Штрихи

      Толя рисует в основном ближе к ночи, когда в ФЭС практически никого не остается. Пока компьютер подгружает отчёты и сводит экспертизы, карандаш в руке плавно скользит по бумаге, оставляя грифельные следы, вырисовывающиеся во вполне узнаваемый силуэт.        В этом полночном рисовании есть плюсы – дрожь рук можно списать на большое количество кофеина, а румянец – на перегрев от нахождения рядом с экраном компьютера.        Он не считает себя художником, просто именно так, через штрихи и полутени, лучше всего получается выразить всё то, что не удаётся сказать словами через рот.        Техника почти завершила свои дела – отчёт загружен почти полностью, а на последнем листе в стопке бумаг почти закончен тот самый силуэт.        Олег – вполоборота, голова слегка опущена, волосы чуть спадают на лоб. На плечи падает свет, рассеиваясь на грудь, подчеркивая все выступы и мышцы. Пара линий – и вот уже узнаваемы ключицы, форму которых Ломов выучил наизусть. Торс – идеальный баланс силы, мужественности и спокойствия. Этот торс Толя изучил так же тщательно, как справочники по криминалистике.        Ниже линии пояса – пустота. Линия обрывается. Он не смог.       Он хотел. Просто рука дрогнула и он решил, что это будет уже слишком – слишком откровенно, слишком интимно, слишком непозволительно.        Отчёт уже готов, Толя сгребает в кучу все бумаги и убирает в папку, планируя разобраться со всем этим перед выходом на работу после выходных. Он забирает всё это домой, совершенно не подозревая, чем это может обернуться.        Уже дома он оставляет все документы на рабочем столе у компьютера, чтобы заняться этим позже.       Позже наступает через два дня. Толя перебирает бумаги, перечитывает результаты экспертиз и делает пометки карандашом, пока взгляд не натыкается на рисунок, сделанный парой дней ранее. Проводит пальцами по аккуратным штрихам, будто проверяет температуру, вновь берёт карандаш в руку, пытается продолжить даже не начатое, а не законченное, и вновь не находит сил, откладывает листок в сторону.       Ломову самому страшно признаться себе, что таких рисунков, брошенных на половине, больше десятка точно. Разные ракурсы, разный свет, по-разному играют тени, но их объединяет одно – страх Толи признаться самому себе, что продолжения действительно хочется.       Они с Олегом дружат и дружат неплохо, иногда бывают друг у друга в гостях. И это больше всего будоражит Толю, ведь Воеводин дома ходит только в домашних шортах, ссылаясь на то, что ему постоянно жарко, а Толя украдкой смотрит на широкие плечи и крепкую спину, запоминает все родинки и изгиб ключиц, которые так полюбил рисовать.        Телефонный звонок застал его врасплох, вырвал из кучи мыслей, больно возвращая в реальность.       — Алло?       — Толя, извини, я разнёс твой ящик в лаборатории. Там никого не было, а мне нужна была экспертиза по последнему делу. Ты домой ничего не забирал?        Ломов замер, уставившись на хаос из бумаг на столе.        — Возможно… – бормочет Толя, пытаясь собрать бумаги в кучу. — Я забрал часть экспертиз и отчёт, чтобы дома разобраться с этим.        — Отлично! – без тени сомнения в голосе ответил Воеводин. — Я подъезжаю.        — Сейчас? – Толя спросил слишком быстро, боясь выдать дрожь в голосе.       — Ну да. А у тебя часы приёма что ли? Жди.       Трубка несколькими короткими гудками оповестила о том, что у Толи не так много времени, чтобы подготовиться.        Он не знает за что хвататься – готовить бумаги, ставить чай или убирать одежду со стула? Бумаги сгребаются в одну кучу – потом разберутся, чайник включается, одежда со стула одним огромным комком перемещается в шкаф.        Через семь минут после звонка на пороге квартиры появляется Олег. Он немного растрёпан и чуть раздражён, будто прямо сейчас готов вытрясти из мира всё, что нужно ему для работы.        — Ну, где твои сокровища? – Воеводин проходит внутрь квартиры, даже не спрашивая разрешения. Взгляд скользит по комнате и почему-то задерживается на Толе дольше, чем того требует ситуация.       — Всё на столе, – вздыхает Толя. — Сейчас разберу…       — Давай вместе, а то один ты сто лет будешь копошиться.       