Война Алой и Белой розы

Следующее утро застало Хогвартс в объятиях редкого для февраля солнца. Бледные, но упрямые лучи пробивались сквозь высокие витражи, окрашивая каменные полы в цвета старого вина и лазури. Для Изольды этот свет был подобен спасительной благодати. Она провела ночь в беспокойной дремоте, где кошмары о прошлом причудливо переплетались с горькой реальностью вчерашнего дня. Слова Сириуса о вампирах звенели в ушах навязчивым, болезненным эхом, создавая трещину в фундаменте ее недавно обретенного счастья. Она старалась отогнать эти мысли, как назойливых мух. Утро началось с встречи с Лили и Кристи в гостиной Гриффиндора. Их обычный, наполненный смехом и планами на день разговор стал для нее глотком свежего воздуха. Она вцепилась в эту нормальность, как утопающий в соломинку, стараясь улыбаться и кивать в нужных местах, пока холодный камень отчаяния лежал на дне ее души. Когда они спустились в Большой зал на завтрак, ее сердце учащенно забилось. Сириус уже сидел за гриффиндорским столом и, увидев ее, лицо его озарилось той самой, ослепительной улыбкой, которая могла растопить лед в ее сердце. Рядом с его тарелкой лежала одинокая, идеально сложенная алая роза, ее бархатные лепестки еще хранили капли утреннй росы. - Иза! - он поднялся, чтобы встретить ее, и протянул цветок. - С завтраком. И… прости, если я был слишком резок. Она взяла розу, и ее пальцы слегка дрогнули. Была ли это просто романтическая жеста, или он подсознательно пытался заменить те белые розы, что он с такой яростью швырнул вчера? Она заставила себя улыбнуться, поднявшись на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. - Спасибо. Она прекрасна. И не извиняйся. Они уселись, и Сириус с привычным энтузиазмом принялся рассказывать о новом плане Мародеров, который наверняка закончится отработкой у Филча, но будет того стоить. Изольда слушала, кивала, смеялась в нужных местах, и понемногу лед в ее груди начал таять. Может, она все преувеличила? Может, это была просто случайная, необдуманная фраза? В конце концов, он был здесь, с ней, он дарил ей цветы, он смотрел на нее так, как будто она - центр его вселенной. Именно в этот момент, когда она почти убедила себя в этом, атмосфера в зале резко переменилась. Гул голосов начал стихать, как приглушенные волны перед бурей. Шепот, похожий на шипение змей, пополз от стола к столу. Изольда почувствовала это прежде, чем увидела - внезапное напряжение, сотни взглядов, устремленных в одну точку. Она медленно подняла голову. Дэмиен Локвуд стоял в проходе между столами. Он был безупречен, как всегда - его слизеринская мантия сидела безукоризненно, темные волосы были аккуратно уложены. Но на его обычно невозмутимом лице читалась несвойственная ему суровая решимость. Его челюсть была напряжена, а пальцы, сжатые в кулаки по швам, выдавали колоссальное внутреннее напряжение. Слова, казалось, давались ему невероятно тяжело, будто каждое из них приходилось вырывать с корнем из самого сердца. Он не смотрел по сторонам, не обращал внимания на шепот. Его взгляд был прикован к ним - к Сириусу и Изольде. И он двигался прямо к ним. Сириус, почувствовав изменение в атмосфере, обернулся. Увидев Локвуда, его расслабленная поза мгновенно сменилась на сторожевую. Он медленно встал, его лицо стало каменной маской готовности к бою. - Блэк, - голос Дэмиена прозвучал низко и четко, перекрывая наступившую тишину. Он остановился в паре шагов от них. - Альмарик. Изольда замерла, сжимая в руке алую розу. Она видела, как тяжело ему это дается. Видела тень унижения в его глазах, которое он заставлял себя преодолеть. - Я пришел, чтобы принести вам