Зовётся бурей дыхание гор

. Город рушится. Надламывается шпилями храмов и опадает обломками каменных стен, вихрь сминает и срывает с высоты металлические полотна крыш, гнутся в спирали вырванные из земли фонарные столбы, вспоротая брусчатка взмывает крошевом в небо, скрученное в чернильную воронку там, где только что горел медью рассвет. Дима любуется хаосом неподвижно и молчаливо — оцепенение на грани нездорового умиротворения. Арс стоит рядом — застывший телом и взглядом, ужас отпечатался на его лице непривычной уязвимостью и оледенелой синевой глаз. — Дим, — зовёт он осторожно — трогательная мягкость в рёве стихии, мимолётность дрожи в нервном смешке. — Димочка, что ты делаешь? Дима спотыкается о вдох, моргает чуть медленнее обычного, противясь приступу головокружения, и крепче сжимает руку Арса. Он сильно не в порядке в этот раз. // — Снова кошмары? Дима отвлекается от созерцания квадратика света на стене. Арс сидит за столом нога на ногу, поднятой щиколоткой соприкасаясь с Диминым коленом. Подносит к губам белоснежную чашку, звякает фарфором о блюдце. Утро стынет в бесцветье кухни — уютное в своей тоске. — Я тебя разбудил? — Я ещё не спал, — Арс качает головой. Взгляд упирается в стол, пальцы держат поставленную на блюдце чашку чуть криво, чуть вкось. — Ты ворочался… Достаточно беспокойно. Что-то явно мучило тебя. Ну а я лежал рядом и… — Просто смотрел. — Да. Он чувствует вину, наверное. За то, что не вмешался — за то, что был слишком заворожён. Брось, чем там завораживаться — потеющим и шумно дышащим мужиком, который мечется по кровати из-за того, что ему в голову транслируют страшные картинки? Наверное, он наблюдал за твоими жалкими пыхтениями и подумывал о том, чтобы прекратить оставлять тебя у себя на ночь. Однажды ты станешь для него слишком неудобным. Ты для всех становишься таким. Рано или поздно. — Это недолго длилось, на самом деле. Я уже собрался тебя разбудить, но ты вроде утих. Извини. — За что? — Что не разбудил. — Да и похер. Я бы потом до утра засыпал обратно, — Диме правда плевать — хорошо хоть в своих метаниях не врезал Арсу по лбу. — Я не помню даже, что мне снилось. Так что, может, мне наяву было бы хуже, чем там. Что там было, хоть примерно? Нервные всполохи, вязкость тревоги и мёртвая петля коридоров — но от чего конкретно ты бежал? Тебя не напугать кровью и расчленёнкой, надгробьями и карикатурным злом из ужастиков. Тебя не напугать смертью, пока она не приобретает знакомые черты. Ты наверняка кого-то потерял, всех подвёл и летел в нескончаемость бездны — как тебе и полагается. — Кошмары лучше, чем бессонница, — продолжает мысль Дима. Солнце перестаёт лезть лучами в окно, квадратик света стирается со стены. — Что то хуйня, что это, — фыркает Арс раздражённо. Убирает с ноги ногу и выпрямляется, ставит чашку с блюдцем на стол — резкий звон, рябь помехи от виска к виску. — У тебя уже давно проблемы со сном. Что-нибудь собираешься делать с этим? — Нет, — Дима улыбается. Трагикомично разводит руками. — Ничего уже нельзя сделать, Арсюш. — Блин, Димон, какого хуя? Ты же врач, ну будь ты посерьёзнее. — Я могу засунуть пистолет в рот. — Дим. — Ну я не буду стрелять. Так, чисто поприкалываться. Типа я эксцентричный. Ты не эксцентричный, ты мрачный и злой. Люди устают от этого, люди начинают тебя избегать. Игорь, наверное, поэтому и бросил курить — лишь бы не пересекаться с тобой в курилках. — Пиздец, я на перекур выхожу чтобы отдохнуть, блять, а не загнаться, — ворчит он, раскуроченный очередным разговором о тщетности бытия. — Мне не нужны экзистенциональные кризисы посреди рабочего дня, я лучше схожу подрочу. Потом он извиняется, конечно. Пишет “Я всегда рад с тобой поговорить, похохотать и пореветь”, садится опечаленно рядом и роняет на колени голову, вздыхает и просит отвезти его к реке, где тишина и закат умирает в неподвижной воде. Дима кивает, обещая Игорю весь мир, и успокаивающе гладит его, бесконечно уставшего, по