Щелкунчик

Плисецкий рыдал в туалете балетной школы Лилии Барановской. Сегодня прима орала исключительно на него. Будто во всей группе не было танцоров хуже, будто весь учительский гнев был направлен на него одного. Руки кривые, обе ноги левые, подъёма никакого и силы в мышцах нет. Плисецкий просто позор всего русского балета. Его не допустят даже до выпускных экзаменов, не то что до сцены. Его еще держат только из-за красоты. Многих из курса выкинули, когда парни закабанели, девочек вышвырнули еще раньше. Если их лицо становилось некрасивым, а ноги не стройными и изящными. В Америке бы всё вышло, потому что там сила важнее, а тут все как одержимые носятся за весами и красят в шесть утра межресничку, чтобы глаза были выразительнее. Юра перед уроками плакал, и его глаза всегда были ярче других, он бил себя по ногам, чтобы разогнать кровь, и он оставлял волосы распущенными. Лилия держала его исключительно из-за красоты. Ему даже не давали пару, потому что никакая из девочек не подходила ему. Пускали Плисецкого лишь в сольные выходы на передний план. — Наберёшь хоть сто грамм, я отправлю тебя в отпуск на неопределенный срок, — Юра даже не пил воду лишний раз. От хлеба в столовой отказался намеренно, даже от чёрного, даже от сухого. Бульон в супе тоже не пил, и из коробочки молока взял только один глоток, остальное отдал Артему, тот набирал мышцы, ему было нужнее. В день он взвешивался три раза, утром видел идеальную цифру, под конец дня разочаровывался. Для Лили Плисецкий был в женской категории, это не обсуждалось, но чувствовалось, еще несколько лет, и она напялит на него пачку и пуанты. Тогда Юра уйдёт из балета сам. Перед этим, конечно же, купит самый шикарный розовый букет, но уйдёт, обязательно уйдёт. Не потерпит большего унижения, просто не сможет стать примой. — Юра, прекращай ныть, — Артем зашёл в туалет, когда Плисецкий уже прикидывал, когда ему можно будет сбежать из училища, — что ты как девчонка! — Он также зол на него, но по иной причине, высокий, сильный Артем не видел в Юре конкурента, но чувствовал, что всё внимание Барановской досталось именно Плисецкому. Он этого не скажет, но слезы Юры только больше раздражали их общество. — Я не девчонка! — Выпалил Юра, отталкивая злого друга. Он вытер полотенцем слезы и вышел на ватных ногах обратно в коридор. Прошёл мимо болезненных балерин, что смотрели на него с вечной тревожностью, и упал на пол в классе. Кто сказал, что уроков больше не будет? Раз-два-три, раз-два-три. Звук рояля, резкий и шумный, резал слух, словно лезвие. Раз-два-три, раз-два-три. Лилия Петровна смотрела на него свысока своего роста, она, вечно хмурая и жестокая, ждала, когда Юра ошибется, а он ошибался постоянно под ее пристальным хмурым взглядом. — Плисецкий, нога! Она не должна быть похожа на сухую ветку! Тяни колено! — Юра застыл в арабеске, его левая нога, вытянутая назад, горела керосиновым огнем. Мелкие мышцы его бедер больно дрожали от перенапряжения. Пол под носком правой оказался влажным и сырым, тут только что в зашей гоняли девушек. В отражении на него смотрело еще более отвратительное, слезливое создание, неспособное двигаться иначе, чем прикажет ему Лилия. Женщина буквально вырвала мальчика со льда, когда он в первый раз упал. Она пророчила ему великое будущее, красивый подъём стопы, выворотливость, лёгкость и артистизм сделали бы из него, безусловно, хорошего фигуриста, но на тот момент шестилетний белокурый ангел покорил ее выносливостью. Вундеркинд, просто созданный для балета, не для грубых нескладных прыжков на льду, а для чего-то высокого, для искусства. Ваш мальчик прирождённый танцор. Эти слова стали его надгробной эпитафией. Буквально его приговором, ведь больше ни на что Юра был не способен. — Ты бревно, деревянный. Всю комбинацию заново! — крикнула женщина, отходя на пару шагов назад. Ее голос всегда рассекал больно, и Юра подчинился. Он вернулся на позицию, не чувствуя головы, от