свои извинения, - произнес Дэмиен, и каждое слово было отчеканено из стали и льда. - За мое... неуместное поведение. За те моменты, когда мои действия или слова могли быть восприняты как нечто большее, чем простая вежливость. В зале воцарилась мертвая тишина. Можно было услышать, как падает салфетка. Изольда видела, как брови Сириуса поползли вверх от абсолютного, оглушительного изумления. - Я хочу заверить тебя, Сириус, - продолжил Дэмиен, его взгляд был прикован к Блэку, - что я не позволю себе ни единого слова, ни единого жеста, которые могли бы быть расценены двусмысленно по отношению к Изольде. Ваше счастье... - он сделал едва заметную паузу, словно проглатывая горькую пилюлю, - ...ваше счастье не будет омрачено моим присутствием. Он перевел взгляд на Изольду, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — просьба, надежда, прощание. -У меня к тебе... к вам, - поправился он, - лишь одна просьба. Позволь мне остаться в твоей жизни в качестве друга. Только друга. Того, кто не будет никогда и ничем напоминать о чем-то большем. Чье общение будет абсолютно прозрачным и не несущим скрытых смыслов. Изольда смотрела на него, и сердце ее сжалось от странной смеси жалости и уважения. Этот поступок требовал невероятной силы воли и благородства. Прийти сюда, при всех, унизить себя, принести извинения тому, кого он, без сомнения, презирал, - все ради того, чтобы просто иметь возможность быть рядом. Не ради надежды, а ради самой возможности видеть ее, говорить с ней. Это был жест отчаяния, но отчаяния, облаченного в стальные доспехи достоинства. Сириус стоял, как вкопанный. Его первоначальное изумление медленно сменялось нарастающим, темным раздражением. Он не видел благородства. Он видел лишь новый, более изощренный ход в игре, которую, как он был уверен, Локвуд против него вел. - Я... - начала Изольда, ее голос прозвучал тихо, но четко в гробовой тишине. - Я ценю твои извинения, Дэмиен. И я согласна. Мы можем быть друзьями. На лице Дэмиена мелькнула тень невероятного облегчения, быстро сглаженная привычной сдержанностью. Он кивнул. - Спасибо. Затем он снова повернулся к Сириусу, который, казалось, вот-вот взорвется. - Сириус, я еще раз приношу тебе свои искренние извинения. - Он протянул ему руку для рукопожатия. Жест был безупречным, полным готовности закрыть вражду. Сириус посмотрел на его протянутую руку, как на ядовитую змею. Его губы искривились в холодной, едкой усмешке. - Сохрани свои извинения, Локвуд. Они тебе еще пригодятся, когда ты будешь искать себе новую пассию в своем змеином выводке. Дружба? - он фыркнул. - Не смеши меня. Дэмиен не дрогнул. Он медленно опустил руку. Его лицо не выражало ни злости, ни разочарования - лишь ледяное, полное презрения спокойствие. - Как знаешь. Мое предложение остается в силе. - Он наклонил голову в сторону Изольды. - Изольда. - И, развернувшись, он ушел тем же мерным, уверенным шагом, каким и пришел, оставив за собой взрыв возбужденного шепота. Как только он скрылся из виду, Сириус резко повернулся к Изольде. - Ты не могла просто послать его куда подальше? - прошипел он, его глаза горели. - «Друзья»? Ты что, не видишь, что он ведет свою игру? - Сириус! - ее собственный голос дрогнул от возмущения. - Он пришел при всех извиниться. Сломать свою гордость. Это потребовало огромной силы духа! А ты повел себя как последний грубиян. Ты даже не принял его руку. - О, прости, что не бросился обнимать этого слизеринского гада! - его голос стал громче, привлекая внимание окружающих. - Может, ты хочешь, чтобы я еще и поблагодарил его за "честность"? - Я хочу, чтобы ты не был так жесток к другим. - сказала