дверь подвала. Повезло, что его друг узнал о портале раньше: Егор не знал, какое ещё более безопасное место он сможет найти. Писатель лишь заглядывает через плечо, наблюдая. – За тобой следят что-ли? – Шутит Джон, закрывая за ними дверь, как только они заходят. – Нет? Да? Не знаю. – Нервно бормочет журналист. Он был откровенным параноиком всегда, хоть со времен привыкаешь к этому поглощающему чувству глаз за спиной, но в последнее время это стало просто изнурительной пыткой. Майлз Апшер мёртв, Меркоф это было известно, поэтому нет нужды прятаться. Они не знают про Егора Линча. Но какая-то его часть говорила, нет, кричала о той самой маленькой, практически нулевой возможности, и, честно признаться, журналист не хотел рисковать. – Что? Всмысле не знаешь? Что происходит? – шутливый тон в ту же секунду исчезает. Джон догоняет Линча, поравнявшись с ним. – Я все расскажу, – отрезает Егор. – Есть вероятность, но это только мои опасения. Журналист включает свет в подвальной комнате, приглашая писателя сесть. Джон устраивается на его кресле, положив одну ногу на ногу и сверля взглядом друга. – В общем… – неуверенно начинает он. – Ты знаешь что-нибудь о Меркоф? Может, Маунт-Мэссив, психиатрическая больница? Писатель непонимающе моргает, склоняя голову. Линч видит, как он пытается выстроить связь между Меркоф и инопланетными галлюцинациями. – Если так ты хотел незаметно перевести тему на новое дело, то это самая ужасная попытка и всех, что я видел. – Это то, что было в моих галлюцинациях. – объясняет Линч. Егор наблюдает как Джон хмурится, лицо меняется с недоумевающего и расслабленного на встревоженное и необычно задумчивое. – Как ты с ней вообще связан? – Ответь сначала на вопрос. – подрезает все дальнейшие вопросы журналист. – Она вроде закрылась несколько лет назад? – Уточняет писатель, скорее для самого себя. Он помнил, как тогда заканчивал школу и на досуге читал про это статью в интернете. Даже смог посмотреть некоторые кадры из снятого материала. Многие утверждали, что это подделка, и в некотором смысле Джон был с ними согласен, хоть и не сильно углублялся в эту тему. Тогда у него были совершенно другие заботы. – Но причём тут… – Он замолкает, когда какая-то доля осознания вдруг ударяет в голову. Джон медленно поднимает голову, раскрывая глаза от удивления. – Погоди, это ты снимал?! – Писатель кричит, подпрыгивая со стула. – Что? Нет, – Обрывает его Линч, но, не видя веры, продолжает. – Приятель, это точно был не я. Хотя в каком-то смысле мог стать. – Всмысле “мог стать”?! – В прямом, – глубоко вздыхает журналист. – Я поехал туда однажды. На дело. Когда ещё работал журналистом. Ну, официально. – Егор сам не заметил как фразы вдруг стали произноситься отрывисто, а слова путаться где-то в голове. Он не говорил об этом уже давно: о работе, о жизни в другой стране, о всех этих трудностях. Если так подумать, Джон в принципе не так много знал о его прошлом, впрочем, как и сам Линч о писателе. – Погоди, ты кем работал?! – Второе потрясение за этот разговор, и журналист уже готов начать вести отсчёт. – Ты серьёзно сейчас? – Да? Джон усмехается, вновь падая на кресло. – А ты думал, почему я все время представляюсь журналистом? – продолжает Егор, ставя руки по бокам. Это была давняя привычка, от которой он так и не смог избавиться со времен работы. В самом начале его карьеры блогера это стало своеобразной фишкой, интересной и в каком-то роде забавной. Вероятно, никто и не подумал, что это была его профессия когда-то. – Еще бы мне задумывался об этом, – Писатель отворачивается. – По приколу? – Ты… – Линч трёт свою переносицу. – Да, Джон, “по приколу”, конечно. – Ну прости, что я не расследовал эту твою рабочую фишку. – Джон закатывает глаза, складывая руки на груди. Егор решает не продолжать бессмысленный спор, который даже спором назвать было сложно, сосредотачиваясь на словах, вылетающих из его рта дальше. – Так вот. Мне написал письмо кто-то вроде фаната, работающего там, и попросил приехать. Сказал, что там творится беспредел. Над пациентами экспериментируют, да и сама кампания