растрёпанным отросшим волосам, ведь в его жизни ещё не появился надменно-писклявый голос, требующий их состричь. В тебе тлеет так много болезненной нежности — так дари её чаще. Даже если толком не умеешь. Даже если она переломает в тебе все кости. — Я чувствую ответственность за то, что не могу поднять тебе настроение, — голос Арса холодеет — будто чувствует чужой образ в Диминой голове. — А ты кто — клоун? Ты и не должен меня веселить. Он не доволен ответом. Арс тоже к этому придёт — избегать и не пересекаться. Только по работе, жать дежурно руку и мчать в аэропорт, торопясь в объятья кого-то другого. Не звать больше проводить вместе выходные. Не звать в мягкий свет своей спальни, потому что Дима в эти стены всегда тащит свою темноту. — Ну, знаешь, я думал, что достаточно озаряю твою жизнь, чтобы ты не хотел из неё выпилиться, — делится Арс будто невзначай, поднимается из-за стола и несёт чашку к раковине. Он не обижен, он действительно не понимает, что это порой просто не работает — когда даже лучшее в твоей жизни не спасает тебя от тебя. Скажи ему об этом. Хоть раз вырази, как ты дорожишь им — до того, как случится сцена, в которой ты смотришь ему вслед и обречённо пытаешься закурить, пряча за решёткой пальцев дрожащий огонёк зажигалки. — Моё утро было бы в тысячу раз хуже, если бы в нём не было тебя, — говорит Дима, когда перестаёт шипеть вода из крана. Он смотрит, как белая ткань футболки покрывает точёные лопатки. Как касаются шеи волосы, трогательно завиваясь над позвонками. Арс оборачивается, стряхивая с чашки капли. Он мрачен и мягок, его хочется смешить до лучиков у сощуренных глаз, его хочется оградить от своей меланхолии всеми силами, но вместо этого Дима укрывает ею Арса вместо вуали — ты со мной, в моём тёмном и горьком. Об одном прошу — улыбнись. Тени на стенах становятся острее, гуще. За окном неспешно начинает сыпать снег. — Дим, ну серьёзно? — Арс раздосадованно машет полотенцем. — Ну мы же собирались гулять. — Да пройдёт сейчас, — добродушно успокаивает Дима. — Прекрати немедленно свои эти пакости, — Арс строго бьёт ладонью по столешнице. Полуулыбка поверх шутливой сердитости — манит коснуться губами всякий раз. — Мы-то чем перед тобой провинились? Не выспался и теперь наказываешь нас? Это их недавняя шутка, мол, Димино настроение влияет на погоду. Дима проснулся угрюмый и мрачный — утро нависло серостью и повыло ветром в проводах. Дима покурил и улыбнулся смешной картинке в чате — небо расцвело лазурью, солнце робко тронуло лучом щёку. И совпадений случалось много, и Арс не мог не зацепиться, мол, ну перестань, ну нахмурился опять, а нам лететь, вообще-то — их рейс из-за непогоды тогда задержали на час — и Дима усмехался, смотрел на застывшее табло и так сильно не хотел в Москву. Арс сидел рядом, гладил незаметно от всех мизинцем — вверх-вниз, вдоль предплечья, успокоить и не спугнуть. А потом он смешил Диму ерундой, и ерунда подействовала — Дима тихо смеялся, аэродром обняло безветрие, по громкой связи объявили посадку на их рейс, и Арс радовался волшебству как шебутное дитё. Дима ситуацию особо не комментирует. В его голове всегда непогода, а солнце выдумали те, кто легко заменит его собой. — Зима слишком влюблена в этот город, чтобы отдавать его весне, — поддаётся Дима поэтичному порыву. — Блять, там что ли град? — Арс снова обалдело оборачивается к окну, услышав нарастающий стук — ледяная крошка колотится в карнизы и стёкла. Цокает и смотрит на Диму осуждающе. — Дим. Дима невинно пожимает плечом. Ему почти весело, пока городу гадко — кого-то сносит холодом с набережных, кому-то ветром поломало зонт, чайки прячутся под ржавчину покатых крыш. Это не конец света, но на Арса здорово иногда смотреть с ощущением, будто мир вот-вот неминуемо рухнет, а он — волосы непослушанием в стороны, океанская синева в обрамлении ресниц — станет последним, что запомнят глаза. — Всё проходит. И это тоже пройдёт, — Дима преисполнен