Зной, Смерть и Дьявол

Воздух в комнате сегодня не кажется столь душным, горький запах тлеющей в бронзовой курильнице полыни понемногу уничтожает витавший здесь тяжелый смрад болезни. Своим обостренным чутьем Анубис ощущает тепло кожи смертного, раскинувшегося на широкой постели, но знает — это не имеет ничего общего с тем ужасающим жаром, который терзал обычно такое сильное и полное жизни тело еще вчера. Хранитель Покоя, нынче потерявший всякое спокойствие, жадно вглядывается успевшее стать таким знакомым лицо неуемного сына рода Борджиа — на него постепенно возвращаются живые краски. Вот только видеть это внезапно оказывается ужасно мало — и когда по обнаженной груди Чезаре пробегает волна дрожи, Анубис не выдерживает. Он протягивает руку — и ровные, сильные удары под его ладонью отдаются самой желанной музыкой в его собственном сердце. — Барабаны хаоса на италийской земле станут звучать именно так, Инпу. Или теперь к тебе следует обращаться — Аннибале? — голос, оглашающий этот приговор, женский. Сильный, низкий и мелодичный одновременно, хотя и с хрипловатой порыкивающей ноткой. А та, что беззастенчиво нарушает их уединение, застыла в дверном проеме, освещенная солнечными лучами, словно притянутыми сюда из далекого коридорного окна. Медно-огненная грива, которой любые хитросплетения мелких кос, модные у здешних дам, предают лишь еще более дикарский вид и винно-красный роскошный наряд не дают ни с кем перепутать великолепную Ла Фьямму. Ту, которую Анубис тысячелетиями знал как Сехмет. И за предложение которой недавно ухватился, что за последнюю соломинку — чтобы очень скоро едва не пожалеть об этом. — Как будет угодно прекрасной сеньоре, — вспомнив о манерах, присущих нынешней эпохе, склоняет голову Анубис. — В конце концов, это ты спасла его… Но, будь все проклято, ты решила выжечь демонскую отраву адским пламенем! Лихорадка против яда — скорее пытка, чем лекарство, не находишь? Я думал, ему этого не выдержать. Ла Фьямма поводит округлыми плечами, с которых очень удачно сползает золотисто-алая парчовая накидка, и подходит к постели. Ее рука, которую Анубис лишь в последний миг раздумывает перехватить, ложится на лоб Чезаре неожиданно мягким, почти материнским жестом. — Тебе следовало бы вспомнить, что обещания я исполняю, — холодно говорит она, вглядываясь в лицо спящего с выражением, которое Анубис не слишком понимает. Впрочем, он и раньше никогда и не понимал ее до конца. — А любое исцеление — это битва. Какое сражение ведется без борьбы и жертв? Но он, — пальцы с отполированными остроконечными коготками напоследок касаются подбородка Чезаре, — определенно славный воин. Правда, мне куда интереснее, кто здесь ты, Инпу? Похоже, должность беспристрастного судьи ты скоропостижно оставил… Причем уже в ту ночь, когда ворвался в мои покои, до смерти перепугав несчастных прислужниц. — Ты ведь отлично знаешь, зачем я объявился здесь. В этом времени. — Как и то, что ты давно должен был вернуться в свои прекрасные прохладные залы Дуата — вершить свою прекрасную безупречную справедливость, — мурлычет Сехмет. — Справедливость одна для всех. — И ты бросил ее грифам, как завонявшийся труп, — обнажает она очень белые, с заметными клыками зубы. — Знаешь, мне это даже нравится. В тебе открываются новые грани, о да. — Ты глумишься. И, видит вечность, ты в своем праве… Я ошибся, Сжигающая. — Тогда исправь ошибку, — Сехмет придвигается ближе. — Убей! Убей сейчас — когда это легко и сделать, и скрыть. — Нет! — Анубис дергается в сторону, и сам понимает, что это движение выдает его насквозь — лучше, чем любые слова. — Он — хаос, плоть от плоти его, не спорю. Но в этом хаосе есть сила, которая меняет мир до основания. Что, если нам стоит посмотреть еще немного — в какую сторону? Может, это и окажется решением… — А может ты просто кое-что вспомнил? Например, что твое собственное сердце не высушено и не помещено в сосуд? — чуть склонив голову к обнаженному плечу, Сехмет пристально разглядывает собеседника — и можно быть уверенным, что наслаждается зрелищем. Анубис стискивает зубы, откровенно жалея, что сейчас его облик — полностью человеческий. В ином — рычание прозвучало бы вполне естественно. — Даже если, — берет он дипломатичный тон, — мы на мгновение представим, что такое возможно, мой долг… — Твой долг — служить вечности. А вечность — непостижима, потому лучше просто бери все, что может предложить тебе этот день. Или следующий — думаю, он будет у тебя интересным. И