as long as you love me

      Руки Сынмина холодные, почти ледяные. Он утыкается носом в шею Чана, громко пыхтя, пока тот методично печатает на ноутбуке. Вроде бы и не планировал работать, но неотложное дело горело красным фонарем перед глазами. Сынмин не говорит ни слова, лишь обвивает чужой торс ногами и молча прижался щекой к спине. В последнее время они довольно часто вот так оставались допоздна – один сосредоточенно погружаясь в дела, второй молча сидя рядом. Вместе. Но если обычно Сынмин громко возмущался, ерзал, в этот раз он казался на удивление тихим.       – Закажем еду?              – Мы же хотели пойти куда-нибудь. – За громким хмыком следует несильный укус. – Что?              – Пока ты закончишь, мы никуда не успеем.              – Мне нужно пять минут.       Вообще Чан был бы не против остаться. Как-то у них вышло, что чаще Сынмин приходил к нему – факт, периодически бесивший Чонина, который что-то бурчал о переезде и их странном поведении.              – Как подростки влюбленные, честное слово.              И Чан решил, что будет честно, если не только Сынмин будет выходить из зоны комфорта. Во всех смыслах. Они оба в целом предпочитали провести день дома, подальше от шумного общества. Но с момента взаимных признаний и неуверенный шевелений в сторону другу друга, они, не сговариваясь, решили пробовать новое, одновременно не нарушая стабильный ход вещей и устоявшиеся привычки. Чан стал чаще гулять. Даже в короткие заграничные поездки он позволял вытащить себя хотя в ближайший парк. И вознаграждался возможностью любоваться Сынмином наедине. Он сильно повзрослел, а черты лица стали еще более притягательнее. Чан только и делал, что впитывал и впитывал, насыщался и вдохновляясь красотой на дни вперед. Замечая его взгляд, Сынмин забавно морщил нос и прятал руки в длинных рукавах, кладя голову на чужое плечо.              Комната являла собой полное отражение характера владельца, начиная от ровно сложенных вещей до минималистичного дизайна. Чистота, порядок, четкость. Спустя время, когда они постепенно открывались друг другу, стали появляться новые отличительные детали. Теперь можно было заметить расставленные фотографии с поездок или общих собраний, купленные в поездках вещи и покоящуюся в чехле гитару. А еще небольшие подарки, но на них незнающие люди едва ли обратили бы внимание.              – Пять минут прошли.              Чан глубоко вздыхает, наклоняясь вперед, позволяя навалиться на себя всем весом.              – Хорошо, идем.              – Так бы сразу.              Он внимательно наблюдает, как Сынмин достает одно из ворованных худи из шкафа, которые наверняка уже пропитались его запахом. Как тонкая фигура в очередной раз прячется за безразмерной одеждой, отчего тискать хочется еще сильнее. Сынмина вообще хотелось обнимать и защищать, желательно просто спрятав от всего мира. Чтобы никто больше не видел этой тихой нежности и трогательной заботы. Впрочем оно так и выходит без лишних усилий. И на камеру остаются переглядки в сторону друг друга, касания, объятия со спины. За кадром – поцелуи, поцелуи, больше поцелуев.              Так и сейчас Сынмин сам тянет Чана за собой мимо комнаты Феликса к выходу.              – Затаился?              – Спит или ушел. У него были свои планы, – Сынмин привычным жестом накидывает капюшон, становясь таким уютным, что хочется глупо улыбаться до боли в челюсти.              – Тоже сбегает, когда мы тут?              – Ты бы не сбегал, если бы к твоему соседу приходил парень?              