какая-то мутная, все в этом роде. – Журналист начинает ходить из стороны в сторону, продолжая рассказ. – И ты, конечно же, поехал? – саркастически спрашивает Джон, уже зная ответ. – Да, поехал. – Линч на секунду останавливается, чтобы ответить и снова возобновляет движение. Дел тогда не было от слова совсем, редактура дышала в спину, а корреспонденты брались за любую возможную сенсацию, пока новостники штамповали мелкие новинки. Частное агентство, где он тогда работал, было на грани, а терять должность Егор не хотел. По крайней мере, пока не засветится в больших кругах. Стать известным репортером – вот его давняя мечта. – Я хотел сохранить своё рабочее место, поэтому пришлось. Однако никто не отменял тот факт, что дело и вправду было занимательным, для начинающего журналиста так точно: ужасы и кошмары психиатрической больницы. Это несомненно привлекло бы внимание общественности. – Ну и подснял я, короче, там все, но как ты понял, ни выложить, ни хоть как-то распространить не смог. – Линч заметно сжимается, когда понимает, насколько это смешно звучит, особенно из уст великого Егора Линча. Хоть тогда он и был великим Майлзом Апшером. Журналист ожидает вопрос “почему?” или “чего так?”, но писатель молчит какое-то время, не высказывая даже мыслей. Возможно, размышляет и анализирует, и Линч его не торопит. Стоит рядом, ждёт. – Тоесть, получается, ты поехал в психушку, где происходит какой-то пиздец, снял это, но теперь за тобой гонится разъеренная кампания? – Джон неуверенно подытоживает, жестикулируя ладонью в воздухе. – И зачем ты держишь эту запись-то? “В принципе, суть он понял.” – Думает Егор, отводя взгляд. – Это ещё не выяснено, лишь мои догадки. – Намеренно или нет, но он не отвечает на второй вопрос. – Ну, слушай, Линч, если бы я был частью влиятельной кампании, и в мою психушку забрался какой-то журналюга, и имел на меня компромат, я бы его конкретно так выслеживал. – Ну если бы ты знал, что этот журналюга жив, то да, конечно. – переводя взгляд обратно на писателя, проговаривает журналист. – Чего? Что ты имеешь в виду? – Он хмурится, голос опасливо снижается. – По их сведениям, я – мёртв. – Чётко выговаривает Линч, поднимая палец. На самом деле, по информации самого Егора, он должен быть мёртв тоже: в него выстрелили раза три, если не больше. Дальше – только солянка из истошных криков, громких выстрелов и тот самый знакомый звук разрывания плоти. Все это подкреплялось долгим, удушающим гулом, похожим на звон в ушах, но громче и резче. Он глушил все вокруг, дребезжал, сводил с ума, лишал возможности думать и соображать. Было страшно. Боли почти не было: только растекающийся жар. Журналист незаметно вздрогнул, вспомнив эти ощущения. – О, – протянул Джон, вытягиваясь. – Стоп, а как ты- – У меня было другое имя, – будто бы ждав этого момента, перебивает Линч, невольно приближаясь к приятелю. – Не знаю, помнишь ты или нет, но иностранцев в медиа тогда не очень жаловали, поэтому приходилось публиковаться под псевдонимом. – Пф, и как тебя звали? Игор Ленч? – смеётся он, и Егор не может не подхватить внезапную смешинку. – Майлз Апшер. – Вдруг выпаливает журналист и видит, как одна бровь у Джона поднимается. Линч мгновенно отсекает все дальнейшие вопросы, подколы и чтобы там не придумал его приятель. – Я не был популярен в то время. – М-м-м, – Лишь протягивает писатель, поглаживая подбородок. Что-то до сих пор мучило его, и Линч это видел, но не то чтобы Джон скрывался. Он отчаянно желал, чтобы писатель не начал копаться глубже или задавать ещё больше вопросов. Потому что с каждым новым предложением они всё ближе подбирались к той черте, границе, которую Егор был не в силах переступить, не потеряв при этом себя. Не уйдя в ту пучину произошедшего, не поддавшись чувствам, что только и ждут момента, чтобы обхватить и затащить в застойное и зловонное болото гнилых воспоминаний. Может быть, Джон тоже устал, хотел отдохнуть. Они могли продолжить этот разговор позже, в другой атмосфере. В момент, когда журналист лучше будет себя контролировать, воспринимать, чувствовать. Давление, ощущаемое