Джером/Эллиот, зарисовка на кинкноябрь

      – Впервые видишь низшего? Боишься, что вопьюсь в горло?       Эллиот морщится от громкой музыки. В белой маске, закрывающей верхнюю часть лица, жарко; затянутые в пучок волосы натягивают кожу. Он не привык намекать и к тому же хочет поскорей уйти из клуба в комнаты, где, как он надеется, будет потише.       – Я пришел познакомиться.       Человек в костюме смотрит на Эллиота с такой брезгливостью, словно это не он тут низший. Эллиот представлял себе - с определенной долей насмешки над самим собой - неуверенность и благоговение, страх сделать что-то не так, не понравиться, не угодить. Но этому человеку решительно наплевать, угодил он Эллиоту или нет.       Он осматривает его взглядом охранника, который решает, впустить ли Эллиота в свое заведение. Его мрачное лицо подсказывает, что он бы с радостью выкинул его за дверь, но уже поздно - Эллиот уже тут, уже заплатил и заказал себе напиток. Который не собирается пить, потому что никакая нервозность и поиск новых ощущений не отобьют его разум настолько, чтобы напиваться в Запретных землях.        - Еще один. - Он вздыхает. У него шрам на брови и незаживший ушиб на скуле, но одет он неожиданно опрятно. Ему на вид года двадцать два, рыжеватые волосы зачесаны назад, на красной рубашке - жилет и полуразвязанный галстук. - Все чистокровные считают, что член низшего будет ощущаться в заднице как-то по-особенному?       Честно говоря, Эллиот на это и рассчитывает. Не на физиологические отличия, конечно, - этот этап своей необразованности он уже преодолел, - но его слегка потряхивает от одного присутствия здесь и мысли о том, что ему обещает этот вечер.       Или не обещает. Низший полностью теряет к нему интерес и смотрит в телефон. Несколькими минутами ранее из его кабинета яростным ураганом вышел человек в птичьей маске - так быстро, что Эллиот его толком не разглядел. Разглядел только оставленный им хаос в кабинете и слегка побледневшего низшего. Низший смотрит на свой телефон, и то, что он там видит, тоже ему не нравится. Поэтому когда его тяжелый взгляд падает на Эллиота, настроение у него в целом отвратительное.       Эллиот рискует. Подходит ближе, осторожно кладет ладонь на его плечо.       – Напоминаю, что могу впиться в горло и заразить бешенством, - говорит он будто бы в пустоту. Его внимание все еще не здесь.       – Думай обо мне как о привидении.       – Мм?       – Добрый и немного игривый дух пришел скрасить твой вечер. – Эллиот поправляет белую маску. – Так лучше?             На его лице отражается минутная борьба. “Откажет” - успевает подумать Эллиот; но вот приходит новое сообщение, и один вид его раздражает низшего так сильно, что он хватает свой пиджак со спинки стула и быстро выходит из кабинета. Эллиот успевает услышать только его “за мной”. Когда они спускаются по лестнице, на них возмущенно оборачивается парень в толстовке и с разбитой губой. Он окликает низшего: – Еще одна? Тебе хоть немного стыдно? – Завали, Кэм, – беззлобно отвечает тот.       Эллиот ложится на спину. Волосы, собранные в пучок, неприятно давят на затылок, но лучше потерпеть. Он немного поворачивает голову на бок и чуть прикрывает рот рукой – поза одновременно вызывающая и скромная, много любопытства и чуть-чуть страха. Эллиот знает, как играть.       Низшему все равно. Он ничего из себя не строит. Эллиоту неожиданно приятно: они оба тут ровно затем, зачем пришли. Мысль поиграть отпадает под этой мрачной настойчивостью, под рукой, которая ведет по его телу изучающе, без нежности, но и без насилия. Так Эллиот трогает ткань будущего костюма, оценивая, нравится ли ему ощущение.       Эллиоту интересно. Он ощупывает его в ответ – взглядом, словами. Он хочет знать не только его тело, но и сознание.       – Назови свое имя.       – Это тебя волновать не должно.       – Чье же имя мне стонать, когда ты наконец закончишь прелюдию?       – Любое на твое усмотрение, – хмыкает он. – И лучше тебе не обижаться, если я назову не твое.       