Тишина

1

Промозглый октябрьский ветер швырял в большие окна общей палаты крупные капли холодного дождя. Свинцовое небо походило на полотно, сотканное из пепла и порохового дыма. Сырость утреннего тумана пробиралась с завидным упрямством в старинное здание лечебницы под покровительством Святой Варвары. Шерстяные одеяла не спасали — солдат нередко била крупная дрожь лихорадки. Он проснулся от холода и криков лошадей. Его трясло и крутило, но виной тому был не жар, а нечто неподдающееся объяснению, оно жило внутри, червем грызло череп, трясло, подобно детской заводной игрушке и никогда не оставляло в покое. Выровнять сбившееся дыхание ему удалось с трудом, а дрожь вовсе не унималась, поэтому он просто спрятал руки под одеяло, поднявшись на подушке. Рассеянный свет показывал палату призрачно прозрачной, нечеткой, как бывало, когда он видел редкие сны, прикорнув от усталости и переутомления в окопе в редкие моменты тишины. Но после такого неспокойного обрывка дремы становилось лишь хуже, ведь кони кричали. Он видел их глаза, умоляющие, страдающие, у многих — мертвые. Кони, отражения наездников, отражения всех солдат, кричали, бились в агонии, задетые разрывным снарядом, пулей, надышавшиеся хлора, оступившиеся и переломанные. Кричали. Оставшись без сил скорбно выли, ржали, стонали тихо, даже робко. Он вздрогнул, когда дверь открылась — должно быть, медсестра. Перевел взгляд на тумбу, где стоял графин и попытался взять, жажда мучила и больно саднила горло, но промахнулся. Теперь у него не было глубинного зрения, один глаз безнадежно ослеп, затянулся белесой пленкой, выцвел, как рисунок на тонкой бумаге под ярким летним солнцем. «Нужно только привыкнуть», — говорил врач, добродушный, но бесконечно уставший. «Да, привыкнуть», — подумал Леви и не с первого раза, осторожно и медленно взялся за ручку графина. Противная, совсем несвойственная ему слабость хотела разбить графин, раскачивая его руку. Он оставил попытку налить воды и постарался опустить графин на место, но теперь подвело зрение и только чужие руки спасли графин, как после и его самого. Он поднял взгляд и замер. — Микаса? — тихо и неразборчиво прошептал он непослушными сухими губами. Девушка улыбнулась ему. Она стояла перед ним, высокая и стройная в приталенном аккуратном платье с узким поясом и высоким воротником, рыхлой прической из которой выбивались небрежные пряди. Необычные для англичан глаза в своем разрезе гармонировали с бледной кожей и темно-розовыми губами. Природа так умело сочетала в ней черты разных народов, что рожденная из этих сплетений красота была способна поразить и самого радикального консерватора. Она опустилась перед ним, стульев рядом не нашлось. Взяла его руку в свои и прижала к щеке. — Микаса, не нужно… — он хрипло и испуганно шептал, осекся под ее решительным, но бесконечно нежным взглядом. Это был вызов обществу, которое способно разорвать и за меньшую фривольность, но она приняла его и не собиралась проигрывать. Решимость безумца или любящей женщины. От этого его грудь сдавило сильнее, чем у пленника при пытке камнями в Тауэре. — Все хорошо, — прошептала она ласково и на щеках ее распустились дикие розы, у него перехватило дыхание в ожидании ее будущих слов, — я сказала, что мы женаты. У нас ведь одинаковая фамилия. Если эта путаница не судьба, то жизни не существует вовсе. Она помедлила, но решилась и оставила легкий поцелуй на его сухих и грубых пальцах, в жилы которых въелась окопная грязь и порох. Потом поднялась и налила ему воды. Села на кровать и подала. Леви принял, но жажда ушла, сменившись ознобом, колотящим отбойным молотком по клетке ребер. — Леви… — она обеспокоенно вглядывалась в его отрешенное лицо, ее ладонь скользнула по дрожащей руке и сжала нежно ободряя. — Не нужно, — он высвободил руку. — Микаса, прошу тебя, уйди. Леви не нашел сил посмотреть ей в глаза, только