Вдвоём они склоняются над бумагами, и Олегу кажется, что воздух между ними становится горячее и гуще, он слышит, как Толя в прямом смысле неровно дышит. Становится даже интересно, и он как бы случайно прикасается своим плечом к плечу Толи. Тот слегка дёргается, но дальше вида не подаёт.        — Может, чай будешь? – спрашивает Ломов, откладывая стопку старых экспертиз в сторону.        — Подожди-ка с чаем, а это? – Воеводин выуживает из своей стопки тот самый листок и начинает с неподдельным интересом рассматривать, прежде, чем спросить, – Ты… рисовал меня?       Толя в этот момент походит на кота, которого в неподходящий момент поймали на столе с котлетой во рту – тело замерло в не совсем естественной позе, а глаза бегают из стороны а сторону, ища пути отступления.       — Это… – Толя сглотнул. – Это просто наброски, чиркаю от нечего делать, не обращай, пожалуйста, внимания.       Он предпринял попытку отобрать у Олега лист, но тот спрятал его за спину. Толя инстинктивно потянулся за чужой рукой, но вовремя остановился и отступил, когда понял, что это будет похоже на объятия. Кончики ушей вспыхнули, и он отвернулся.        Олег чуть поднял бровь.       — Наброски, да? – он выставил лист перед собой и наклонил голову, рассматривая.        Сердце колотилось бешено, в каждом штрихе чувствовалась нежность. Прямо сейчас он понимал, что предчувствия не обманывали, и воздух электризовался не просто так. Сейчас он уже был уверен, что всё это не случайность, все взгляды, вздохи и касания – они реальны, они не были плодом его фантазии. И приходит облегчение. На этом наброске обнажён не он. На этом наброске обнажены чувства Толи.       — А почему ты остановился… На самом интересном месте? – улыбается Олег.        Толя краснеет сильнее.       — Потому что это уже… слишком.       — Ты стесняешься меня? – Олег подходит ближе, откладывая рисунок в сторону. Он расстегивает пуговицу на рубашке. – Ты же уже знаешь, как выглядит мой верх. Может, нарисуешь меня, как тех француженок?       Толя тихо смеется с абсурдности ситуации, но всё внутри трепещет от тихой интимности складывающейся ситуации.       Вторая пуговица расстёгивается, а Ломов внутри перебарывает желание прикоснуться к участку обнаженной смуглой кожи.        — Давай попробуем.        Олег не спешит с рубашкой, будто впереди целая вечность. Ему хотелось понять, как долго Толя сможет выдержать его взгляд. А получалось у него из рук вон плохо: он смотрел то на стол в поисках карандаша, то на руки Олега, то на пустой лист перед собой. Он согласился на это сам, но всё вокруг казалось ему куда более безопасным, чем Олег, снимающий перед ним одежду.        — Давай пойдём дальше.        Рубашка соскальзывает с плеч, Олег кладёт её на стул, удерживая на себе взгляд Толи, чуть наклоняет голову:       — Или ты хочешь, чтобы я остановился?        Это был шанс, один-единственный, чтобы сказать «да», и всё бы закончилось, не успев начаться. Но Толя соврал бы, если бы кивнул утвердительно. Он молчал. Смотрел широко открытыми глазами, боясь вдохнуть. И Олег понял это молчание правильно.        Он делает шаг назад, чтобы Ломов мог видеть его всего. Ещё один, чтобы свет попадал на тело ровно так, как ложился на набросках Толи.        Руки уверенно, но медленно переместились на пояс. Звякнула пряжка ремня, ткань медленно заскользила вниз. И ещё одна.        Это было не вызывающе, не напыщенно. Это было честно и открыто. Олег был полностью обнажён, но в этом не было ни игры, ни провокации, ни насмешки.       — Мне хочется, чтобы ты рисовал всё, что хотел бы себе позволить. Всё, что сейчас видишь.       И это было приглашением. Толя сидел, вцепившись в карандаш, как утопающие цепляются за спасательный круг, будто только он может удержать его в реальности. Он мог отвернуться и не смотреть, но глаза сами бегали по обнажённому и, Толя в этом уверен, горячему телу напротив. Он не мог скрыть своего трепета.        Олег выдохнул – он сам не ожидал, что это будет так естественно.        — Скажи, как мне встать? Или сесть… Как тебе будет удобнее? – голос Воеводина стал ниже и теплее.       