она, вставая с места. - Он сделал невероятно трудный шаг, а ты… ты был безжалостным, Сириус. Ее слова, казалось, на мгновение ошеломили его. Он видел, как на ее глазах были грусть и разочарование. - Иза, подожди... - он попытался взять ее за руку, но она отстранилась. - Прости, я не хочу сейчас разговаривать. Она развернулась и быстро пошла к выходу из Зала, оставив его одного с его гневом и упавшей розой. Он смотрел ей вслед, сжимая кулаки. Он хотел извиниться за тон, за резкость, но не за свою позицию. Он не верил Локвуду. Ни на секунду. Вечером того же дня судьба, казалось, решила свести их снова. Сириус, возвращаясь после отработки у Филча (его новый план все-таки провалился), пересекся в пустынном коридоре на третьем этаже с Дэмиеном Локвудом. Слизеринец шел навстречу ему, его взгляд был устремлен вдаль, лицо - задумчивым. Увидев Сириуса, он не изменил походки, лишь слегка замедлил шаг. Сириус остановился, перегородив ему дорогу. - Слушай, Локвуд, - его голос был низким и опасным. - Твое сегодняшнее представление в Зале меня не впечатлило. Держись от нее подальше. Понял? Друзья, не друзья... я не хочу видеть тебя в радиусе мили от нее. Дэмиен остановился. Он медленно перевел на Сириуса свой холодный, аналитический взгляд. - Изольда дала свое согласие, Сириус, - произнес он ровным, лишенным эмоций тоном. - И если уж я дал слово, что не буду мешать вашим отношениям, то я его сдержу. В отличие от некоторых, я знаю цену своим обещаниям. - О, как это благородно с твоей стороны! - язвительно бросил Сириус. - А я вот думаю, что тебе просто нечего ей предложить. - Возможно, - Дэмиен парировал с тем же ледяным спокойствием. - Но, по крайней мере, я не пытаюсь принимать за нее решения и выбирать, с кем ей общаться. - Он сделал шаг, чтобы обойти Сириуса, но на мгновение задержался. Его взгляд упал на торчащий из кармана мантии Сириуса смятый стебель с поникшим алым бутоном - ту самую розу, что он подарил Изольде и что она, видимо, бросила. - И, кстати, Блэк, - добавил Дэмиен, его голос прозвучал почти небрежно, но каждый слог был отточен, как клинок. - Если уж ты решил дарить ей розы, имей в виду, она всегда предпочитала белые. И с этими словами он прошел мимо, оставив Сириуса стоять в коридоре с лицом, искаженным от бессильной ярости, и с горьким осознанием того, что этот проклятый слизеринец знает о его девушке такие мелочи, о которых он, Сириус, даже не догадывался. И эта маленькая деталь жгла его изнутри сильнее любого открытого противостояния. Последующие два дня после сцены в Большом зале повисли в воздухе тягостным, звенящим молчанием. Изольда и Сириус существовали в одном пространстве, но их миры, обычно сплетенные воедино, разделила невидимая стена невысказанных обид и недоразумений. Они сидели рядом на уроках, обменивались короткими, необходимыми фразами, но искра, тот самый электрический ток, что всегда пробегал между ними, угас. Сириус видел ее отстраненность, ее взгляд, часто устремленный в окно, полный непонятной ему печали. И каждый раз, когда он это видел, его гнев на Локвуда вспыхивал с новой силой - это он, этот слизеринский змей, был корнем всех бед. Но постепенно гнев начал сменяться тревогой, а затем и глухим, неприятным чувством вины. Он вспоминал ее слова: "Ты был жестоким". И, как ни старался он убедить себя в обратном, где-то в глубине души он знал, что она права. Его поведение было не силой, а слабостью. Боязнью признать, что у его соперника может быть хоть капля благородства. На третью ночь он не спал, ворочаясь в кровати, пока Римус не бросил в него с соседней койки заговоренным пером с требованием "прекратить вертеться, как