вперил бессмысленный взгляд в окно, занавешенное густым и безжизненным туманом. — Почему? — спросила она, дрогнувшим голосом. — Ты не писал мне несколько месяцев, я так переживала! Думала — ты пропал безвести или погиб, но нашла… я тебя нашла! — Потому что я теперь калека, — вышло хрипло и сдавленно. Не так, как он хотел. Леви поднял край одеяла и отвернулся. Он не хотел видеть перемену ее лица, отвращения, боли, даже сочувствия. Единственное, что он хотел — исчезнуть. — И это все? — спросила она совсем не меняя прежнего тона. — Поэтому ты так долго не писал мне? Бережные руки забрали край одеяла и укрыли его, закрывая отсутствие голени немногим ниже колена. Она приблизилась. От нее совсем слабо пахло хризантемами, пылью и свежим потом. Он молчал, только с шумом потянул воздух. Должно быть слишком долго молчал. Микаса поднялась и нашла в тумбе письма, это было не сложно — ее письма лежали сверху, перечитанные множество раз, даже бумага по краям стала мягкой. Она закрыла дверцу и вышла, не сказав ему ни слова. Солдаты, которые могли мыслить и наблюдать смотрели на него по разному, но меньше всего он видел понимая, лишь присущая их времени черная тоска и осточертелое сочувствие. Только он отвернулся, в очередной попытке просто забыться сном, как его окликнула медсестра. Микаса стояла по правое плечо, немного позади, она смотрела на него все с той же улыбкой. Внутри дрогнуло. Леви сел на кровати. Медсестра сказала Микасе что делать и она весьма ловко управилась с задачей помочь ему пересесть в каталку. Рука ее прохладная и чуткая удерживала его за плечо крепко, он ощутил силу, которую раньше и не подумал бы ассоциировать с элегантностью дочери торговца по рождению, но воспитанием равной леди Корнуолла. Теперь он увидел, разглядел перемену. Пальцы ее, до этого тонкие, с ровными полукругами ногтей стали черствее, у остриженных под корень ногтей поселилась тонкая полоса грязи, которую не вычистить. Лицо ее, такое же миловидное, каким он его помнил, но с едва заметными морщинками в уголках глаз, темными от усталости подглазьями и печальными складками у тонких губ. Совсем уйдя в себя, он не обратил внимание на эту перемену. Перемену, теснящую грудь. Перемену, которая выбила из него судорожный, короткий выдох. Когда они остались одни в тени полуживых деревьев, под ливнем из опадающей листвы, она помогла ему перебраться на скамью. Ее не нужно было просить, Микаса просто знала, что ему стыдно сидеть в каталке, словно беспомощный ребенок или немощный старик. Но сейчас он именно так себя и чувствовал, отчего становилось только паршивее. — Леви, посмотри на меня, — сказала она и тронула черту его подбородка. Он не хотел, но повернулся, противится ее желанию было выше его сил. В глазах у него стояли слезы отчаянья и постыдного бессилия. — Я буду с тобой всегда, — сказала она тихо, прильнув к его плечу. Леви неуверенно коснулся ее щеки, волос. — Я хотел бы сказать, что сделаю тебя счастливой, Микаса. Но… я даже не знаю как дальше жить. Я просто не знаю, — нервный смешок покривил исполосованные губы. Она взяла его руку, сплела их пальцы. — Ты боялся, что я уйду? — Нет, я боялся, что ты останешься. Она отстранилась и серьезно посмотрела ему в глаза. — Но почему? Леви провел большим пальцем по линии ее подбородка к уху, скользнул по щеке, убрал небрежную прядь. — Потому что я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Но не может быть счастья там, где все время кричат мертвые лошади. Его рука дрогнула, взгляд стал мутным и сосредоточенно серьезным. Она звала его, сначала шепотом, потом перешла на взволнованный речитатив. Он вышел из забытья не сразу, потерянно огляделся и замер. Испуг сменился апатией, а после непроглядно мрачной обреченностью. Микаса обхватила его лицо и поцеловала в лоб, только теперь, позволив себе проронить несколько крупных слез. — Ты жив, Леви. Ты жив.