сейчас, не было целенаправленным; скорее всего, писатель сам не понимал, какое влияние оказывает, что делает и как воздействует. Он просто был взволнован, переживал за друга, и в своём роде Линч понимал его. Когда журналист впервые почувствовал изменения в Джоне, он был также потрясён и даже напуган. Контролировать себя бывает сложно, особенно когда тревожишься. Егор лишь надеялся, что писатель осознаёт и замечает эту грань, хотя бы относительно. – Вот это у тебя молодость, конечно, Линч, – Выдыхает он, и вместе с ним облегчение накрывает и журналиста. – Как ты вообще смог сфабриковать свою смерть? Приятель, я не знал, что у тебя были такие связи. – Ироническая улыбка появляется на лице Джона, и Линч смущённо отводит взгляд. Что-ж, начинается неприятная часть. – Ну, как бы сказать… – Начинает он издалека. – Я умер у них на глазах. – Чего? – Писатель вновь хмурится. – Типа, был кто-то похожий на тебя, манекен какой-нибудь или?... – Он замолкает, видимо, оставшись без вариантов. – Нет, я в буквальном смысле умер, – Говорит Егор, и слова, на удивление, даются ему слишком легко. Это настораживало. – Тоесть, они меня расстреляли. Три, если я правильно помню, пулевых. Но это не самое важное. – подсчитывает он в голове. – Чего нахрен. – Джон вскакивает с кресла, ошарашенный и изумленный. Он подходит ближе, глазами осматривая Линча, непонятно для чего: то ли проверяя наличие ран, то ли пытаясь убедить себя в правдоподобии сказанного. Его глаза бегают по разным точкам на теле журналиста, и Линч не может не замереть от такого количества внимания. Егор кладёт свою руку на плечо приятеля в успокаивающем жесте. – Джон, все нормально, я- – Нормально? Нормально?! Какого хрена?! – Возмущается Джон, но ладонь так и остаётся лежать на плече, не скинутая. – Ты умер, Линч! Что.. Как!.. Как ты вообще сейчас здесь? – Он всплескивает руками, и ладонь безвольно падает вниз. Журналисту приходится отойти в сторону, чтобы не оказаться под натиском. – Приятель, я понимаю- – Эти ублюдки расстреляли тебя, хах! – Писатель усмехается. – Не важно? Не важно?! – Джон поворачивается спиной. – Собственная жизнь для тебя ничего не значит? – Нет, это не так, просто это было в прошлом, и смысл сейчас- – Смысл в том, что эти гады все ещё гуляют где-то на свободе, а ты тут задыхаешься в слезах из-за не пойми каких галлюцинаций об этой больничке и- –Джон, – Линч останавливает поток возмущений, разрезая воздух холодным тоном. Он вздыхает, запуская ладонь в копну непослушных чёрных волос, прикрывая глаза. Почему писатель всегда так остро реагирует? В этом нет нужды, особенно сейчас, особенно на это. Егор тоже зол: на то сообщение и его отправителя, на психов и на этих чёртовых Меркоф, которые отняли у него годы карьеры и мирной, сладкой жизни в мечте. Но прежде всего Линч зол на себя: за то, что поехал, закрыл глаза на предупреждение и слишком поздно понял, что пора уходить. Но журналист был молод, он это знал и хорошо помнил. Гнался за мечтой как последний идиот, не видя перед собой предостерегающих знаков. Видел цель, но не видел препятствий, и это сыграло с ним очень злую шутку. – Они мертвы. – проговаривает Егор, хоть и не был до конца в этом уверен. Все эти звуки могли быть лишь плодом фантазии его расшатанной психики, пытающейся хоть как-то воздать по заслугам «Меркоф». Но иногда, в моменте, Линч предпочитает думать, что это было реальностью: что всех их разорвал Вальридер, превратив в кровавое месиво, как было с Крисом Уокером. Эта возможность поддерживала его настрой в самые худшие его упадки, заставляя сердце пылать огнём надежды; верить, что правосудие существует и справедливость всегда должна восторжествовать. Даже если в более чем половине случаев это не так. – Тск, никакая естественная смерть им не подойдёт. – Джон закатывает глаза, поворачиваясь обратно. – Как бы тебе сказать… – Егор тихо усмехается, но писатель все равно слышит и вопросительно смотрит в ответ. – Я предполагаю, что их разорвало на части в тот же день, как они убили меня. Уверен, там осталось очень много кровавых