Выходя за дверь, Чан думает над этими словами. Наверное, он бы предпочел просто запереться в комнате, нацепив наушники. Или просто остаться в студии по привычке. Хотя теперь Чан оставался там не так уж и часто. Раньше он бы наверное испугался, приведи кто из ребят домой девушку или парня. Устроил бы нервный разговор, сто раз думал о возможных слухах, сплетнях. А теперь сам строит отношения. С одним из участников. Как быстро могут меняться приоритеты.              Аккуратно придерживая Сынмина за талию, Чан выводит их в сторону небольшого, но вкусного ресторанчика, где им точно обеспечен тихий вечер без нарушения личного пространства и со вкусной едой. Чан сам обычно брал с собой, но сегодня можно и немного посидеть. Город накрывает их спокойной тишиной и внезапно приятной прохладой, от которой еще не сводит зубы, но уже вынуждающей утепляться.              – Будешь кимчи чиге так поздно?              Они устраиваются в самом дальнем углу, а один из официантов кивает, признав Чана.              – Ты меня остановишь.              – Тебя никакой бульдозер не остановит.              Сынмин ребячески высовывает язык, а Чан лишь довольно хихикает. Не к слову вспомнился их уже всеобще известный гукпаб слез. По крайней мере в этот раз он не собирается плакать. Не сегодня. Хотя количество задач не уменьшается, а загруженность расписания вряд ли назовешь самым комфортным, Чан спокойно выдыхает, смотря, как Сынмин склонился над меню. Челка снова скрывает темные глаза, а длинные пальцы едва видны из рукавов. Чан любит этот образ. Порой больше, чем элегантные образы, выбивающие воздух из легких, или дерзкие вырезы. В такие моменты Чан искренне верит, что мог бы полюбить Сынмина, даже если бы они оба не выбрали путь айдолов.              Когда заказ сделан, Сынмин подпирает щеку одной рукой и смотрит взглядом, в миг переворачивающим все внутри с ног на голову.              – Останешься?              Он спрашивает это настолько спокойно и непринужденно, что Чан пару секунд пытается обработать его слова.              – Да.              – Хорошо. Мне правда надо будет рано уйти. Занятия по вокалу поставил.              – Боюсь представить, как усердно ты будешь готовится, если вдруг будет сольный альбом.              Тот фыркает, переплетая их пальцы.              – Буду пропадать там так же, как ты в своей любимой студии.              – Может, мы будем пропадать вместе.              Сынмин не прячет широкую улыбку, от чего тепло снова разливается по всему телу, а Чан едва сдерживается, чтобы не перегнуться через весь стол и не зацеловать его до звезд перед глазами. Странно, как будто он чувствует, что надо продолжать быть осторожнее. И одновременно стремиться любить так, словно завтра наступит конец света. Без оглядки. Сильно. Отдавая всего себя.              Им приносят еду, и разговор переходит в один из самых вкусных ужинов за последнее время. Да и молчать с Сынмином всегда было комфортно. Он просто источал какое-то спокойствие и умиротворение, как если бы кошка легла поурчать на колени. Сынмин, уже зная о своих способностях, неизвестным образом научился их усиливать. Потому к нему люди и тянулись. Только он сам позволял притягиваться лишь самым близким и важным.              – Над чем ты сейчас работаешь с преподавателем?              Глаза напротив загораются энтузиазмом человека, кому только дай повод поговорить о любимом деле.              – Чистим технику в целом. Особенно фальцет. И к Song by кое-что делаю, чтобы качественно вышло. Подбираем подходящую песню, разбираем на крупицы. Как обычно, в целом. Сынмин вдруг замирает, уставившись перед собой. Он грустно смотрит на кусочек кимчи и поднимает глаза на Чана.       – Помнишь, ты написал мне песню?              Чан щелкает палочками.              – Конечно помню.              По правде говоря, он уже успел написать несколько песен. Ему. И о нем. И не все из них сам Сынмин видел, потому что такая лирика еще точно не готова увидеть свет. Моментами Чан писал просто чтобы выразить мысли – что-то вместо личного дневника. Но моментами, особенно когда Сынмин сам просил, он создавал что-то среднее между откровенным признанием и теми балладами, что сам Сынмин любил исполнять. Последний трек относился именно к этому списку.              Сынмин шумно выдыхает, надувая щеки, но все-таки продолжает:       – Я… В общем, не получается с ней. Я промучался, пробуя разные варианты. Не выходит, хён. Совсем. Не знаю, почему, возможно, просто не пошло. Я бы дал послушать, но решил, что лучше просто тебе вернуть.              Он даже извиняется уверенно и аргументированно. И хотя Чан бы мог загрустить или расстроиться, он лишь внимательно слушает, думая, как он мог выхватить такого умного парня? Как он вообще смог рассмотреть его среди тысяч других? И как его сердце сделало выбор задолго до того дня, когда Чан позволил себе принять чувства головой.              – Ты не обижаешься?              Как он может обижаться, когда настолько дорожит Сынмином. Настолько его любит, что готов предложить еще сто треков, помочь ему самому в написании лирики, просидеть весь день, чтобы отточить запись.              – Не страшно. Всякое бывает. – Чан тянется, накрывая ладонью его руку и ободряюще кивает. – Правда, Сынмин.              – Поверю тебе на слово.              – Эй, я не вру! Ты ведь не отвергаешь мои чувства.              – Нет. – Сынмин наклоняет голову на бок,все еще смотря куда-то мимо. – А кто-то бы так и подумал.              – Плевать на них. – Чан машет рукой, заглатывая следом кусочек свинины. – Напишу тебе еще. Сколько захочешь и как захочешь.              – Лучше покажи, что есть. Наверняка прячешь алмазы в своей коллекции.              И ведь как обычно Сынмин говорит правду. Бьет точно в цель, не моргнув и глазом. Но Чан ни за что в жизни вслух не признается и удивленно пожимает плечами.              – Ничего такого, чего бы ты не заметил.              – Не уверен. – К Сынмину вмиг возвращается не только прежний аппетит, но и любопытство. – Я видел только верхушку айсберга.              – Давай ты доешь, а я позволю порыться в своем ноутбуке. Иначе я в тебя еду впихну насильно.              И он снова смеется, поспешно доедая кимчи чиге, пока Чан думает, какой бы текст Сынмину подошел лучше.              Закончив ужин и оплатив счет, они медленно возвращаются в квартиру. Правда прежде, чем войти внутрь, они долго стоят, запрокинув головы и смотрят на звездное небо. И полную луну, висящую огромной монетой среди россыпи маленьких блестящих бусин. Сынмин снова жмется к Чану замерзшим воробьем, а тот обвивает его одной рукой, прижимаясь губами к виску. А потом, осмелев, поворачивает к себе лицом и целует, как надо. На вкус он выходит немного острым, от чего жар приливает к щекам с особой силой. Чан бы с удовольствием задохнулся в этом поцелуе, но Сынмин сам чуть отстраняется.              – Обязательно используй ее потом. – Он шепчет почти беззвучно, ненадолго. – В альбоме. Она красивая. Просто… слишком личная.       Кому как не Чану знать, насколько.              Почему я так редко говорил, что люблю тебя?