голода саднил живот, он не съел с утра ничего, кроме стакана кефира и одного яблока, прежде голод был ему знаком, словно фоновый шум, он уже привык к этому, но сейчас все живые импульсы, будто скопившиеся в желудке, обострились и превратились в кричащую тошноту. Он ненавидел эту слабость перед молоком и хлебом, перед супом, горячим супом, он ненавидел свои потребности, но больше всего он ненавидел незаметные для других складки на животе, которых на самом деле не было, ненавидел толстые щеки и ненавидел такие же полные ноги. В отражении Юра казался себе толстым уродом, недостойным балета, но в то же время он чувствовал, что его нахождение здесь руководствовалось исключительно этими самыми ногами. Раз-два-три, шассе, глиссад, прыжок. Ноги выполняли команды автоматически, заученные до состояния рефлекса. Мозг уже не соображал, что конкретно он выполняет. В эту секунду Плисецкий смотрел и видел свое отражение: странное, неуклюжее существо, которое из последних сил пытается изобразить изящество. Внутри же было только одно: тяжелое, свинцовое разочарование. Оно заполняло всё, вытесняя даже боль в мышцах. Юра разочаровывался в каждом своем движении, в каждом неидеальном повороте головы, в этом вечном ощущении, что он не дотягивает до уровня ее учеников. — Спину! Держи спину! Ты горбатишься, как старик на пашне! — рявкнула Лилия Петровна. Юра выпрямился, чувствуя, как напряглись мышцы пресса. Гордость. Когда-то она была его топливом. Он был лучшим. На него смотрели с восхищением, он был исключительным. Теперь от гордости остались одни осколки, острые и колючие, которые впивались в него изнутри каждый раз, когда он слышал критику. Она была сломан, растоптан многочисленными «не дотягиваешь», «работай», «опять ты». Комбинация закончилась. Он замер в конечной позе, дыхание срывалось с губ прерывистыми, шипящими звуками. Сердце колотилось где-то в горле. Сил на пятое повторение у него просто не было. Лилия Петровна подошла ближе и коснулась его руки, оттягивая ту вверх, больно сжала предплечье и запястье, но Юра не подал виду, даже лицо его осталось прежним, только глаза чуть забегали от боли. Она часто так делала, пережимала всё тело, будто лепила из него нового человека. — В этот раз хотя бы не так позорно. — Никакой улыбки на лице, никакой одухотворенности. — Ты кукла, Юра, да к тому же на мятых шарнирах. — И она, будто пробивая своими словами его тело, двинула его ногу в сторону. Его шарниры сломаны. — На сегодня хватит, ты свободен. Она никогда не скажет «ты молодец», никогда не похвалит. Но ее слова, скупые, колючие, призрительные слова старой балерины, всегда были высшей степенью одобрения. Урок окончился, музыка стихла, и Юра, разбитый, сошел наконец со станка. Он взглянул на полную бутылку воды, губы его в край пересохли, и глаза впали. Полтора часа повторения одного и того же пусть и не делали его лучшим, но не давали забить голову пагубными мыслями. Но вот занятие подошло к концу, и он еще с минуту, пока все его одноклассники расходились, буравил взглядом бутылку. — Можно, — тихо над ухом сказала Лилия, и Юра жадно припал губами к воде. Без ее разрешения он не мог поглощать лишнего, не мог становиться тяжелее. Раньше он контролировал себя, больше принадлежал себе, но сейчас в стенах школы он не мог взять лишнего, иначе его отправят в принудительный отпуск. Он глотал воду жадно, пытался заполнить пустоту в желудке хоть чем-то, пока Лилия выключала свет в кабинете. Уже темно, а их урок только окончился. — Завтра в восемь не опаздывай, — она отпустила его домой, и Юра еще полчаса брел по промозглому октябрю. Ему казалось, что все прохожие знают, как он плох, знают, как он слаб, знают, что балетного будущего у него не предвидится. Юра сожалел, что заставил других поверить в себя, а еще он бесконечно хотел есть, но уже поздно, после шести он не ел уже с семи лет, а значит, никакого теплого ужина не предвидится. А он так хотел супа.