луж. – Кивает Линч, в подтверждение своих слов. Несмотря на то что Джон видел его в его худших проявлениях, журналист не посмел сейчас улыбаться во весь рот, сдерживая эти порывы. Линч видит как шестеренки в голове Джона крутятся, мозг начинает работать, а осознание приходит спустя несколько секунд, сопровождаемое тихим вздохом. – Что? – Переспрашивает Джон, настроженный этим признанием и тем, с какой лёгкостью это сказал его друг. Впрочем, не ему осуждать за это. Напряжённость все ещё была не только слышна в голосе писателя, но и видна в теле, но, по крайней мере, он получил то, чего желала его душа для своеобразного успокоения. – Тьфу, поделом им. – Выплевывает Джон, облокачиваясь на стол, практически сев на него. Егор выдыхает, опуская руки и наконец полностью расслабляясь. Собственное тело казалось неестественно тяжёлым, а голова будто готова была закипеть. Писатель не подавал больше никаких знаков, говорящих о том, что разговор продолжен, вероятно, ожидая, что скажет Линч, но выжатый и потрепанный мозг журналиста принимает это как за сигнал окончания диалога. Он и правда безумно устал: хотелось подольше полежать на диване, а может, и вздремнуть в тёплой кровати. – Думаю, на этом все? – Егор невольно отводит взгляд, стараясь скрыть нарастающую тревогу. Краем глаза он видит, как мускулы на лице Джона начинают подергиваться – нехороший знак. – Э-э-э, куда все? Линч, это ещё не все. – Журналист одаривает его пронзительным взором, но либо писатель этого не замечает, либо полностью игнорирует, продолжая. – Как ты вообще остался жив? Как выбрался? – Не сейчас, Джон, это не важно- – Опять ты со своим не важно! – вспыхивает Джон, и от отчаяния Линчу хочется кричать. – Ты всегда отнекиваешься, скрываешься, что-то прячешь от меня! Сколько раз мы это уже проходили, скажи?! – Голос срывается на крик, и опять писатель теряет контроль. Он не хотел кричать или ругаться: ему просто нужны были ответы. Эта недосказанность, за которую Егор постоянно его попрекал, выносящие мозг секреты и ругань никогда не действовали на него хорошо. Джон не хотел ссориться, никогда не хотел, но как ещё вдолбить журналисту в голову, что он не так далеко ушёл? Писатель лишь скрыл факт своей смерти, и то ради благополучия их обоих, а вот на тайны его друга и пальцев рук не хватит. Что ещё ему неизвестно? В журналисте сидит какая-то тварь? Он тоже умрёт в будущем? А может, работает с Лэмбтоном? Последнее окончательно перекручивает его мысли, и со всем отвращением, на которое он только способен, Джон морщится. Нет. Только не Лэмбтон. В груди Линч ощущает жар; он смешивается с солёным вкусом горечи и безудержным ритмом сердца, до сих пор мешающего адекватно соображать. Как он не понимает, что от этой правды никому не станет легче? Егор не готов её рассказывать, а писатель – услышать и увидеть, без сомнений. Что-то неведомое, сильное до этого толкало его на откровения – журналист не знал, кто или что это, но оно настойчиво требовало продолжать. Он не старался бороться, думал, что бессмысленно, лишь хотел уменьшить ущерб: если Линчу всё равно суждено вылить на Джона эту реальность, нужно попытаться сделать это медленно. Тогда, может быть, сущность отступит: ей станет скучно, занудно, она потеряет интерес. А в этом и оказалась его главная ошибка – это нечто никогда не откажется от порции новых линчевских страданий, свеженьких, прямо из недр оглушённой, растекающейся души. Оно проберётся внутрь, словно паразит, вытягивая своими длинными лапками слова, будто старую киноплёнку. Разбивая Егора, как когда-то разбилось стекло его камеры, – на мелкие осколки. Это утомляло, выводило из себя и больше всего – леденило почти растаявшую душу. Журналист ненавидел это чувство. – Джон, я чертовски устал, всё тело болит, и сейчас я на самом деле на грани того, чтобы выпалить всё как есть. – Егор открывает рот, чтобы набрать полные лёгкие кислорода, но к своему собственному изумлению начинает говорить возбуждённо и лихорадочно, с какой-то непривычной хрипотцой. Возможно, Джон тоже не ожидал подобного. Писатель инстинктивно