Вино и сигареты

Василиса сидела на белых ступеньках, ведущих в дом Гречкина, который относительно недавно стал для нее не просто лучшим другом детства, а любимым молодым человеком. Между ее указательным и средним пальцем тлеет сигарета. Василиса даже не обращает на нее внимание, усмехается, понимая, что эта сигарета и есть она в жизни Кирилла. Приятно, когда сигарета всегда рядом. Плевать, что когда-то она может закончиться. Всегда ведь можно достать другую из пачки. Майский ночной ветерок обдувает открытые ноги девушки, щекочет щеки, пока дорожки от слез неприятно засыхают, оставаясь на коже татуировкой. Одиночество ее длится недолго. Гречкин вялой походкой движется к месту, где она сидит, и плюхается рядом, вплотную подвигаясь к ее плечу. Василиса молча смотрит на него, видит в глазах миллиарды звезд. И плевать, что небо сегодня пустое. Оно темной гематомой затянулась над их головами, позволяя слабому свету Луны освещать их усталые лица. Ну и пускай. Луна всегда была их единственным свидетелем. Такое между Василисой и Кириллом происходило каждые выходные. Гречкин моральный урод и ублюдок, мразь и выродок. Девушке было это известно, ведь за его выходками она наблюдала каждый божий день. Да и сама она не отличалась беленькой душой. Родившиеся в богатых семьях, они позволяли себе все в прямом смысле этого слова. Ведь в деньгах и власти их отцов содержалась вся защита и вседозволенность. И если к Василисе иногда возвращался здравый смысл, то Кирилла это никак не касалось. Она пыталась. Правда, пыталась его изменить, но выходило все криво. Все скатывалось к ссоре, крикам, разбитой посуде, бутылке вина, чьи капли уже въелись в белый ковер в гостиной. Они ассоциировали их жизнь. Сколько бы Вася не пыталась уйти, Кирилл заставлял возвращаться. Они же любят друг друга. Правда? Каждый выходные Василиса собирала свои вещи, складывала все судорожно и быстро, боясь, что вот-вот и передумает. — А я не понял, кис, — растягивает слова Гречкин, опираясь на дверной косяк ванной комнаты. — Ты че опять съебаться хочешь? Василиса разворачивается к нему лицом. Как же это ее достало. Банка крема, купленная когда-то Кириллом, летит в стену рядом с ним. Он хмурит брови, делает шаг вперед, хищно проводит языком по гриллзам. — Кирилл, мы должны прекратить, — бессильно мотает она головой перед тем, как руки Гречкина мертвой хваткой цепляют ее за предплечья, пригвождая к холодной мраморной плитке. Они долго кричат друг на друга. Бьют. Скалятся. Кирилл целует в попытке прекратить этот балаган, но Василиса кусает его за губу, уходит от его ласк, хотя любит его сильнее всех на свете. Этого ведь Кирилл. Ее Кирилл. Их отношения — это хаос. Просто бред сумасшедшего и пьяного. Они сами-то и не знали, какое будущее у них будет. Они его просто не видели, но продолжали ломать друг друга, надеясь на что-то хорошее. — …что мне сделать, чтобы ты осталась дома? — смотрит в ее глаза, ногтями впиваясь в оголенные плечи. У Василисы глаза уже на мокром месте, она нервно усмехается и ядовито отвечает: — Впечатай меня в стену, чтобы я осталась дома. И он впечатывает. Вдавливает ее тело в стену, и боль молотком ударяет по затылку и лопаткам. У нее ноет поясница, когда Кирилл прижимается к ней всем своим телом, больно целуя. Они громко и тяжело дышат, кусают друг друга как бешенные собаки, пытаясь выяснить, кто из них доминант. Василиса душит его, Кирилл стонет, а потом кусает за шею, ударяя ладонью по стене рядом с ее лицом. А потом они скандалят опять… Кирилл выходит из этой ссоры с отпечатками пальцев на шее, красной щекой и небольшой красной полоской на скуле, Василиса – с размазанной тушью и полумесяцами на плечах, оба – с искусанными губами. На лестнице они сидят молча, курят одну сигареты на двоих, разглядывая на стянутом ночном небе полную Луну. Сном их всегда были объятия друг друга, космосом — гематомы, остановленные на телах любимыми руками. Любовь их — болезнь, и вылечиться от нее никто из них не мог. — Вась, а, Вась, — улыбается широко Кирилл, обнажая зубы. Рука его ложится на плечи девушки, притягивает к себе, пока губы оставляют поцелуй на макушке. Девушка тихо мычит, кидает истлевшую сигарету на ступень ниже, прижимаясь к боку парня ближе. — Люблю я тебя, Васька. В словах его искренность. Трезвая и здравая искренность, от шлейфа которого у девушки всегда разливалась теплота внутри. — Я тебя тоже люблю, Кирилл. В словах ее нежность. Тихая и теплая, которая дурманила голову Гречкина сильнее любого наркотика. Жизнь их — наркотик. Постоянные ссоры — всего лишь рутина. И как бы Василиса не старалась убежать от нее, выходило плохо. Потому что Кирилл всегда ловил почти на старте и уволакивал далеко назад. Они смеются. Пальцы Кирилла щекочут ее бока, она кусает его за плечи. А потом они целуются. Долго и нежно, заставляя саму Луну краснеть от смущения. А на ступеньке ниже тлела сигарета. Василиса ошибалась. Ссора их была выкуренной сигаретой, пепел ее – их травмами и усталостью. Каждый раз, доставая из пачки новую, они поджигали не ее, а нервную систему друг дружки. Тот перекур между первой и второй были счастливыми моментами, которые хотелось проживать все чаще и чаще. Что ж, кажется, они знали, что надо делать. Выкурить всю пачку до конца. До последней чертовой сигареты. Они же любят друг друга. И это чистая правда. Порой пьяная, обкуренная, избитая, но чистая.