мудрости — чуть больше, чем печали. Но совсем без печали нельзя. Она как избалованная кошка, что никак не слезет с затёкших коленей, а ты слишком к ней привязан, чтобы прогнать. Минут пять, и непогода расцветает в веер лучей — кухня теплеет в оттенках, острые тени прячутся за шкафчики, рубиновым светится оплетающая шест барной стойки искусственная виноградная лоза. Арс стоит напротив окна, уперев руки в бока, щурится подозрительно и ловит Димин взгляд, усмехается и грозит ему пальцем, мол, я за тобой слежу, ты же знаешь. Квадратик света возвращается на стену — Дима кивает кому-то незримому и отпивает почти остывший кофе. // Всё ведь вертится вокруг одной простой истины — ты не хочешь из этого выбираться. Оно въелось в тебя намертво, а ты и рад с ним обниматься, нежиться и скулить. Ты взрослеешь, лелея внутри себя сумрак, ты меняешься, но что-то остаётся вечным — ты и голоса темноты, перешёптывающиеся в твоей голове. Ты когда-то стоял на светофоре с гитарой за спиной, ненавидел свой день от начала до конца, щурился на плывущие фары и думал, что просвета не предвидится. Теперь ты стоишь в пробке за рулём дорогой машины, почти всегда делаешь только то, что нравится, исполнил почти все юные мечты, но голоса в голове всё равно предлагают ядовитым шёпотом — давай как-нибудь вдавим газ и с разгона слетим с моста. Ты когда-то смотрел ему вслед — непричастно, по-чужому и тоскливо, вихрем уносящемуся куда-то туда, где людям повезло быть рядом и попадать под его неистовое свечение. Теперь он выходит в прохладный цветущий двор — к тебе, прицеленный взглядом и мыслями. Дима как раз докуривает — Арс отводит глаза, чуть раздражённо одёргивая рукав худи. Сирень цветёт по обе стороны крыльца пышно-белым и нежно-розовым, обрамляет его, чуть хмурого и чуть неземного, цветочным нимбом. — Красиво, — говорит Дима, не поясняя. Просто его обычная реакция на Арса, просто нельзя не отметить вслух. Арс молчит, снова напряжённо тянет вниз рукав правой руки. Дима не церемонится, подходит ближе и ловит интригующее запястье — Арс секундно шипит, попытка вырваться выходит какой-то смазанной. Дима оттягивает край рукава и хмурится на мелкие кровоподтёки — точки-запятые, выплясывают вокруг круглой косточки. Кожа рядом желтеет — зреет синяк. — Ну и зачем дерёшься? — Стене не больно. — А тебе? — А мне похуй. Вредничает. Они слегка поскандалили перед выходом — Дима невзначай пошутил про смерть, но смеху отчего-то было мало. Надоедает, наверное, когда ввергаешь человека во вселенский кризис, пока он беззаботно в прихожей шнурует кроссовки. Как надоедает Игорю, как надоедает Шасту, как надоедает всем тем людям, которые от Диминой распускающейся темноты опасливо делают в сторону шаг. — Не бей стены. Бесполезное занятие. — Знаю. Прям как разговоры с тобой. Злится. Царапнул, как нелюдимый уличный кот. Дима усмехается и целует ушибленное запястье. — Злишься на меня, а вред причиняешь себе, — осматривает мельком на серьёзность травмы и аккуратно закрывает ушиб рукавом — от души долбанул так-то, перевязать бы. — Лучше меня ударь тогда. — Прям вот щас? — Да, погнали за гаражи. — А чё не прям здесь? — Репутационные риски. — Ты мне только что поцеловал руку. — Лучше ассоциироваться у людей с нежностью, чем с грубой силой. — Ты слишком злой для проповедей. — А ты слишком красив, чтобы вредничать. — А как мешает? — Никак, в том-то и дело. Любуюсь. Арс цокает, натягивает рукав по костяшки, гнёт задумчиво пальцы. Дима улыбается, завороженно ловит проблески ответной улыбки, солнечные мазки в завитках волос. В голове шумит безмятежно мёртвое море. Они уходят глубже в город, теряя по пути солнце. Небо выцветает, на нём чёрным горят контуры крыш и птичьи стаи, будто начирканные углём. — Взял вот на всякий случай, — Арс на светофоре показывает Диме свёрнутый чёрный зонт, покачиваясь на краю бордюра. — А то знаю я тебя. — Ну да, без меня-то здесь прям идеальная погода. — Обещали без