верблюд на раскаленном песке". На рассвете решение созрело. Он не мог так больше. Он должен был все исправить. Но не просто извиниться. Он должен был сделать это так, чтобы она забыла и о Локвуде, и о его собственной глупости. Ему нужно было показать, что он знает ее, слышит ее, ценит ее так, как никто другой. Идея пришла к нему, когда он услышал, как один из первокурсников наигрывал на старом пианино в гостиной Равенкло замысловатую мелодию. Он вспомнил, как Изольда рассказывала ему о своих уроках музыки в Шармбатоне, о том, как она скучала по игре на скрипке. В Хогвартсе не было оркестра, а привезти с собой инструмент она не решилась. Взяв с собой Джеймса для прикрытия и моральной поддержки, он в разгар дня отправился на склад забытых вещей, куда Филч сносил все, что теряли ученики за долгие годы. После часа поисков, покрываясь пылью и паутиной, он нашел ее - старую, но явно качественную скрипку в потертом футляре. С помощью заклинаний ему удалось привести ее в порядок - отполировать дерево, натянуть новые струны. Это был не просто подарок. Это был ключ. Символ того, что он помнит ее увлечения, что он хочет, чтобы частичка ее дома была здесь, с ней. Вечером он поджидал ее у входа в гостиную Гриффиндора. Когда она появилась из спальни, ее лицо все еще было слегка настороженным. - Иза, - он шагнул вперед, преграждая ей путь. - Пожалуйста, выслушай меня. Всего пять минут. Она хотела было пройти мимо, но взгляд ее упал на продолговатый футляр в его руках. И в ее глазах что-то дрогнуло - удивление, может быть, даже легкая уязвимость. - Я был ослом, - начал он, не отводя от нее взгляда. Его голос был серьезным, без привычной бравады. - Полным, самовлюбленным, ревнивым ослом. Я видел только свою злость и свою глупую гордость. Я не увидел, какого мужества потребовалось от него, чтобы подойти. И какого мужества потребовалось от тебя, чтобы принять его извинения. - Он сделал паузу, подбирая слова. - Я не прошу тебя отказаться от его дружбы. Я прошу... дай мне шанс доказать, что я могу быть лучше. Что я могу заслужить твое доверие не запретами и скандалами, а... - он протянул ей футляр, - ...вниманием. Изольда медленно взяла его. Пальцы ее дрогнули, когда она отстегнула замки и открыла крышку. Внутри, на бархате, лежала скрипка. Не новая, не блестящая, но ухоженная, с натянутыми струнами, от которой пахло деревом и лаком. - Сириус, - ее голос сорвался. Она провела пальцами по грифу. - Откуда? - Это не важно, - он улыбнулся, и в его улыбке появилась тень прежнего озорства, но теперь смягченная нежностью. - Я просто подумал что тебе может не хватать музыки. А еще у меня есть пропуск. На вечернюю прогулку к озеру. Только мы двое. Если, конечно, ты еще не совсем меня возненавидела. Она не смогла сдержать улыбку. - Я тебя не ненавижу, Сириус. Я просто была расстроена. - Я знаю. И я исправляюсь. Обещаю. Они пошли к озеру. Он не летал на мотоцикле, не устраивал грандиозных представлений. Он просто шел рядом, держа ее за руку, и слушал, как она, сияя, рассказывала о своей первой скрипке, о своем учителе в Париже. Он был уязвимым, открытым. И в этой открытости была сила, куда более мощная, чем в его обычной дерзости. К тому времени, как они вернулись в замок, стена между ними рухнула. Их отношения не просто вернулись в прежнюю колею - они вышли на новый, более глубокий и осознанный уровень. Следующие недели стали для Сириуса своеобразной миссией. Он старался проводить с Изольдой каждую свободную минуту. Они готовили домашние задания в библиотеке (где он героически пытался не засыпать над книгами), гуляли по замку, сидели в гостиной у камина, и он слушал, как