2

Все решил случай. Тогда, пять лет назад, он работал коммивояжером в одной фирме средней руки и отправился заключить контракт. Остановившись в пригороде Бирмингема, он снял номер и ушел отобедать в ближайшем пабе. Когда вернулся и хотел подняться в комнату, то нерасторопный мальчишка пробежался пальцем по списку и дал ему ключ, назвав, как позже выяснилось, совсем не тот номер. Он поднялся на второй этаж и покрутил ключ в замке, но ничего не вышло, дверь отказалась поддаваться. Тогда он хотел достать ключ, отнести его обратно и сказать о неполадках с замком, но дверь перед ним распахнулась. Леви увидел девушку в легком ситцевом платье, с открытым и приветливым лицом необычного свойства. Действительно необычного, потому что до этого о японцах он знал весьма мало и то по карикатурам из «Таймс». Да и японкой она оказалась лишь на половину, отец чистый англичанин: высокий, статный и светловолосый, но в противовес привычной чопорности и замкнутости излишне говорлив и добродушен. Он пригласил незваного гостя войти, им только принесли чай и попросить еще одну чашку было не трудно. Тут и выяснилось интересное — у них совпали фамилии и первые буквы имен, поэтому портье дал ему правильный ключ, но перепутал номер. Это была не самая богатая гостиница, оттого на ключи еще не вещали номер комнаты. Леви чувствовал себя неуютно, хоть профессия и накладывала обязанность вечного дружелюбия, но как правило проявлялось оно в сдержанной манере, даже через чур сдержанной, что играло ему только на руку, ведь англичане в большинстве своем не жаловали излишнюю открытость. Под не таящимся взглядом юной особы совсем, которой как раз недавно минуло двадцать лет, совсем растерялся. Он думал, что она разглядывает его оценивающе, а на фоне ее отца по виду чистокровного англичанина, на деле с такой же примесью еврейской крови, как и сам Леви, он выглядел совершенно нерентабельно, рост ниже среднего бросался в глаза даже больше обычного, пусть и хорошо сложенный, он не смотрелся выигрышно. По крайней мере, на тот момент он судил именно так. Эти несвойственные переживания заставляли хмуриться слишком сильно для непринужденного общения. По правде сказать, в тот момент он и сам не понял отчего его так беспокоила эта мысль, навязчиво жужжащая над ухом всякий раз, как он замечал прикованный к своей персоне взгляд. Прежде Леви не грешил излишним сравнением себя с другими. Потом же, по всей видимости, посчитав его вхожим в свою семью, отец Микасы приглашал его в гости на ферму в Энфилде, а после и переманил в свою фирму, отметив похвальную сдержанность и трудолюбие. Микаса же всякий раз, когда им доводилось встречаться, не отводила от него взгляда, отчего по непривычке даже заставила почувствовать доселе невиданное — смущение. А потом германская армия пересекла государственную границу Бельгии, нарушив нейтралитет страны и Британская империя 4 августа 1914 года объявила Германии войну. Через полгода, когда Британия стабильно терпела потери, Леви записался в армию добровольцем. Поспешные объяснения в чувствах, два месяца ожидания и еще три боевой подготовки. Прощание на перроне переполненном новобранцами, но на деле предоставленном только им. Кроме Микасы больше никто не пришел с ним прощаться, просто некому было приходить. Неловкий и неожиданный поцелуй в последний миг до отбытия и западный фронт, северная Франция, битва при Сомме. Взрывы, удушливый едкий газ разных мастей и непрекращающийся крик лошадей, слишком человеческий для лошадей. Несколько лет бесконечных криков и ранение, больница. А теперь 11 ноября 1918 года и Компьенский мир. Раненые, медсестры и врачи в равной степени приникшие к радио с трепетом встретили эту весть, а вот он не почувствовал ничего, только лошади по-прежнему кричали. Его выписали через месяц после подписанного перемирия, без пособия и трудоустройства. Сказали обратиться в положенную контору и то, что не справляются с потоком ветеранов. Микаса встретила его у ворот больницы, взяла под руку и повела в их дом, точнее маленькую квартирку в Шордиче на втором этаже четырехступенчатого, коренастого, чихающего угольным дымом, дома. Благо ногу ему оторвало ниже колена и в итоге он даже смог ходить на неуклюжем протезе, пусть и серьезно хромая. — С тростью ты выглядишь весьма солидно, — засмеялась Микаса, прижимаясь к его руке. Он позволил себе улыбнутся. За время войны она тоже изменилась. Сразу после его отбытия она