осадков, пока ты не прикатился, — Арс дожидается зелёного и грациозно спрыгивает с бордюра на дорогу — будто его шаг соскальзывает с обрыва. Они сворачивают к мосту, чтобы идти вдоль канала. Вода мерно плещется внизу, и Дима останавливается, чтобы посмотреть. Река чернеет в изломах, дрожит бликами от недавно проплывшего катера. Над головой качается по ветру провод, тянется к зданию цвета лимона, высвеченному ядовито на фоне хмурого неба. — О чём ты думаешь, когда смотришь на воду? — любопытничает Арс, приткнувшись рядом. Хочет разговоров, побубнить о высоком и мутном. Не понимает, во что ввязывается. — О том, что хотел бы работать смотрителем на маяке. Арс задумчиво хмыкает, обводя пальцем стык на гранитном ограждении. Он будто впаян в этот город, прощупывает каждую новую трещину, будто способен залечить. — А я кем был бы тогда? Для него это как игра. Придумай себе воплощение, но и про меня не забудь — чтобы в любой из возможных вселенных я был для тебя кем-то. — Астронавтом, чей сигнал я поймал на свой радиоприёмник, — Дима облокачивается на локоть и подпирает щёку. — Представь, самый одинокий человек на Земле ловит сигнал от самого одинокого человека в космосе. — Прописал меня в свою трагедию, ясно, — усмехается Арс, кивнув подсевшей сбоку чайке. Чайка лупит бестолково глазами, быстро теряет интерес к чужой беседе и улетает прочь. Дима пожимает плечом, мол, конечно, прописал — это его формат признания в любви. Дождь начинается почти незаметно — с капли на нос потешным щелчком, мол, соберись, асфальт темнеет вокруг белой подошвы кед. Река шипит, нити с неба падают в воду и шьют завесу, прячут за ней дом цвета лимона. Арс раскрывает зонт, поднимает над их с Димой головами. Он в пастельном сером, Дима — в поглощаемом чёрном, зияет как прорезь тьмы среди монохрома и накидывает капюшон, успев запустить ветер под воротник. Город обнимает их белым шумом, дарит возможность поговорить, но Дима нынче предпочитает отмалчиваться. — И всё невысказанное тобой проливается на меня дождём, — Арс скучающе наблюдает за непогодой, то ли цитируя что-то, то ли выдумывая на ходу. — С тобой пиздец как поэтично жить, Димон. — Да хуёво жить со мной, Арсюх, так и скажи, — весело отзывается Дима. Бодрый тон всегда сглаживает углы, подселяет хохму даже в разговоры про поминки. Арс молчит. Что-то объяснять, переубеждать — порядком задолбался. Дождь быстро заканчивается, и Дима уходит из-под зонта, ступает неспешно, следуя за потоком луж. — Рано или поздно мы поговорим об этом, слышишь? — окликает его Арс, складывая зонт. Поглядывает бегло, разбрызгивая дождевые капли. — О том, что ты хочешь расстаться. Дима роняет шаг в пустоту. Асфальт под ногами скользкий, но Диме удаётся сохранить равновесие и невозмутимость. Вот так вот, а ты как думал? Он запоминает всё, что ты ляпаешь пьяный. Дима оборачивается. Арс смотрит на него без обид и обвинений, просто просит немного ясности, просто ради приличия. Но Дима, увы, до неприличия — печален, безысходен и неоднозначен. — Не хочу. — Разговаривать или расставаться? — Стоять на ветру. Пошли, — Дима кивает небрежно куда-то в сторону, будто уворачивается от пули. Уходит прочь, на воду больше не смотрит — нервная рябь перебирается на кожу, руки прячутся от озноба в карманы, но истинный холод идёт не извне, а прямиком оттуда, где рождается просящий дыма вдох. Ты не сможешь убегать вечно. // Сумерки на город ложатся гнетущие — та же серость, но выкрученная на несколько тонов темнее, без закатного зарева, без разлитого по горизонту багрянца, небо — глухой бетонный потолок, по которому мечутся и клубятся тяжёлые от черноты облака. Дима наблюдает за зреющей непогодой в щель между пластинами жалюзи — как в дверной глазок подглядывает за мирозданием. Подцепляет и раздвигает пальцами, отпускает с щелчком и снова раздвигает, щелчок, прорезь неба, снова щелчок. Машинально, не замечая, как заевший механизм. — Не щёлкай, — одёргивает за спиной