Не трону тебя снова

Тишина в общем помещении была густой, почти осязаемой. Её нарушал лишь едва слышный гул вентиляции где-то за стенами. Ночной цикл был в самом разгаре, и все остальные обитатели этого безоконного убежища спали в своих капсулах. Только один Лукьян бодрствовал. Он сидел за маленьким столиком, занятый сэндвичем, что держал в обеих руках, как драгоценность. Обычный приём пищи ощущался, как спасение. Простой, но на удивление вкусный бутерброд с курицей, салатом и каким-то соусом. Он откусывая медленно, концентрируясь на совсем реальном вкусе и это простое действие было так приятно после пережитого ужаса. Еда не лжёт, еда не ведёт себя непредсказуемо. Она либо вкусная, либо нет и пока Лукьян ест, мир внутри него на время успокаивается. Он не услышал шагов, лишь тень, упавшая на стол, заставила вздрогнуть и повернуть голову. В дверном проёме стоял Любомир собственной персоной. Слегка потрёпанный из-за сна и очень... Усталый. Словно нёс на плечах невидимый груз. Лукьян замер, оставляя сэндвич на полпути ко рту. Все мышцы его тела одновременно напряглись. Он не сказал ни слова, просто опустил взгляд обратно на свою тарелку, делая вид, что не заметил пришедшего. Притворился, что еда снова поглотила всё его внимание, хотя вкус внезапно стал пресным, как картон. Любомир постоял мгновение, словно давая ему выбор – прогнать его взглядом или позволить остаться. Не дождавшись ни того, ни другого, он медленно пересёк комнату и сел на стул напротив. Он не смотрел прямо на Лукьяна, взгляд скользил по столешнице, по крошкам, по стакану с соком. Тишина звенела. Лукьян отложил сэндвич, аппетит полностью испарился. — Не спится? Вопрос Любомира был тихим и, казалось, в голосе не было привычной серьёзности и опоры. Лукьян же пожал одним плечом, продолжая смотреть в сторону. — Есть захотелось В итоге, он сам поморщился от звука собственного голоса – он вышел вдавленным и уж больно неестественным. Лукьян взял стакан с соком и сделал глоток, чтобы занять руки и чтоб было, куда деть взгляд. — Я не хотел тебя напугать. Любомир произнёс это так тихо, что сам себя не узнал. Обычно, такой серьёзный, собранный и холодный, а тут заводит что-то вроде эмоциональных диалогов. Лукьян на это фыркнул, всё так же не глядя. — Ну, у тебя не вышло. — Да. Выходит многое, чего я не хочу. Я пришёл... Потому что не могу оставить всё как есть. Наконец-то, кучерявый перевёл полный немого вопроса взгляд на Любомира. — А что изменится? Словами делу не поможешь, всё уже сделано. Наконец-то, взгляды парней встретились и Лукьян впервые увидел на лице Любомира что-то новое... Что-то, чего раньше не было. Наверное, у людей это называется виной или раскаянием. — Я знаю. — тихо ответил Любомир. — И я не прошу принять мои извинения, я просто хочу, чтобы ты... Понял. Я сам не знаю, что на меня нашло тогда, но я... Не должен был так поступать. Слова повисли в воздухе тяжёлые и даже в какой-то степени неловкие. Старший смотрел на свои сцепленные руки, будто впервые видел их. Эмоции были для него, как текст на незнакомом языке: он видел очертания, но не мог разобрать смысла. И именно сейчас, ему приходилось не просто "читать", а пытаться переводить вслух, даже если это казалось нелепым. Лукьян молчал. Он отодвинул тарелку с недоеденным сэндвичем, чувствуя, как комок в горле мешает глотать. Злость, которую он упорно пытался в себе разжечь, не вспыхивала. Вместо неё была тошнота и знакомая, крайне неуместная вина за самого себя. — Ты заставил меня врать. Я... Всем улыбался и говорил, что сам спровоцировал, хотя на деле... Фразу так и не удалось завершить, слова застряли в горле от слабого чувства унижения. Он вспомнил лица Никиты, Алёны, Руслана, когда нагло врал и почувствовал ужасный стыд за собственную слабость. Он не мог дать отпор и боялся, что если скажет хотя бы