устроилась, не без труда, ведь пусть и полукровка, но с явными «инородными» чертами она привыкла сталкиваться с пренебрежением и отказами «не вызывающих подозрения» британцев, на текстильный завод, надеясь, что одна их ее работ согреет его в промозглую французскую ночь. Столкнувшись с тяжелым трудом и крохами зарплаты, Микаса не отступила, чувствовала, что эта ниточка работы на благо и для защиты собственного дома соединяла их, пусть и протянутая в расстояние океана. По другому она не могла. Отец же хотел остановить, но после принятого решения не смущал предложением непрошенной помощи. Он знал, что его дочь должна пройти через лишения и труд, знал, как важен для нее этот шаг. И она стала сильнее, не сломалась, хотя и была воспитана в не бедной семье. Разве что иногда ее разбирал сильный кашель от производственной пыли и красок. Но это цена, которую она с готовностью заплатила за уверенность в себе самой, за непогрешимость сделанного выбора. Они шли по улицам, укрытым тонким слоем снега на тротуаре, куда еще не успел ступить человек, но в скором времени он исчез, затоптанный множеством ног рабочего народа промышленного района. Тогда, будто назло такому раскладу дел, крупные хлопья снега падали, кружась и танцуя в свете только что зажжённых газовых фонарей. — Так прекрасно, — прошептала Микаса склонившись к его уху и ее слова согрели приятным теплом сбившегося дыхания. Она помогла ему подняться на второй этаж и оказавшись в квартире растопила печь углем. Он отвлекся от мыслей протирая скопившуюся на старом хозяйском буфете пыль. Давно не приходилось ему убираться в месте, которое можно было бы назвать своим домом. Микаса приготовила нехитрый ужин, а после, когда дело шло ко сну, Леви понял, что кровать в комнате одна. Он смутился и эта такая чертовски простая эмоция привела его в чувства — он больше не на войне. Правда? Правда. Она же ласковыми и немного шершавыми — треснувшими от мороза — холодными пальцами обняла его за шею и поцеловала. Не так, как тогда на перроне, а долго и страстно, слишком горячо для сдержанной пуританской девушки или собранной и вдумчивой японки. Потому что по настоящему ни той, ни другой она не была. В ее природе всегда бушевало дикое и неутомимое море, буйные и бесконечные воды, отделяющие один берег от другого. Она не отводила взгляда при их встречах тогда, она не будет отступать и сейчас. Он ответил на ее поцелуй, но только она отстранилась перевести дух, заговорил быстро и тихо. — Микаса, я хочу, чтобы ты стала моей женой. — Я уже твоя жена, ты забыл? — она засмеялась, но глаза ее выдавали, заблестели от волнения и почти восторга. Он улыбнулся этой шутке и мягко остановил ее поцелуй. — Ты уверена, что правда этого хочешь? — без сомнения глупый вопрос, но он просто не понимал, чем заслужил такую преданность. Преданность и любовь самой прекрасной в мире женщины, ради которой можно попробовать увидеть свет. — Твои письма я храню в прикроватной тумбе, как и ты мои. Они лежат сверху, потому что я все время перечитывала их. Сначала я подумала, что тебя подменили. Ты всегда был неразговорчив, но на бумаге совсем другой. — Когда в руках лист и ручка думать легче, — признался он, — тем более всегда можно зачеркнуть неуместное слово или абзац. Она поцеловала его в щеку и сильно прижалась. — Я так скучала. Безумно скучала и… строила планы. На неделе мы поедем на ферму, соберем вещи и уедем. Отец построил для меня домик недалеко от фермы, с прекрасным видом на вересковые поля. Тебе там будет лучше, я слышу как трудно тебе дышать. Сказав это она сама закашлялась до слез. Он обнимал ее, гладил по плечу и вдыхал запах печного дыма и заводской пыли, осевших в ее волосах. — Конечно, поедем, — прошептал Леви. — И поженимся там. Недалеко есть маленькая церквушка, там меня крестили. — Хорошо, — он улыбнулся куда-то ей в макушку и прикрыл уставшие глаза. А потом они легли в постель. Свет свечи на тумбе давал мягкие полутени, очерчивающий ее изгибы. Микаса сняла ночное платье и опустилась ему на грудь. Ласковые поцелуи, прикосновения. Это был первый раз для обоих, но тело и желание подсказывали правильные шаги. Они уснули за полночь, Леви обнимал ее со спины, Микаса держала его руку, прижимаясь, в очередной попытке поверить что это все правда, а не сон. Ночь была темной, за окном тихо падали хлопья снега, а лошади все также надрывали перерезанные и разорванные глотки. Под утро его разбудил собственный крик.