голос Арса. Смесь строгости и лёгкой тревоги, будто Дима щёлкает барабаном револьвера. Дима вздыхает и дёргает шнурок жалюзи, выстраивая пластины под наклоном и пуская по тёмной спальне тусклые полосы. — Гроза будет, — мрачно сообщает он, всё так же глядя в окно. — Опять твои проделки? — Дима слышит мягкий смешок и шуршание взятой на колени подушки. — Под грозу легче спится. Дима смотрит, как в тяжести облаков тонет верхушка телевышки. Ему ответить нечего — ему давно уже не спится легко. — У меня шумные соседи, — делится Дима. — М-м, — мычит Арс осуждающе. — Заслуживают проклятья. — Самого яростного. — Как и все, кто портят тебе настроение. А я часто порчу тебе настроение? — Ну… Бывает. — М-м, — Арс даже не звучит удивлённо. — Ну я и так проклят. С понятием “дома” у Димы всегда было сложно. Свои-чужие страны, смена координат и истёртые в памяти адреса. Шёпот в голове на трёх языках, хотя Дима понимает из них только один. Ляпнуть бездумное “домой”, когда направляешься в номер гостиницы в городе, в котором ночуешь первый раз в жизни, но не когда возвращаешься в квартиру, где прожил почти десятилетие. Гулять по местам, откуда родом предки, прислушиваться и ждать, когда откликнется что-то родное — и не слышать ни-че-го. — Я включу свет? — предлагает Арс. — Нет. Это смешно и жутко. Как будто Дима запер его тут и держит силой в темноте и унылых разговорах. Взял в заложники в его же собственной квартире и пытает своим бубнежом про соседей, плохую погоду и вселенскую несправедливость. Дима оборачивается. Арс сидит на кровати, скрестив голые ноги, мнёт на коленях подушку, отчаянно горит единственным в этих стенах светлым пятном в своей этой белой майке. Полосы теней на нём — как прутья клетки. Арс усмехается. — Решил убедиться, что я реально здесь, а не просто голос в твоей голове? Дима устало улыбается в ответ. Оставляет жалюзи и небо за ними и идёт к кровати, ступая неспешно, как под наведённый прицел. Моя голова забита горестями и глупостями, смехом и грехом, сплетнями мирового шоу-бизнеса и философскими трактатами, крылатыми выражениями на латинском и медицинскими терминами, строчками из попсы двухтысячных и именами мёртвых людей. Ты — лучшее, что в ней поселилось. Дима садится на кровать, и Арс тут же тянет к нему руку — ведёт ребром ладони по щеке, медленно спускает руку на шею, пальцем касаясь точки, где нехотя бьётся пульс. Если он решит сейчас Диму придушить, тот честно даже не шелохнётся. — Взгляни на меня, — Арс другой рукой подцепляет Димин подбородок, и Дима понимает, что действительно смотрел мимо, чуть повыше плеча, в растушёванный над плинтусом мрак. Исправляется. — У тебя в глазах как будто клубится чёрный дым. — У меня там кальянка с чёртиками, — Дима улыбается, кладёт руку на неприкрытое подушкой колено. — Следи за ними внимательно. Если разглядишь в клубах дыма. — Затевают чего-то? — Конечно. Это же чёртики. Они всегда на затее какой-то. Суета. Иногда они говорят о высоком, о непостижимом, о тонких материях и зыбкости бытия. Иногда они говорят о дуростях, о бестолковом и абсолютно идиотском, смакуя абсурд высшей пробы и свистяще смеясь. Иногда они не говорят вовсе, ловят ток кончиками пальцев и падают друг в друга, теряя расстояние в точке, где небрежной нежностью в уголок губ впечатывается поцелуй. Это не о попытке отвлечься или развеяться — только если пеплом по ветру. Ты не “отвлекаешься” с Арсом — ты на нём циклишься и слепнешь, как в туннельных огнях, повторяешь на манер лихорадочной мантры ёмкое сокращение имени, которым удобно шипеть и рычать, которым здорово бредить в ночи в ледяном поту и в горячке. Кладёшь его на простыни, дышишь с ним и им же, касаешься в приступе преклонения, непрестанно и ошалело, крадёшь на кожу его жар, крадёшь под кожу его пульс. Срываешься в него, как с карниза крыши в свободное падение, стремишься всем своим больным и воющим, выпутываешься-вырываешься из кишащей темноты к нему — живому и такому