одно неверное слово, всё повторится и в этот раз Любомир не отпустит так просто. Старший кивнул и с неохотой признавал свой поступок. — Это ошибка. Я поступил неправильно, думал, что этот контроль важнее последствий. — Я знаю, что достал тебя своими дурацкими шутками, но не могу по-другому! Я... Когда становится совсем страшно, я либо шучу, либо замолкаю вовсе. И да, получается криво, получается невпопад. Но я правда не хотел... Я не хотел, чтобы ты меня так сильно ненавидел. — Ненависть... Это не то слово. Я не ненавижу тебя. Тогда... Это было что-то другое. Меня задела не шутка, а то, что ты пытался сказать ей. И Любомир понимал прекрасно, что это было. Он видел в тот момент не Лукьяна, желал смерти не ему вовсе, но признаваться, что какая-то шутка стала триггером, что дурашливое поведение настолько его вывело – было унизительнее, чем что либо ещё. Поэтому, пришлось не договаривать. — Я не прошу прощения за свои шутки. — тихо, но чётко сказал Лукьян. — Я такой, какой есть. Но я бы никогда не стал сознательно давить на что-то, что доставляет боль. Я не монстр. — Знаю. Монстром был я. Слово «монстр» звучало ужасно, но как нельзя правильно и повисшая в воздухе тишина, казалось, впитала его и стала гуще. Любомир больше не смотрел на Лукьяна, его взгляд был прикован к собственным рукам. Он не привык, он не знал, как себя вести. Пусть этот "эмоциональный" диалог и был в самом разгаре, более ясной ему суть не становилась. Обычно, эмоции надо было подавить, избавиться от них. Но в тот раз, что-то пошло не так. И похоже, проблема была именно в попытке контроля того, что контролировать вовсе не следовало. Лукьян в свою очередь сидел, не в силах вымолвить ни слова. Сейчас, он ожидал оправданий, отговорок, может, даже новой вспышки гнева, но уж точно не этого. Не признания худшего. Его собственная попытка защититься потеряла опору. Он видел перед собой человека, который сам не понимал, как дошёл до такой черты. Минуту, другую, они молчали. Гул вентиляции казался единственным звуком во вселенной. — Я не знаю как это исправить. Слова ничего не стоят, я это понимаю. Лукьян медленно перевёл дух. Его собственные пальцы разжались. — А что стоит? — Не знаю. Но я не могу смотреть, как ты меня шарахаешься. Кучерявый почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Это была правда, он действительно шарахался. Каждый раз, когда Любомир появлялся в поле зрения, всё внутри него сковывал ледяной страх и от этого было так мерзко. В конце концов, Любомир отодвинул табурет и встал. Не резко, а медленно, как бы давая Лукьяна время отпрянуть. Тот же не двинулся с места, наблюдая за каждым действием "бывшего напарника". — Одним днём мы это не исправим. Но я могу пообещать не трогать тебя. Никогда. — такие простые слова, но звучали, как клятва. — Ты можешь говорить что угодно, шутить, молчать. Это твоё право. Я научусь с этим жить и спокойно реагировать. Он развернулся и медленно пошёл к выходу, оставляя Лукьяна сидеть в одиночестве перед недоеденным сэндвичем. И всё же, в воздухе висело нечто новое. Не прощение, не доверие, но возможно, начало долгого и тяжёлого пути к перемирию. Лукьян медленно потянулся к сэндвичу и взял его в руки. Всё давно остыло, а соус загустел. Он откусил кусок и почувствовал лишь безвкусную массу во рту. Магия еды, его маленькое спасение, исчезла. Теперь еда не могла заглушить то, что происходило внутри. Он не простил, да и... Вряд ли простит, даже если они сохранят общение и выживут в этой игре. След, оставленный на его горле, и более глубокий – оставленный где-то внутри всё ещё давали о себе знать. Но тупой, животный страх, который заставлял его замирать при каждом шаге Любомира, вызывал куда больше неудобств. Поэтому, им предстояла долгая и упорная работа в дальнейшем, если они хотели спокойно существовать друг с другом.