Толя поднялся, подошёл ближе и осмотрелся.        — Вот тут, – он указал на место у стола.        Олег послушно встал под свет, опёрся ягодицами о край стола. Развернулся немного боком и подался корпусом вперёд, немного согнув одну ногу в колене. Теперь всё выглядело так, как Толя мечтал увидеть на рисунке.        Воеводин позировал спокойно, но уязвимо. Он наслаждался каждым взглядом Ломова на его тело, смущенным румянцем на его щеках, его тихими неловкими вздохами.        Штрихи уверенно ложились на лист, пальцами наносились тени, но Ломов представлял далеко не их под этими нежными касаниями.        Олег, не двигаясь, спросил:       — Ты когда-нибудь видел меня так в голове?       На этот раз Толя предпочёл не отрываться от листа.       — Каждый раз, когда пытался закончить рисунок.        Олег улыбнулся. Довольно, по-настоящему.       — Тогда сегодня ты наконец-то закончишь. – сказал он. – Я хочу увидеть, каким ты меня видишь полностью.       Он говорил спокойно, и его спокойствие сбивало с ног Толю. Олег позволял себя видеть, а это было интимнее прикосновений.        Ломов не сразу нашёлся, но чуть слышно сказал:        — Хорошо…       Он продолжил водить карандашом по бумаге, оставляя следы. Он рисует уже давно, но впервые – так, когда штрихи отзываются не на бумаге, а на его собственном теле. Линии ведут туда, где всегда обрывались. Толя нервно вздыхает.        — Нервничаешь? – спрашивает Олег и поворачивается так, чтобы смотреть прямо на Толю.        — Очень, – Ломов даже не пытается этого отрицать. – Ты слишком близко. И можешь не смотреть на меня? – уже тише.       — Нет. – Олег отвечает так же тихо, – Я хочу смотреть.       Слова ударяют в солнечное сплетение, Толя крепче вцепляется в карандаш и продолжает оставлять следы на бумаге. Грудь и торс – уверенно, живот – тенью, чтобы не задерживаться взглядом слишком явно. Ломов сглотнул. Ему казалось, что все его взгляды превращаются в прикосновения, которые он никогда бы не позволил себе наяву.        И вот – та самая линия, самая запретная, самая недопустимая. Руки дрогнули, и Олег заметил это.        — Всё хорошо, продолжай.       Толя поднимает испуганный взгляд и видит не насмешку, а только тёплое, терпеливое ожидание. Он вдохнул и впервые провёл эту линию, ту, на которую не решался никогда. Медленно. Нерешительно. Но провёл.        Мир будто сделал небольшой поворот. Пара штрихов и рисунок был почти закончен, оставались лишь финальные штрихи. Ломов смотрел на почти готовый рисунок и даже не заметил, как Воеводин сделал пару шагов вперёд, как качнулся и стал теплее воздух рядом. Он поднялся лишь тогда, когда тень Олега легла на лист. Он стоял почти вплотную – обнажённый, тёплый, живой. Толя не ожидал, что он будет стоять так близко. Не ожидал, что от этой близости перехватит дыхание.        Воеводин опустил взгляд на рисунок и, кажется, на его лице отразилось понимание, восторг и благодарность за смелость Толи, которую он не ожидал сам от себя.        — Можно? – едва различимо спросил Олег, когда его пальцы остановились в сантиметре от руки Толи. Толя не отодвинулся.        Теплые пальцы легко легли поверх пальцев Ломова. Воеводин не давил, не сжимал, просто показал этим жестом, что он рядом.        — Я ещё не совсем закончил, – Толя перешёл на сбивчивый шёпот.        — Тогда закончи, я подожду. – Олег не убрал руку.       Он стоял рядом, пока Толя делал завершающие штрихи, стоял так близко, что Толя чувствовал его дыхание и физически ощущал тень, падающую на лист и на его собственные руки. Это было почти невыносимо, но и так необходимо одновременно.        Толя провёл последнюю линию, затем ещё одну, которая закончила весь рисунок в одну цельную композицию.        Он понял, что всё. Он закончил.        Воеводин смотрел уже далеко не на лист, когда Толя поднял глаза.        — Ну? – тихо спросил он, — Могу увидеть?        Толя повернул лист. Олег взял его осторожно и смотрел долго. Слишком долго.        Ломов уже не мог выдерживать – сердце колотилось, ладошки потели, в голове хаотичным роем носились мысли. Он был готов окликнуть Олега, когда тот сам поднял глаза на него.        — Это невероятно красиво. – Олег вновь перевёл взгляд на рисунок. – Я и не догадывался, что ты настолько меня изучил.        Он бросил взгляд на Толю, который очевидно нервничал, на румянец на щеках, который никак не хотел спадать, на следы грифеля на тонких изящных пальцах. Сердце щемило от этой невероятной нежности. Сердце щемило от… любви?        Любовь – это то слово, которое Воеводин не готов был ни разу в жизни произнести вслух, не сразу, не так… Но только сейчас именно это чувство билось в груди, где-то в рёбрах, словно птица, запертая в клетке.        Толя молчит, просто смотрит смущённо в сторону, будто чувствует себя виновным во всех смертных грехах.        Воеводин провёл взглядом по его фигуре — от смущённо сжатых пальцев до груди, вздымающейся от сбившегося дыхания. Вернулся к глазам — испуганным, но чес­тным. Искренним до боли.       — Олег…       — Что? – шаг ближе, так, что между ними почти не остаётся пространства. – Скажи.        Толя неосознанно прикусывает губу, а Олег чувствует, как внутри что-то шёлкает.        — Скажи, пожалуйста.       — Я не хотел, чтобы ты видел рисунок. – отчаянно срывалось дыхание. – Он.. Это слишком.        — Если бы это было слишком, я бы не стоял перед тобой таким.        Тишина в комнате стала теплее. Она будто пропиталась чужими чувствами, которые ещё никто не озвучил.        Толя посмотрел на Олега, и в этом взгляде было то, что заставило его действовать наперегонки с мыслями, которые преследовали его, но он был быстрее.        Он притянул Толю к себе, уверенно, но непозволительно нежно, будто держит в руках самое ценное в своей жизни. Тот лишь поднял взгляд, настолько искренний, что Олег почувствовал волну тепла, поднимающуюся изнутри.       И тут Толя сделал то, чего вряд ли ожидал сам от себя. Он поднял руку, дрожащую не от страха, а скорее от предвкушения, и провёл ею по груди Олега чуть выше места, где запредельно быстро стучало сердце. Ещё секунду стоял неподвижно, будто просчитывая дальнейшие шаги, но, не думая, потянулся вперёд. Дыхания смешались в одно лишь на мгновение перед тем, как Ломов коснулся своими губами губ напротив.        Поцелуй вышел почти невесомым, неловким, нежным. В нём было всё, что Толя боялся сказать словами.        Олег замер, но лишь на долю секунды, от неожиданности. А потом перехватил поцелуй, поймал его, прижимая Толю ближе к себе за затылок, будто боялся, что тот сейчас передумает и сбежит. Ладонь скользит ниже – по шее, спине, останавливается на пояснице. Олег разрывает поцелуй, но лишь для того, чтобы взглянуть в глаза и оставить пару касаний на шее, которая сразу же покрывается мурашками. Он чувствует, конечно, он чувствует, как сжимаются пальцы на его спине, как глубокое дыхание почти превращается в стон. Робко, будто немного стесняясь. И эта робость сводит Олега с ума. Толя буквально растворяется в нём, тает под касаниями.        Поцелуи становятся глубже, увереннее. Ломов откидывает голову, будто специально обнажая шею, от касаний бегут мурашки, явные, заметные, будто каждая клеточка жаждет прикосновений.        Толя хватает чужие плечи, будто хочет удержаться в реальности, а Олег хватает его за бёдра, чтобы прижать спиной к столу.        Он наклоняется за поцелуем снова, медленно, позволяя слышать и чувствовать своё дыхание. Касания получаются точными и выверенными, будто Олег точно знает все чувствительные точки на теле Толи.        Ломов стонет едва слышно, почти без звука, но Воеводин всё слышит и чувствует. Футболка оказывается на полу, касания становятся кожа к коже, ещё ярче и откровеннее. Крепкая рука ложится на ягодицы, и Толя уже не может сдержать стон. Олег замирает у самой кожи на шее и усмехается:       — Так вот, как ты на меня реагируешь, – кожа вновь покрывается влажными чувственными поцелуями.        — Олег, пожалуйста…        — Пожалуйста что? – тихий, тягучий голос, который не просто звучит, он становится прикосновением.        Руки проводят вниз по груди, к поясу домашних штанов и замирают на секунду.       — Не останавливайся.       И Олег, конечно, слушается.