громкому, после которого тишина в голове — звенящая, как от выстрела в висок. По глазам шьётся муть, выдох частично уносится в потолок, когда Арс ловит Димино лицо в ладони и фокусирует на себе — на меня смотри, блять, всегда и неотрывно. — Хочешь… — его голос чуть расшатан и сорван, выдох рассыпается в нежный смешок. — Я убью соседей, что мешают спать? Дима вторит ему отголоском то ли смеха, то ли болезненного хрипа. Взгляд мажет по изголовью кровати, застилается чернильными кляксами, пока на шее не повисают руки и не возвращают к себе — выдохом во вдох, до беспамятства. // Они покидают дом на рассвете. Обоим не спится, в стенах стынет мрак, хочется сбежать под небо, сквозь которое как в порез по швам пытается просочиться солнце. Улица пуста, парализована безветрием. Тишина такая, что кажется, будто собственный шаг звучит на весь город. — Если мы расстанемся, тебе станет легче? — спрашивает Арс будничным тоном, будто любопытствует, что приготовить на завтрак. Дима оборачивается. Арс стоит от него чуть поодаль, на идеальном расстоянии, чтобы между ними от удара молнии раскололся асфальт. Дима по его глазам видит — не буднично ему ни черта. — Нет. Я сдохну. Арс задумчиво молчит. Скрещивает на груди руки в неуютном ознобе, хмурится в сторону пустого перекрёстка. Дима думает, что пора бы перестать его мучить хотя бы с этим. — Ты пойми, я как-то бездумно это ляпнул, с благими причём намерениями. Как, знаешь, Ева Польна пела — “плачь, плачь, танцуй, танцуй, беги от меня, пока не поздно”, вот это вот всё. — Ну ты мне песню ещё тут спой, мы что с тобой — в мюзикле? — Арс фыркает, закатив глаза в смешном возмущении. Дима невольно улыбается. На Арса хочется смотреть бесконечно, с ноткой таинства — как на светлячка, спрятанного в темноту ладоней. — Дело ведь не в тебе. — Ну ещё бы! Кто в здравом уме захочет меня бросить? — Так а я ж как раз не в здравом. — Я действительно пытаюсь понять, Дим, — Арс серьёзен и резок — и так невыносимо красив. — Понять, где и в какой момент тебя потерял. О, как грустно это звучит. Диме самому интересно — а был ли вообще перелом? Ведь люди иногда теряют друг друга не тогда, когда один не отвечает на звонки или пропадает с координат в неизвестной точке на карте. Возможно, Арс упустил Диму из виду в момент, когда тот стоял напротив — слушал краем уха, кивал невпопад, смотрел безразлично, как раньше времени над аллеей зажигают фонари. Диме кажется, что если они так и продолжат стоять на одном месте, то обязательно случится что-то плохое, поэтому решает сдвинуться хоть куда-то и идёт бесцельно к перекрёстку, где светофор переключает цвета не для пешеходов, а просто от скуки. Сбегает, по сути, но прокатывало ведь неоднократно. Он бросит тебя. Вот сейчас возьмёт за руку и скажет, что устал. Что ночи с тобой стали похожи на свежевырытые могилы. Не позволяй ему взять тебя за руку. — Дима, — Арс настигает его в пару быстрых шагов и цепляет за плечо. Тормошит и впивается пальцами, как электрошок, смотрит так, что не отвертеться. — Дай мне понять, что с тобой происходит. Дима не может его оттолкнуть, потому что понимает — это уже чересчур. Порез в небе горит алым, как раскрывшаяся рана, боль хлынет в момент, когда совсем не ждёшь, но Дима ведь вечно наготове, и взгляд его всегда далеко — прикован к горизонту, откуда и приходят шторма. Город резко темнеет среди рассвета, разрастается липкими спрутами теней и оживает от хтонического гула — будто разом взвыли все провода и слетели поезда с рельсов. Арс понимает, что у Димы бездна перед глазами, и пытается перекрыть — хватает за руку отчаянно, будто выдёргивает из водоворота, взмаливается одними лишь глазами и оборачивается, чтобы тоже увидеть. Город рушится. Надламывается шпилями храмов и опадает обломками каменных стен, вихрь сминает и срывает с высоты металлические полотна крыш, гнутся в спирали вырванные из земли фонарные столбы, вспоротая брусчатка взмывает крошевом в