***

      Первое, что Чан видит, едва открыв глаза:       сынминни: я не смогу записывать эту песню под камерами              В глубине души он ожидал такой реакции. Еще когда принималось решение о том, чтобы включить именно эту песню в альбом. Конечно, с их разговора прошло немало времени, да и текст с аранжировкой успели претерпеть изменения. И все же ядро, заложенное самим Чаном, осталось прежним, сколько бы Чанбин и Хан не внесли изменений.

чан: доброе утро

чан: без проблем

      сынминни: ты не понял       сынминни: я не смогу записываться в студии.       сынминни: с другими рядом.       сынминни: вообще

чан: запишем у меня в комнате

чан: думаю, остальные не поймут подвоха

чан: все любят записываться у меня

      сынминни: спасибо       сынминни: напишешь время?              Наверное, все-таки не зря все мемберы говорят, мол, у Чана им записываться комфортнее всего. И голоса звучат иначе, и каждый нервничает меньше, словно доверяет настолько, что открывает душу через текст. Он постарался не только сохранить обстановку еще с предыдущего общежития, перетащив любимые предметы, но и немного улучшить. Чан всегда спрашивал, если кому-то жарко, холодно, не слишком ли темно, обязательно имел под рукой достаточное количество воды для каждого, свежее полотенце, если нужно.              И это точно приносило свои плоды. Хёнджин дает себе расслабиться, Чонин меньше себя критикует и радуется большому количеству корейского, как и Минхо, который аккуратно начинает и заканчивает песню. Феликс по привычке хвалит лирику, Чанбин действительно наслаждается записью и без рэпа, а Хан довольно машет руками. Покой. Единение.              Сынмин приходит последним. Чан сам так захотел, хотя обычно порядок вообще не имеет значение и составляется в зависимости от того же расписания каждого участника. В этот раз он поступил иначе, и Сынмин возражений не выразил, сказав, что у него как раз это время свободно. Он выглядит так же спокойно, как и все остальные, даже немного сонно. Они давно научились разделять рабочие моменты и личные, поэтому мысленно Чан запрещает себе кидаться с объятиями с порога и просто тепло улыбается.              – Готов?              – Дай мне пару минут еще.              Обычно, когда ребята готовились к записи, Чан со спокойной душой сидел в ноутбуке, параллельно дорабатывая другие моменты. Сегодня он лежал на кровати и украдкой наблюдал за тем, как Сынмин ходит из стороны в сторону и распевается. Как разминает шею, прикрывая глаза, настраивается на нужный лад, смотрит в текст с собственными заметками. Сынмин в работе нравится ему наравне с тем комфортным, домашним Сынмином.              – Начнем с первой части?              – Ага.              Чан концентрируется. Чан честно старается не думать, как Сынмин забавно дует губы, как проступают вены на шее. Как он прекрасен в пении, уже в родной стихии. Погружаясь в процесс записи, он показывает другую свою сторону. И без камер вокруг Чану трудно не любоваться им снова и снова.              – Надо еще раз, по тону чуть иначе.              Сынмин кивает, соглашаясь, и начинает заново.                     Возможно, это будет трудно для нас,              Но я буду ждать и жить, продолжая мечтать о дне, когда снова увижу тебя       – Хён, что ещё мне исправить? Хён?       Чан не сразу слышит слова, с головой позволяя себе погрузиться в приятный, мягкий голос.       – Спой еще раз. Словно посвящаешь эти слова кому-то.              Сынмин долго смотрит на него без слов. Как на дурака. Словно Чан и не писал песню именно ему. Думая о нем. Думая о чувствах к нему. Такие советы наверное кажутся предсказуемыми. Очевидными. Или все же дело не в этом?              Сбросив напряжение, Сынмин вздыхает и начинает петь заново. Теперь он не отводит взгляда от Чана. Две строчки. Всего две, но Чана коротит так, что он снова замирает, нервно сглатывая и очерчивая чужую фигуру с головы до пят. Он больше не может держать руки при себе, встает и подходит сзади, обвивая тонкую талию, и утыкается лбом куда-то в плечо. Сынмин странно дергается.       – Может, сначала запишемся?              – Прости. Решил, что момента больше не будет. Тебе нужно будет домой, а я все равно буду после тебя записываться.              – Один?              – А ты хотел послушать?              – Ну вообще-то да.              Сынмин поворачивает голову, почти сталкиваясь нос к носу. Он дышит размеренно и плавно, а от волос тянутся знакомые нотки шампуня.Чан встает на носочки, чтобы уткнуться куда-то в шею, шумно втянуть запах.       – Тебе легче спеть мою историю, чем… о моих чувствах к тебе?              