3

Белый свет заливал маленькую комнатку. Снег искрился под солнечными лучами и слепил утомленные глаза. Микаса обнимала его, пока дрожь не утихла. Страх сковывал липкой и вязкой сетью, не давал дышать и думать. Только одна мысль всегда была первой при пробуждении: «опять под обстрел?». После завтрака, Микаса поцеловала его быстрым поцелуем в уголок губ. Еще раз беспокойно окинув его взглядом ушла, пообещав вернутся как можно скорее — она покупала билеты на поезд. Тянуть было нельзя, они оба хотели спокойствия и тишины заснеженных лугов. Леви просто смотрел в стену, нелепая кататония сменяла приступы дрожи и бессилия, он прокручивал множество раз одно и то же, вновь и вновь возвращаясь туда, куда не хотел возвращаться. Винил и ненавидел себя за принятые когда-то решения, за то, что не смог спасти столько людей, сколько должен был, за то, что лошади все время кричали. Когда он пришел в себя, то белесый свет утра сменился на тускло-серый дневной, солнце скрылось за пеленой непроглядных облаков. Леви принялся за уборку, она — единственное, что ставило мысли на место. В мусоре для бумаги он нашел несколько писем, собирался бросить в корзину для растопки, но случайно скользнув по имени отправителя задумался. На каждом значилось имя мужчины и эти имена он уже где-то слышал, мутно вспоминались образы со встреч в широкой и хорошо убранной гостиной в доме отца Микасы. Письма не распечатаны, сразу отправлены в мусор. Он улыбнулся краешком губ в непонятном смятении от горькой радости на языке. Прибыли на ферму уже на следующий день к вечеру. Их сразу проводили в дом, «небольшой» по меркам отцовской фермы, он показался бесконечно огромным для них обоих после жалкой комнатушки многоквартирного муравейника. Шафер сказал, что отец приедет только через несколько дней. Они остались одни. Теперь Леви занялся камином, а Микаса разбирала скудные пожитки. На плите нашлись кастрюля свежего супа и тушеные овощи с капустно-картофельным пюре, а под крышкой на цветочном кружевном блюде тыквенный пирог — нужно только разогреть. По радио передавали погоду и последнюю сводку новостей. Они сели рядом, возле растопленного камина и уснули, уставшие от поездки и города, забыв про ужин. Несколько дней прошли незаметно. Потом встреча и предложение вернуться на работу от отца Микасы, но в должность секретаря. Леви согласился, но Микаса просила у отца несколько месяцев отсрочки и проблем не возникло. Они поженились в канун рождества. Маленькая церковь, только они вдвоем и старый англиканский пастор с приятным низким тембром. Несколько месяцев спокойной, размеренной жизни, в которую приступы все реже и реже пытались прорваться, ослабляя позиции нападения и переходя в агрессивную оборону. Микаса прогоняла их заботливой рукой. Теперь она была всегда рядом, напоминала, что он дома, напоминала, что больше проснувшись, он не увидит затхлой тьмы блиндажа. Когда наступила весна и сошел снег, им открылся зеленеющий сад во дворе. На полях бархатной травы то тут, то там желтели соцветиями фенхель и горчица. Лес, вблизи их дома шелестел кронами дуба, липы, бука, под тенью которых укрывались фиалки и первоцветы. Крачки строили жилища вблизи раскинувшихся неподалеку болот, переговариваясь о чем-то живо и с интересом. Летом густые кусты роз зацвели крупными пышными бутонами: алыми, розовыми, белыми, а под ними ковром стелился вереск, нежный и сладкий. Пчелы прятались в нем и только звенели в густом воздухе жаркого дня. В один из таких дней, когда собиралась гроза и в патоку воздуха влили кувшин прохладной воды, Микаса привела его в конюшню. Яблонька — лошадка в серых яблоках поприветствовала его радостно выдохнув теплым и влажным дыханием в протянутую дрожащую ладонь. Маршал не отставал и нагло потеснил подругу, тычась носом в тыльную сторону его ладони. Микаса была с ним, как и всегда. Она взяла его руку в свою и водила по короткой лоснящейся шерсти вытянутых морд. Сладковатый запах стойла уносил ветер, не на шутку разыгравшийся в предвкушении первого августовского дождя. Пальцы его все еще дрожали, когда он расчесывал ими гриву лошади. Она смотрела взглядом умным и печальным, глаз ее блестел от света подвешенной к балке лампы и говорил больше, чем всякое человеческое слово. Как