она тихо наигрывает мелодии на подаренной скрипке. Он слушал ее рассказы, и каждый раз поражался, насколько многогранной и глубокой была ее личность. Но даже в этом новом, более прочном счастье, существовала тень. Тень по имени Дэмиен Локвуд. Сириус заметил это почти сразу. Теперь, когда он был особенно внимателен к окружающему их пространству, он начал улавливать его присутствие. Это никогда не было навязчивым. Локвуд не подходил, не пытался вступить в разговор. Он просто был. Иногда Сириус замечал его в дальнем конце библиотеки, склонившегося над книгой, но его взгляд, вместо пергамента, бывал устремлен через весь зал на них. И это был не взгляд тоски или вожделения. Нет. Это был взгляд наблюдения. Спокойного, отстраненного, но невероятно интенсивного. Как будто он изучал редкий и прекрасный феномен, не надеясь его коснуться. В другой раз они с Изольдой смеялись над чем-то в коридоре, и Сириус, подняв голову, поймал взгляд Локвуда, стоявшего у арочного окна. Тот не отвел глаз. Он просто смотрел, его лицо было невозмутимым, но в самой позе читалась какая-то глубокая, тихая концентрация. И каждый раз, когда Сириус ловил этот взгляд, в нем вспыхивало что-то первобытное. Ревность, которую он теперь старался обуздать, трансформировалась в острое, possessive желание. Он не мог запретить Локвуду смотреть. Но он мог сделать так, чтобы тот видел. Видел, что Изольда - его. Только его. В такие моменты его поведение менялось. Он не становился грубым или язвительным. Нет. Он становился демонстративно нежным. Уловив взгляд Локвуда через зал, он не просто продолжал разговор. Он мягко отодвигал прядь волос с лица Изольды, его пальцы задерживались на ее щеке на секунду дольше, чем было необходимо. Он наклонялся к ней, чтобы сказать что-то на ухо, и его губы почти касались ее кожи, а его взгляд при этом был прикован к Локвуду, словно бросая безмолвный вызов: "Смотри. Смотри, как она улыбается мне. Как она отвечает на мое прикосновение." Однажды, когда они выходили из Зала после ужина и он снова увидел в толпе знакомую темную голову, он не просто взял ее за руку. Он остановился прямо посреди прохода, повернул ее к себе и поцеловал. Не быстро и легкомысленно, а долго, страстно, без тени сомнения, на глазах у десятков учеников. Это был не просто поцелуй. Это была декларация. Пометка территории. Когда он оторвался, его взгляд метнулся в сторону Локвуда. Тот уже повернулся к ним спиной и уходил, но Сириусу показалось, что его плечи были чуть более напряжены, чем обычно. Изольда, конечно, замечала эти внезапные всплески нежности. Сначала они вызывали у нее улыбку - ей нравилось его внимание. Но постепенно она начала улавливать их синхронность с появлением Дэмиена. И это заставляло ее слегка вздрогнуть. В его прикосновениях была не только любовь, но и что-то иное - вызов, утверждение, почти что бряцание оружием. Однажды вечером, когда он снова, заметив Локвуда в другом конце зала, обнял ее за плечи с преувеличенной нежностью, она тихо спросила: - Сириус, все в порядке? - Конечно, - он улыбнулся ей, но его взгляд был слегка расфокусирован, будто он следил за чем-то за ее спиной. - Просто я тебя люблю. Она промолчала, прижимаясь к нему. Она понимала его. Понимала его дикую натуру, его страх потерять ее. И она любила его именно таким - страстным, безрассудным, немного собственническим. Но в глубине души шевелилась маленькая тревога. Тревога, что его война с тенью Дэмиена никогда не закончится, что она станет вечным фоном их отношений. И что однажды эта тень может перестать быть просто тенью и снова стать реальной угрозой их хрупкому, только что восстановленному миру.