Сынмин облизывает губы, стараясь не опускать взгляд на чужие.              – Легче. Потому что это не моя песня целиком.              И то верно. Общие лиричные песни легче исполнять, потому что это их история. И каждый вкладывает свою частичку, так и получается магия. Когда кто-то поет один, любой текст получится более интимным. Личным.              – Но это не значит, что я не хотел.              И тогда Сынмин просто достает телефон и, пролистав приложения, включает запись. Первой версии, только в его исполнении. От и до. Чан не помнит наизусть всех слов, но узнает ее с пары нот. Слышно, как голос дрожит, запись прерывается, Сынмин недовольно вздыхает, бормочет и начинает сначала. Неидеальная, живая запись, которую бы запомнить и заслушать, чтобы сохранить каждую секунду в голове. Потому что то, как Сынмин пропевает слова, написанные рукой Чана. Написанные еще до признания, с мыслью, что однажды он просто отпустит, но будет продолжать любить.              Тогда он еще не знал, что чувства взаимны.                     Прошлое не вернуть, но оно останется с нами навсегда                     – С этим можно было бы работать. Почему бросил?              Теперь он стоит лицом, успев спрятать руки в карманах худи. Протяни руку, обними, прижми к себе. Но Чан терпеливо ждет.              – Как-то не то выходило. Будто время не пришло, хотя жанр мой, и текст… личный. Говорящий.              – А сейчас? – Чан спрашивает, затаив дыхание. – Сейчас бы ты ее спел?              – Сейчас бы ты и написал по-другому.              – Я уже написал.              – Знаю. – Сынмин смахивает челку. – Я ведь рылся в твоих текстах, помнишь?              Чан прикусывает нижнюю губу. Он отдаленно вспоминает одну деталь, о которой не говорил никому. Ведь в глубине души он отчасти был рад, что Сынмин вернул песню. Словно хотел сохранить свои чувства между ними. Они спокойно ходили на свидания, целовались за сценой перед концертами и после. Но в глубине души Чан хотел беречь их отношения от чужих, злых глаз как можно дольше. Без лишних домыслов, слухов, осуждений. Возможно, никто бы и не понял истинный смысл песни – Сынмин частенько пел о любви, а сам Чан привычно бы отказался пояснять значение. Они оба еще не осмелели настолько, чтобы так ярко обличать их чувства в песню. Но уверенность крепла с каждым днем. И у Чана появилось много достойных текстов. Которые он готов отдать Сынмину с собой в придачу.              Он тянется к Чану первым, аккуратно касаясь щеки.              – Давай я запишу еще раз этот кусок, следующий и общую партию. У нас же достаточно времени? Мне слишком нравится песня, чтобы лажать.              – Ты не лажаешь, – ласково произносит Чан, прижимаясь к ладони.              – Включи режим продюсера обратно. Побудешь моим парнем после.              Они успевает записать несколько вариантов первой части, второй небольшой кусок Сынмин мучает меньше, но по привычке переслушивает миллион раз, недовольно морщась. Чан предлагает разные варианты, принимая во внимание предложения Сынмина, они записывают еще раз. И еще раз.              – Кажется, все. – Сынмин вытягивает ноги, откидываясь в кресле.              – Возвращаться потом не будешь?              – Нет. Мне нравится, как получилось. Тут нужно что-то более естественное. Будто ты не поешь, а говоришь.              – Сказал он после миллионов вариантов.              – Ой, иди ты.              Чан весело хихикает, наконец притягивая закатывающего глаза Сынмина, и прижимаясь в сладком поцелуе, сопровождающегося вздохами и шуршанием одежды. Он толкается языком в теплый рот, получая в награду приглушенный стон, и залезает под толстовку, царапая покрытую мурашками кожу и стараясь не думать о том, как сильно ему хочется Сынмина прямо здесь и сейчас.              – Хён, тебе ещё записываться. Блядь! – Сынмин шипит, выгибаясь в спине, подставляя прекрасную, медовую шею для поцелуев. – Я никуда не денусь!              – Точно?              – Точно. Если комфортнее, я пойд…              Он снова не дает ему договорить, затыкая новым, еще более глубоким поцелуем, пока Сынмин еще не успел перевести дух. О том, что не выключил запись, Чан поймет, переслушивая все отрывки. Теперь аудиодорожка со звуками поцелуев и тихим «хён» теперь будет хранится под паролем в отдельной папке. Рядом с той записью Сынмина на диктофон, которую тот великодушно пришлет чуть позже. А после Чан в очередной раз перечитает написанные ему треки и отметит те, что может предложить в следующий раз.              О такой любви стоит рассказывать.              Я не жалею ни о чем, потому что встретил тебя