это и бывало, Леви не заметил, что дрожь уже унялась. Микаса провела по его предплечью невесомо и чувственно, чертя линию выпирающих мышц. — Сегодня намного лучше, — сказала она тихо и ласково, с легким вздохом облегчения. Он только неопределенно кивнул. Лошадь выдохнула ему в щеку, будто поздравляя и он погладил ее еще, прижимая к себе, непроизвольно улыбнувшись. Микаса засмеялась. Лошади, отвлеченные на вкусную морковь больше не были заинтересованы в гостях, только изредка поглядывая, невзначай брошенными и любопытными взглядами. Микаса взяла его за руку и потянула на чердак. Сухое чистое сено, разбросанное по дощатому полу толстым слоем, пахло пылью и прелостью прошлогодней травы. Большое окно освещало приземистую, но широкую комнату чердака последним ярким светом, перед тем как сменить краски на сдержанно мягкие, под напором надвигающихся туч. Он притянул Микасу к себе и они упали на колючую перину соломы. Она взглянула на него удивленно игриво, впервые Леви позволил себе перехватить инициативу. Он ответил едва заметной улыбкой, зыбкой, но с крупицей надежды. Разглядев ее Микаса поцеловала его губы быстрым и полным восторга поцелуем, тут же отстранившись вгляделась снова, желая увидеть, как крупица тлевшего уголька превратиться в робкий язык пламени, чтобы разгореться в полную силу, когда придет время. Ветер волной проник в широкое распахнутое окно и взметнул рыхлую солому, приятно скользнул по горячей, еще не растерявшей солнечного жара, коже. На смену запаху конюшни пришел свежий и наполненный озоном воздух. Вдалеке послышался первый слабый грохот и несколько капель ударили о крышу. Лошади внизу фыркали и переминались, танцуя на месте, в предвкушении желанной прохлады. Их шумное и влажное дыхания поднималось высоко, согревая соломенные тюки чердака. Леви приник губами сначала к щеке, потом линии подбородка, мочке уха. Он достёгивал пуговицы ее легкого платья, такого же приятно румяного цвета, как и в первую их встречу, возможно, это было именно то самое платье. Она прерывисто дышала, податливая под его горячими ладонями, раскрасневшаяся. Он опустил ее на солому и очертил поцелуями неизвестное созвездие, оставляя едва заметную тень влаги у основания шеи, на ключицах, груди, полной и мягкой. Рукой прошелся от талии к бедрам, бархатным и теплым. Микаса скользнула ладонью от его плеча к шее, потом в волосы, стискивая пальцы при каждом жадном поцелуе, которые он оставлял на ее груди, попеременно используя язык и отстраняясь на долю секунды, тогда дыхание холодило жар от поцелуя и можно было повторить все вновь. На губах оставалась соль, приятно покалывая, распаляя бурю внутри. Освободившись от ремня и рубашки, с очередным раскатом грома она приняла его, обхватив ногами широкую и крепкую талию. Сладкий вздох потонул в грохоте грома. Через мгновение их укрыл полумрак вечера, несмотря на дневное время. Леви сплел их пальцы, приживая ее ладони к примятой соломе. Микаса подавалась ему навстречу, каждое движение отзывалось еще большим желанием и попыткой вобрать все, что дозволено. Непогода разыгралась не на шутку, громом сотрясая и освещая чередой молний сгустившийся воздух. Стеной ливня омывая землю от пороха и крови. Ветром унося прочь обрывки дыма и осевшего в канавы тяжелого газа. Природа обнимала крепко, стихией напоминая о могуществе своего присутствия и силе неслышных слов. По напряжению, рвению, с которым Микаса отдавалась ему, Леви понял и ускорил темп, поднялся, заметил на себе ее смущенный взгляд и полуоткрытые в немом восклицание губы. Поцеловал глубоким и долгим поцелуем, отчего волна возбуждения ударилась о скалы, выплескиваясь. Стоны утонули в очередном раскате грома, вспыхнув долгой молнией с привкусом меда и приятной сухостью во рту. Дождь барабанил по шиферу, баюкая и погружая в мир, где нет никого кроме них, соломы в волосах, тяжёлого, мерного дыхания лошадей и капель, стучащих по крыше. Они уснули, потные, смешивая сбившееся жаркое дыхание. Лошади метались, ликующе приветствуя бурю, истосковавшиеся по прохладе ливня. Они были живые, фыркающие, с глубокими черными и умными глазами, с теплыми мордами и неукротимым нравом степных родичей. Ласковые и спокойные под любящей рукой. Наступила тишина. Лошади больше не кричали.