сглатывает, пытаясь поймать мечущиеся зрачки глаз. Выражение его лица не было похоже ни на одно из тех, которые когда-либо лицезрел Джон. В нём как будто сочетались разные картинки, фрагменты, осколки. Были эти странные бегающие глаза, сиплый, тихий голос, полный жалобной мольбы и истошного, не вырвавшегося из глубин груди нечеловеческого звука (писатель бы побоялся назвать его криком). Был этот усталый, измождённый взгляд, тело, готовое бежать, защищаться, выживать. Захотелось отвернуться, перестать смотреть, но почему-то Джон не мог, не мог себе позволить. – Но я держусь, потому что, блять, это сложно, никто об этом не знает, и ты чертовски давишь, и вообще, как ты представляешь весь этот рассказ?! – Грудь бешено вздымается, сердце дико колотится. Внутри Линч просил себя остановиться, заткнуться наконец, но что-то чужеродное, невидимое и прозрачное стояло каменной стеной, заглушая собственные мольбы. Егор, прошу. – Хорошо, окей, Линч, я понял- – Типо, эй, Джон, я приехал в больничку, сглупил как последний идиот и не ушёл, в итоге даже никому не помог! Хватит. – Линч- – О, и да, в меня, кстати, вселилась какая-то хрень, которая убила всех, кто меня преследовал, и, видимо, благодаря ей я жив! – Уголки губ поднимаются, выпуская наружу истеричные смешки, и Линч начинает изображать голос какого-то мультяшного персонажа, Джон не мог сказать, какого именно. Остановись. – Погоди что- – И теперь я каждый день живу в страхе, что вся моя семья умрёт, потому что Меркоф найдут и меня, и их! – Сердце бешено колотиться, и журналист дышит в такт этому ритму. Ком в горле наматывается с новой силой, уголки глаз приобретают прохладную мокрину, но Линч держится, как можно сильнее проглатывая всю ярость и печаль. Он замирает, медленно моргая и, вероятно, начиная понимать, что всё-таки сказал. Егор ругается куда-то в сторону, негодующе потирая переносицу. – Просто, не сегодня, хорошо? – Тон смягчается и утихает, становясь совсем невесомым и парящим. Линч закашливается и видит, как смирно и неподвижно стоит его приятель. На какое-то время в комнате повисает тишина: никто не смеет сказать ни слова или, возможно, просто не знает, что именно. Свет начинает неприятно покалывать, и Линчу в какой-то момент кажется, что он сейчас оживёт: выпрямит свою ровную спину, посмотрит так пристально и оценивающе и окутает этим противным светом навсегда. И на самом деле, после промелькнувшей фантазии в голове Егор перестаёт воспринимать сияние как что-то отталкивающее, чем-то напоминающее противный звон или резко мелькающие тени. Это определённо лучше, чем сидеть в темноте или кровавой воде, в комнате, освещаемой только мелким светом от экрана камеры. Лучше, чем давиться в тишине, нарушаемой только лязгом ржавых цепей и низким, пронизывающим зовом Криса Уокера. Чем ощущать эти ядовито-шершавые пальцы, видеть блеск металла и чувствовать липкость меж пальцев. – Хорошо. – Вдруг говорит Джон, и Линч не может ничего сделать, кроме как глупо моргнуть. Лампочка сразу же перестаёт быть чем-то интересным, иным и завораживающим, становясь обычным предметом быта. Это, однако, расстраивало. – Я… – Нехарактерно для себя запинается писатель, продолжая. – Я давлю не потому, что зол или типа того. – Хотя и он, и Егор знают, что это не так. Писатель злится. Но это не значило, что злоба направлена на самого журналиста. – А потому что не хочу, чтобы стало слишком поздно. – Выдыхает, растягивать слова Джон, и на секунду Линч задерживает дыхание, с задержкой кивая. Он не знал, что можно сказать ещё. Да и не то чтобы сильно хотелось: все же это требовало каких-никаких, но энергетических затрат. Они поднимаются наверх, возвращаются к дивану и удобно устраиваются, точно так же, как и в прошлый раз. Джон включает то самое странное и совершенно не смешное реалити шоу и редко, но комментирует происходящее. Егор не понимает, делает ли это тот из чистой прихоти или чтобы подбодрить его, – может быть, и то и другое. Но журналист не жаловался, наоборот, вслушивался в каждое слово. Пока веки не стали тяжёлыми и мир не погрузился во тьму.