все же забавно, Инпу, очень забавно, — Сехмет снова склоняется над Чезаре, смотрит очень пристально — на лбу у нее даже появляется тонкая вертикальная морщинка. — И что ты находишь таковым? — строго спрашивает Анубис, за этой строгостью вновь пытаясь спрятать беспокойство. — То, кто именно — впервые за все века — вызвал у тебя сострадание. Монстр, Яд Италии… Дьявол Борджиа — если вспомнить веру здешних людишек. Впрочем, Смерть и Дьявол — звучит довольно неплохо, — прижмуривает густо подведенные глаза Сехмет. — Буду считать, что ты отдал дань этой забавной эпохе, Инпу. И ее эстетическому чувству, разумеется… Это как-то величественней, чем быть просто оттраханным смертным, не находишь? — И здесь не можешь не свести все к случке, Гривастая, — фыркает Анубис. Но сам чувствует, как напряжение уходит из воздуха: прежде тот искрил, как перед грозой, теперь — в нем повисает всего лишь легкое сожаление. — Опровергнешь, Страж? — она нахально упирает ладони в бока, толстые золотые браслеты, по паре штук на каждом запястье, постукивают друг о друга. — В чем он так хорош тогда, раз заставляет тебя бегать за ним, как прикормленного пса? Анубис отвечает ей лишь высокомерным движением головы — хотя и не может утверждать, будто ее вопрос его не задевает. Наверное, он многое мог бы ей поведать. О том, как его божественное презрение однажды рассыпалось прахом, угодив в бешеный и сияющий водоворот чужой смертной, но непреодолимо сильной воли. О том, что значит быть рядом с первым и в бою, и в циничнейшей, но изящной логике политической игры. И, замирая в предчувствии неизбежного вроде бы краха, еще с неверием слышать триумфальное: «А ведь мы выиграли, Аннибале. Снова». Даже бог, веками наблюдающий за возвышением и падением великих царств, может быть заворожен тем, как реальность перекраивается на его глазах — и не велением высших сил, а умом и руками смертных. А еще Анубис мог бы рассказать Сехмет и про обратную сторону этого ослепительного величия — ту, которая возможно предопределила его выбор более всего прочего. Про одиночество того, кто окружен толпами придворных, наемников и любовниц. Про неприкаянность — более полную, чем у душ, проходящих пустыни Дуата, и куда более безнадежную. Про невозможность доверять — даже лучшим среди избранных — и показывать слабость, даже после того, как самые неприступные вершины покоряются его силе. И… про неумело затягивающие повязку пальцы, про руки, которые больше привыкли наносить сокрушительные удары, а теперь обхватывают безвольное тело успевшего стать привычным спутника. Чтобы, отдавая сознание ручной и ласковой тьме, тот успел услышать: «Нет, ты не уйдешь, Аннибале!.. К черту, тебя я не отпускаю!» Выходит, Анубис отпустить тоже не может — и уже готов ради этого поставить на карту далеко не одну лишь собственную участь. Все это он мог бы попытаться объяснить Сехмет — и даже иметь некоторые шансы быть понятым. Ведь кому как ни той, кто сама — Ярость Солнца, понимать самые пылкие порывы других. Даже если те — изначально обречены на поражение. Но вместо этого Анубис просто еще раз качает головой — не столько признавая поражение в споре, сколько безразличный к возможности его выиграть. И в ответ получает легкое прикосновение смуглой ладони с остроконечными вызолоченными ногтями — такое, от которого по всему телу разливается не палящий жар, а мягкое тепло: — Ты решил идти тернистым путем, Инпу. Но плоды в колючих зарослях бывают сладки — а тот, кто не умеет жить, вряд ли достоин и бессмертия, — ее глаза вспыхивают алым огнем, но сейчас это вовсе не цвет крови. — Можешь рассчитывать, что я сумею поточить коготки о твоих врагов, если их станет слишком много. И… когда оба наберетесь достаточно сил, найдите применение им не только в бою, — Анубис уверен, что никогда не прежде не видел, чтобы эти полные губы украшала такая нежная и мечтательная улыбка. И прежде, чем ему удается достойно осадить похабницу, ослепительная Ла Фьямма уже скрывается за дверью. Да и у самого Анубиса есть чему уделить внимание куда с большей охотой. В конце концов, встреча тех, кто связан самой сутью божественного правосудия, рано или поздно непременно произойдет. А вот все остальное в его судьбе теперь не менее зыбко и призрачно, чем абрис утренних улиц в ядовитой пелене римского тумана. Однако ему ли не знать, что многие лекарства имеют свойства яда — но иногда лишь они и становятся спасением. — …Аннибале, ты? Мне кажется, или мы все еще не в аду, мой праведник?