Когда задернуты шторы

      В полумраке спальни, за задернутыми вплотную шторами само время будто бы течет по-другому. Пусть не так радикально, как у Дали, но его ви́дение Брюсу более чем понятно, и «Постоянство памяти» в Музее современного искусства всегда манило больше прочих.       Для него время — бесконечное поле битвы, которой нет конца и которую никогда не выиграть. От бэт-сигнала до бэт-сигнала — срываться, лететь, торопиться, успевать-успевать-успевать — и лишь за одним-единственным порогом есть место такой роскоши, как выдохнуть с облегчением.       Владения Бэтмена — Готэм, наследника Уэйнов — необъятная корпорация, но только в собственной спальне Брюс наконец принадлежит самому себе. Как в детстве, когда после гибели родителей неделями прятался от реальности в форте из одеял: убежище сменилось, чувство осталось — чувство безопасного, сугубо личного пространства, в которое он даже Альфреда старался не допускать без особой надобности.       И уж тем более сюда не было хода никому из гостей — в тех случаях, когда он проводил ночь не один, сразу вел партнёршу в другую комнату. Должно быть, отсюда и пошли пересуды про отъявленного холостяка — из необжитых, безликих гостевых интерьеров.       А теперь в его постели раскинулся, закинув ногу на ногу, Джокер: на полу разноцветным комом его одежда, на подушке — следы неизменного грима, а рука по-собственнически закинута Брюсу на пояс.       Джокера Брюс тоже сюда никогда не звал: тот проник сам, безошибочно определив нужную комнату, доказывая в очередной, черт знает какой по счету раз, что знает вечного противника как никто на свете, — после очередного так называемого «свидания», которое Брюс со своей стороны определял не более чем банальной стычкой, пока Джокер не налетел на него из-за двери. С поцелуем-укусом вместо оружия — и на этот раз впервые сразил наповал.       Брюс не позволял ему остаться — да только Джокер не из тех, кому нужно дозволение. Джокер из тех, кто «попробуй-ка от меня избавиться». Брюсу ли не знать — пробовал годами, всеми доступными средствами и способами. И вот результат: тот нежится вальяжно на его простынях. Прижимается со спины, щекочет дыханием шею и загривок. По утрам трещит вместо будильника.       У Джокера в запасе бесконечный арсенал вопросов, жалящих в упор — на расстоянии в полдюйма разве возможно скрыться? — и столько же гипотетических ситуаций, где Бэтмену положено сделать судьбоносный выбор. «Принципы или жизнь: что тебе дороже?». «Представь: твой старик в заложниках под прицелом. Или я. Не убьешь стрелка сам, он выстрелит первым. Неужели и тут будешь упираться?». И неважно, что Джокера в заложниках можно вообразить только если тот сдастся сам — просто ради эксперимента над Бэтменом, например. Как раз очень в его духе.       Впрочем, и вопросы по изобретательности не уступают: из уст Джокера это своего рода утреннее приветствие, для Брюса отныне задающее тон на день. Неторопливый: «Какие три вещи ты бы взял с собой на необитаемый остров?» — бэтаранг, GPS-навигатор и солнцезащитный крем, чтобы не обгореть, пока за ним доберется спасательная команда. В меру безумный: «Почему бы тебе клыки не заточить, Бэтс? У летучих мышей есть клыки, я смотрел документалку. Ты же хищник, а кусаешь как травоядное: недостаточно» — Брюс пообещал при случае поговорить об этом со своим дантистом (нет). Или сбивающий с ног: «А ты знал, что на черном рынке дороже всего стоят мужские яйца?» — Брюс тогда спросонья заехал ему локтем под ребра и кубарем скатился с кровати.       Правда в том, что в случае с Джокером градус серьезности определить невозможно в принципе: микшер на шкале носится лихорадочно туда-сюда, не уследить—не угнаться, как и за ним самим, и даже врасплох не застать. Брюсу, к его досаде, за пять с лишним месяцев и проснуться-то первым так до сих пор и не удалось: каждый раз, стоит повернуть голову — из полумрака уже встречает лукавый блеск глаз-хамелеонов. Когда — голубых, когда — зелёных, а сегодня и вовсе — стально-серых, будто под стать небу за окном. Над Готэмом висит туман, по крыше ровным перестуком барабанит дождь — не хочется не то что вставать, а даже шевелиться, тогда как Джокер по обыкновению полон энтузиазма (когда он вообще спит?):       — Бэтс?       — М?       — Если бы ты выбирал, кому рассказать о нас. Кому-то одному. Кто бы это был?       Это легко, усмехается Брюс, про себя записывая утро в первую категорию. Спасибо и на том.       — Альфред. — Как минимум во имя иронии: тот столько раз заводил утомительную речь в духе «Вам нужен рядом кто-то особенный», и едва ли в Готэме найдется кто-то особеннее Джокера. Как говорится, бойтесь своих желаний. — А у тебя?..       — Харли. — Джокер скалится с нескрываемым торжеством. — Она захочет тебя убить.       — Альфред захочет убить нас обоих.       Весь Готэм захочет. И, кажется, впервые за всю свою историю будет единодушен. Вот уж действительно исключительная мотивация.       — Раньше было проще.       — В смысле, когда ненавидели? — Джокер перекатывается на бок, подпирая голову рукой. Прядь из отросшей челки падает ему на глаза, и Брюс усилием удерживает себя, чтобы не заправить ее ему за ухо. — Не дури, Бэтс, кто тебе сказал, что я перестал? Думаешь, у тебя настолько волшебный член? Эту байку оставь для своих куриц.       — Каких ещё куриц?       — Которые с тобой на встречу в ратуше разряжаются всегда как на оргию. Видно, не перестают надеяться.       — Это благотворительные мероприятия. — Брюс старается сохранить на лице серьёзное выражение, но улыбка всё же предательски проскальзывает в уголке рта.       Джокер, конечно же, замечает — и морщится с деланной уязвленностью:       — Мне откуда знать. Меня туда никогда не приглашали.       — Будто не ты в прошлый раз засыпал там всё пшеном.       — Перепутал с курятником, — весело парирует Джокер. — С кем не бывает?       СМИ тогда наперебой разразились громкими заголовками: «неслыханное происшествие», «акт терроризма», «изощренное преступление». По всем каналам без конца крутили комментарий одной из жертв: «Оно было везде, сыпалось отовсюду, нас чуть не похоронило заживо!». Словно ни для кого, кроме Брюса, не очевидно, что, пожелай Джокер действительно изощриться – воспользовался бы кислотой, радиоактивными отходами, а то и чем похлеще, и живым не ушел бы никто. Таков компромисс: у нормальных пар — встречи вежливости с теми, кого в душе терпеть не можешь, выбор фильма на вечер, что устроит обоих; у них же – минимально возможный уровень кровожадности. Тонкости готэмских реалий и отношений со сложной предысторией.       — Я… ценю это.       — Еще бы ты не ценил, — фыркает Джокер, вздёргивая бровь. — Но я и не зарекался, ты ведь понимаешь?.. Не обещал, что никогда больше. И обещать не стану.       Первый порыв Брюса – велеть замолчать. Здесь, в его постели, его единственном оплоте безопасности, не место разговорам об убийствах. Но Джокер только здесь открывается ему по-настоящему, и это, черт возьми, дороже всего на свете.       — Понимаю.       — Тогда скажи мне, потому что я хочу знать, — по лицу Джокера пробегает тень, заостряя черты, подчеркивая выступающие скулы, — когда это произойдёт – а оно произойдет, Бэтс, в конце концов, — то что будет значить для нас?       — Я сделаю всё, чтобы не произошло.       Джокер в нитку сжимает губы. Кто из двоих упрямее – вечный вопрос бытия. Схватка длиною в вечность – даром что теперь в другой плоскости.       — А если вдруг?.. Вышвырнешь меня?       И впору пообещать, что да, выдвинуть ультиматум – во имя мира, всеобщего блага, спокойствия Готэма. Воспользоваться неожиданным рычагом – а ну как сработает? Да только ощущается это – что нож воткнуть в доверчиво протянутую ладонь. Джокер с ним искренен. Джокер наконец-то говорит начистоту, без увиливаний и пространных метафор. Даже сминая его под собой бьющимся в оргазме, Брюс не чувствовал, пожалуй, такой с ним близости. Воистину разговоры по душам вяжут прочнее латунных цепей – кому-кому, а им с Джокером есть с чем сравнить. Прежде бывало всякое.       Но теперь всё иначе: живое, новое. Может, ещё не доверие, но первые шаги к нему. И споткнуться Брюс себе не позволит. Не имеет права.       — Нет.       Джокер рядом с ним замирает мраморной статуей – лишь стрелки ресниц подрагивают едва различимо. Ждёт объяснения.       — Буду разочарован, сильно. Но не… не вышвырну.       Жилистые руки смыкаются на шее: Джокер нападает даже в объятии – не умеет иначе. Лбом врезается Брюсу в лоб – и на несколько мгновений замирает, точно перед прыжком в воду. Выдает лишь сердце, заполошно бьющееся в груди. Брюс считает удары, как ритм метронома – иначе решил бы, что время остановилось окончательно. Хоть бы и так. Лучше момента не подобрать.       Джокер, отстраняясь, толкает его кулаком в плечо, прежде чем откинуться обратно на подушку:       — Что ж, ладно: самое время тебе спуститься за кофе. Раз уж нас обоих сегодня ждёт день без разочарований.