Он моложе, чем показался. Ему лет, может, девятнадцать, но костюм и зачесанные назад волосы добавляли ему пару лет сверху. Он выглядит собранным, уставшим и немного злым. Мысленно он не здесь; возможно, он старательно пытается представить на месте Эллиота кого-то другого. Что было бы оскорбительно в другой ситуации, но сейчас Эллиот предпочел бы, чтобы его в самом деле не узнавали и не запоминали.       Похоже, его попытки навоображать другое тело проваливаются. Он со вздохом кладет руку на его колено и небрежно отводит его в сторону.       – Когда увидел тебя, сначала подумал, что ты девка.       Ничего нового.       – Разочарован? Тебе больше нравятся девушки?       – Мне нравятся мужчины, которые выглядят, как мужчины.       – Ты прямо сейчас держишь меня за член. Он для тебя недостаточно мужественный?       – Честно говоря, – произносит низший, проводя по его члену от основания до головки, – мужественности могло быть и побольше.       Эллиот позволяет себе рассмеяться. Его партнерши не жаловались. Как и патриций на год старше - единственный его опыт с мужчиной. Опыт достаточно смешной и беспомощный, и вовсе не по вине Эллиота.       Низший наклоняется над ним и целует шею. Неожиданная нежность. Эллиот ведет плечом, отталкивая, и говорит прямо:        – Хочу тебя. Давай я…       – Потерпишь, – перебивает он и возвращается к его шее. – У нас еще два часа.       У него приятный запах: немного одеколона, а остальное – чистый, теплый запах кожи. Чистюля, хоть и весь в шрамах. Темные глаза, янтарные тогда, когда на них падает свет. Низший наваливается сверху, он тяжелый, и Эллиота слегка потряхивает; он на пробу пытается подняться и убеждается, что не может.       Он поднимается с поцелуями-укусами по шее к подбородку, затем так же плавно опускается на ключицы. Руки ласкают ребра, живот, оглаживают бедра; когда его губы обхватывают сосок, рука одновременно сжимает член Эллиота. Куда делось его раздражение? Эллиот не нарывался на насилие, но и таких ласк не ожидал. Он хнычет от ощущений, но больше - от нетерпения.       Если этот низший все делает так неспешно и основательно, Эллиот не уверен, что им хватит двух часов. Его член болит от напряжения, бедра тянет наверх, навстречу чужим бедрам. У низшего темные волосы на теле, и это тоже новое для Эллиота, он ведет вверх по его руке, проверяя, нравится ли ему. Ему нравится.       Он опускает взгляд. Низший тоже возбужден, и от вида его налитого кровью члена рот Эллиота наполняется слюной.       – Ну все, достаточно. – Он хватает низшего за плечи и переворачивает на спину. Пытается, во всяком случае: низший лениво заваливается на бок, насмешливо смотрит, как Эллиот пытается устроиться сверху.       – Ты всегда такой осторожный? – спрашивает Эллиот.        – Нравится пожестче?       – Я не знаю, что мне нравится.       Маленькое вранье. Он не отрывает взгляд от члена низшего. Никаких прелюдий: Эллиот чувствует, что уже достаточно потерпел. Он опускается к его паху быстро, и только над самой головкой задерживается; вдыхает запах, рассматривает, кратко смотрит наверх, в удивленные черные глаза низшего. И улыбается.       Не то чтобы у Эллиота много опыта. Но они, в конце концов, оба мужчины, и той неуверенной возни, как в первый его раз с девушкой, не возникает. Он обхватывает губами головку, поднимает и опускает голову, с каждым разом беря в рот все глубже. Ему приходится остановиться, когда член упирается в горло; он отмечает со смесью удовольствия и опасения, что едва взял половину.       А дальше он выпивает из этого вечера столько удовольствия, сколько сможет. Берет так глубоко, как получается, замедляется, когда на него накатывает чувство, что он вот-вот кончит сам. Эллиоту нравится все. Он бы хотел увидеть себя со стороны. Он бы даже хотел – эта мысль промелькнула в голове, рассмешила его и тут же ушла - чтобы его кто-то сфотографировал. Пусть его никто не узнает, но Эллиот будет знать.       Он слышит стон. Бдительно ловит, как напрягаются мышцы живота, как низший закрывает глаза. Гладит пальцами дорожку темных волос, темных и жестких, совершенно непохожих на его мягкие и прозрачные. Низший приоткрывает глаза и смотрит на него пьяным взглядом.       – Хочешь проглотить? – спрашивает он. Эллиот выпускает член изо рта, но отлипать от него губами не собирается и отвечает прямо так, дыша на головку:       – Не особо, – и продолжает водить языком и целовать, пока низший не напрягается весь как камень, дергает бедрами вперед раз, другой, изливается на щеку Эллиота. Он стонет тягуче и низко, и от его голоса у Эллиота в груди вибрирует возбуждение. В маске невероятно жарко, от пота чешется кожа, но разум Эллиот не потерял. Не терял его никогда и не был намерен теперь. Даже с таким, как этот низший.       Он садится на колени и стирает его сперму со щеки. Мысль лизнуть – странное дело – бросает его в краску. А краснел он последний раз года два назад и уже забыл, как оно бывает.       И – потому что Эллиот не привык потакать своему страху и смущению – все-таки слизывает каплю.       Как и все прочее этим вечером, не считая чертовой маски, это ему нравится. Они отдыхают. То есть низший отдыхает, а Эллиот ложится рядом на бок и игнорирует свое возбуждение настолько стойко, насколько вообще можно ожидать от молодого человека в его ситуации.       В сознании всплывает мысль о фотографии. Эллиот дает ей оформиться, созреть, обрасти возможными последствиями и тем, как он будет с ними разбираться. И только тогда тянется за своим телефоном.       Он почти утыкается лицом в подушку и приподнимает маску. С такого ракурса видно часть его лица, а за ним – торс и колено низшего.       – Что ты делаешь? - напрягается тот.       – Не беспокойся, твое лицо не будет видно.       – Мне-то все равно. Но я впервые вижу чистокровку, который бы сам себя фотографировал в таком положении.       Эллиот убирает телефон к другим своим вещам.       – Хочу помнить, что я здесь был. Для меня это все… новое. Никогда такого не чувствовал, – он хмурится и после паузы добавляет с обидой в голосе: – Ты скажешь мне свое имя? Я скажу тебе свое. Если хочешь.       Низший в ответ на это смеется без радости – смеется так, будто услышал нелепость.       – До настоящих лжецов тебе далеко, маленький чистокровка. А теперь иди ко мне.       Эллиот не успевает что-либо сказать. Низший берет его за локоть и тянет на себя, роняет Эллиота на свою грудь, гладит его спину, отводит волосы с лица, но маску учтиво не трогает.       – Готов продолжить или для нежного чистокровки это слишком?              – Я нежный, – соглашается Эллиот, – не не пугливый.       – На столике слева, - говорит он, и Эллиот тянется за смазкой и презервативом. Ему не слишком нравится, что вся работа ложится на него - когда вообще последний раз было, чтобы это он кого-то обхаживал, а не наоборот.       Эллиот садится на его бедра. Выдавливает смазку на свои пальцы и отводит руку назад, готовит себя, как готовил дома, в ванной, представляя, но еще не испытав такой секс. Темные глаза следят за ним; Эллиот готов к тому, что низший положит руку под голову и закурит, но тот только смотрит.       Он слабо представляет, когда будет достаточно. Глядя на вновь возбужденный член низшего, ему кажется, что к этому пальцы его не подготовят. Не то чтобы он боится. Он испытывает скорее некоторое заочное раздражение перед тем, что его затея может оборваться из-за боли.       Он натягивает на его член резинку, выдавливает немного смазки сверху. На секунду замирает: вот оно, дальше он никогда не заходил. И в ответ на эту мысль внутри него пульсацией разливается жар, и больше он не медлит.       Ему больно. Не настолько, чтобы остановиться, но он подозревает, что если позволит себе выдать боль, то низший сам скинет его с себя. Потому он только хмурится и прикусывает губу, садится еще ниже, смакует каждое мгновение, даже те из мгновений, когда ему больно и странно от ощущений. Он поднимает руки, ему хочется закинуть их за голову, и низший, видя это, переворачивает его на спину, сжимает его запястья в кулак над его головой. Он входит медленно, глядя ему прямо в глаза, ловит его стоны и тяжелое дыхание своими губами. Когда Эллиоту кажется, что он уже должен был войти полностью, он толкается еще глубже, а потом еще немного, и Эллиот стонет, его ноги напрягаются помимо воли, обхватывают талию низшего и - тоже помимо воли, тянут его на себя. Когда ему снова кажется, что он заполнен до предела, низший толкается еще чуть глубже, и Эллиот почти кричит, его тело само дергается прочь, руки пытаются освободиться из хватки. Низший тут же отпускает его и спрашивает:       – Все нормально?       – Да! Да, продолжай.       Эллиот вновь поднимает руки и позволяет себя удерживать. Низший наваливается на него, берет его глубокими толчками, сперва только тяжело дышит, а затем – у Эллиота от этого звука огнем опаляет легкие – стонет в его шею. Он отпускает запястья Эллиота, обеими руками упирается в кровать и двигается быстрей, резче, мышцы его спины каменеют от напряжения.       Он тянется рукой к собственному члену и даже успевает коснуться, когда низший строго перехватывает его руку.       – Нет. Рано.       Эллиот хнычет и одновременно подбадривает. Удовольствие накатывает, пульсирует, отступает на секунду – ровно настолько, чтобы не вылиться через край, а затем накрывает Эллиота снова. Он обнимает спину низшего обеими руками, гладит и царапает и не может – не хочет – останавливаться. Движение ускоряется, теперь член входит в него так быстро, что один стон еще не успевает закончиться, когда дыхание требует отдать следующий. Он всхлипывает, дергается всем телом, ему хочется ударить низшего – что он и делает, но удар такой слабый и жалкий, что тот даже не замечает.       Он почти кричит, когда готов кончить, а ему снова не позволяют. Пальцы низшего сжимают его член у основания, и это почти больно. Низший поднимается над ним, оценивает взглядом, достаточно или нужно еще. Нужно еще – думает Эллиот, хотя его телу эта мысль очень не нравится.       Низший почти выходит из него, оставляет только голову, и замирает так. Он тоже себя сдерживает, откладывает свое удовольствие так долго, как может. Волосы падают на его лицо, и он зачесывает их ладонью назад, снова принимая тот вид, в котором Эллиот впервые его увидел. Когда он поворачивается в профиль, он выглядит почти ошеломительно. У него странная красота; не экзотическая, – хотя низшие для Эллиота и были своего рода экзотикой, – а скорее скорее более грубая вариация красоты привычной. Темные брови делают его лицо очерченным резче, темные ресницы будто увеличивают глаза. А потом он смотрит на Эллиота с улыбкой – ему нравится то, что он видит. Еще бы. Эллиоту бы тоже понравилось.       Он решает, что немного игры им не повредит, и ставит стопу на его грудь. Низший с усмешкой перехватывает ее, оглаживает, и, подняв выше, целует лодыжку. Щиколотка Эллиота легко помещается в кольце его пальцев. Он оставляет на ней укус, второй рукой лениво гладит стопу.       – А что, если у нас прямо сейчас выйдет время? - спрашивает Эллиот.        – Буду дотрахивать тебя за дверью.       Как ответственно с его стороны. Эллиот тоже улыбается, и в этот момент член снова входит в него, вновь так быстро, будто они и не останавливались, и вот так, по-прежнему удерживая его ногу на своем плече, низший доводит его до предела, больше не держит, позволяет забиться под собой.       Удовольствие разрывает Эллиота на части, вырывает из него разум. Кажется, он кричит какие-то слова. Кажется, он дергается и извивается так сильно, что низшему приходится придавить его своим телом. Удовольствие взрывом прокатывает от паха по всему телу, забивает ослепительной пеленой зрение, сознание, наполняет слух звенящим шумом.       Он словно выплывает из-под воды. Зрение проясняется. Шум в ушах проходит. Тяжесть остается: низший не потрудился с него слезть. Эллиот не против. Эта тяжесть – напоминание о том, что произошло, и все это тело – сплошное, чистое удовольствие. Он вновь гладит его спину.       Кто-то колотит в дверь. Мужской голос орет:       – Джером, высовывай хер из чистокровки и шагай наверх!       Джером, значит. Приятно называть его у себя в голове именем. Приятно, что оно появилось у человека на фотографии; жаль только, что лица не видно.       Возможно, он сфотографирует его в следующий раз.