небо, скрученное в чернильную воронку там, где только что горел медью рассвет. Дима любуется хаосом неподвижно и молчаливо — оцепенение на грани нездорового умиротворения. Арс стоит рядом — застывший телом и взглядом, ужас отпечатался на его лице непривычной уязвимостью и оледенелой синевой глаз. — Дим, — зовёт он осторожно — трогательная мягкость в рёве стихии, мимолётность дрожи в нервном смешке. — Димочка, что ты делаешь? Дима спотыкается о вдох, моргает чуть медленнее обычного, противясь приступу головокружения, и крепче сжимает руку Арса. Город их глушит грохотом, обступает величием катастроф, кружит обломки по часовой. Дима вдыхает глубже, заново себя собирает по атомам, закрывает глаза, держась темноты как убежища, открывает резко вновь. И всё пропадает. Стихает до омертвелой утренней беззвучности. Город вокруг снова нетронутый, не падает и не крошится, не ревёт ветрами и гудками поездов. Дима осторожно высвобождает руку, будто пистолет прячет в карман, сжимает в кулак пальцы. — Вот, в общем, как-то так оно и происходит, — Дима взмахивает беспечным жестом, будто показывает Арсу потешный заборчик на даче. — Мой мир рушится, даже если ты продолжаешь держать меня за руку. За сеанс принудительной телепатии извини. Арс неподвижен — лицо бледнее простыни, взгляд закован во льды. Из носа пронзительно красным — завораживающе, как по белому мрамору — стекает струйка крови. Арс забирает каплю на пальцы, смотрит на неё отрешённо. Усмехается. — Знаешь, а это действительно достаточно болезненно — жить в твоей голове. Дима холодеет. Арс пошатывается, гаснет изнутри и валится вбок — Дима ловит его в падении на руки, роняет его голову себе на плечо и подхватывает под колени, чтобы донести до ближайшей скамейки. Сбегает с телом с места преступления — убей своих любимых, раз не можешь спасти. — Арсюх, ну ты давай-ка без театральщины, — Дима пытается всё свести в дурости, будто совсем не страшно и не трясутся руки. — Арс? Арсюш, ну посмотри на меня. Арс открывает глаза — взгляд мутный, будто сцедили весь цвет. Морщит нос, мажет пальцами кровь над верхней губой. Дима в порыве разбитости и сожаления целует его в висок и прячет в объятьях, укачивает неспешно в болезненной колыбели. — Я ублюдок, Арсюш, по большей части, не поэт и не философ нихуя, — Дима вздыхает, наглаживая Арса по голове, сгребает пальцами чёлку с холодного лба. — Ты не терял меня никогда, ты меня наоборот нашёл — когда я даже сам не знал, где я и зачем. Арсу это всё неинтересно, наверное. Ему бы виснуть на Димином плече и смеяться звоном в потолок, утягивать его в поцелуи и темноту спален, ворковать за завтраком и жарко спорить о возвышенном, будто они оба в хитонах среди античных руин, загорелым коленом подлезать под касание и на яхте распивать шампанское под шелест солёных волн. И у них всё это было, в лучших оттенках самого яркого лета, просто однажды октябрь наступил прямо среди весны, просто с Димой случилось непредвиденное — его самый долгий год, которому конец не предписан. Господи, да Дима выдрал бы это всё из себя с корнями, если бы только мог — но только что тогда останется от него самого? — Я не умею беречь, но пытаюсь, хоть и весьма хуёво. Я тебе столько ужасных вещей наговорил за жизнь и как-то совсем не подумал, что не над всем можно поржать. Что некоторые мои слова даже твоё балбесничество не вывезет. — Сам ты балбес, — бурчит Арс обидчиво, пихнув Диму кулаком в плечо. — Я недостаточно драматичный, чтобы прямо сейчас умереть у тебя на руках. Но достаточно ебанутый, чтобы остаться с тобой до конца. Дима смотрит, как солнце гладит острые крыши, чтобы потом вшиться обратно в изнанку неба. День будет серый, гнетущий в каждом своём очертании, зальёт дождём и будет с края срывать ветрами, надышит простудой и жаром поцелует лоб. Но даже в беспросветности рука Арса лежит на Диминой руке — между сгибом локтя, исколотым иглой капельницы, и венами запястья, в которых бьётся пульс. .