Трое нищих

4 июля    Наступление четвёртого июля было ознаменовано появлением огромных облаков семян, прилетевших с какого-то отдалённого луга и ранним вечером грациозно паривших над улицей Вязов. Тяжёлым пламенеющим шаром солнце закатывалось за горизонт, обжигая небо полыхающим огнём надежды. Сегодня все должны были праздновать, и никто не должен был думать о тяжёлых временах.    У Грейс были все основания, чтобы, остановившись у витрины матушки Джинджер, порадоваться за себя и ещё раз убедиться в том, что на своих местах остались только две фарфоровые фигурки — единственные, на которые она пока не успела накопить. — Грейс, ты не уделишь мне ещё пару часов? Сегодня на закате в саду так красиво. — Чак, сегодня четвёртое июля. И что это вы заговорили о закате? Неужели стали романтиком вроде меня? — Грейс развешивала на деревянных ставнях молельного дома трёхцветные ленточки, раскраска которых подчёркивала гордость американской нации за её флаг. И хотя Чак никогда не считал себя патриотом и взирал на националистические настроения со снисхождением и даже брезгливостью, в тот момент ему было плевать на День независимости, как никогда прежде. Ибо когда он смотрел на Грейс, весь остальной мир одевался тьмой и безмолвием, и только её силуэт светлел в ореоле опадающих с неба пушинок. Он уже давно хотел её, и ничего не мог с собой поделать. — Сегодня все должны веселиться, Чак, — не подозревая о желаниях собеседника, продолжала Грейс. — Конечно. А зимой будем голодать, — после ответа Чака в воздухе повисло неловкое молчание, однако оно было в мгновение ока развеяно неожиданным появлением Тома: — Грейс, можно тебя на секунду? — Том выглядел обеспокоенным. — Прямо сейчас? — Да. Я должен сказать тебе одну интересную вещь. — Только побыстрее.     В пленительном уединении, что хранило тайны, недоступные пошлостям городской суеты, они расположились на старушечьей скамейке, откуда открывался очаровательный вид на долину. — У меня буквально пухнет голова, — после затянувшегося молчания изрёк Том. — Наверное, это очень утомительно. — Мне кажется, я сумел разобраться в каждом из жителей нашего города. И знаешь, я их прекрасно понимаю. Но когда я пытаюсь понять тебя, Грейс, у меня ничего не выходит, — девушка взирала на него с интересом. Синева её пытливых глаз окутывала Тома с ног до головы, закрадывалась в сердце, пронизывала его душу насквозь. — Вот, например, Лиз, — продолжал Том, — Лиз проста и понятна. И нас с ней влекло друг к другу. Однако, всматриваясь в неё, в переносном смысле, разумеется, я понимаю, что природа моего влечения плотская. Абсолютно плотская. А с тобой всё… — Что? — Всё намного сложнее. — К чему ты клонишь? — Не знаю… — неуверенно отвечал Том, — Сначала я сам хочу разобраться. — Ты хочешь сказать, что… ты в меня влюблён? — Нет-нет, я бы… любовь не совсем подходит. Но это слишком серьёзно, Грейс. — И хорошо. Потому что такое ощущение… что я тоже в тебя влюблена. — Это любопытно, да? Это любопытно с психологической точки зрения… — Том сам не ведал, что говорит. Его сердце дрожало, словно бродячий котёнок в окружении луж и дождевых капель. До этого момента он ещё никогда не испытывал настолько чистого и светлого чувства, — по-моему, тебя зовут, Грейс. Точно, тебя зовут. — Я не слышу. — Да, но… тебе нужно возвращаться, верно?    «Да что ты творишь, мать твою?» — раз за разом крутилась в голове Тома эта навязчивая и справедливая мысль. В своей жизни он ещё ни разу не ощущал ничего подобного. Эти блаженные ощущения нахлынули на него внезапно, словно бурные воды реки, и он не смог справиться с их потоком. Конечно, всем сердцем он желал тогда слиться с девушкой в нежном опьяняющем поцелуе, способном довести его до вершины забвения. Однако сейчас это едва ли представлялось возможным. Томас не был способен преодолеть свои всепоглощающие комплексы и сомнения, и они немедленно одерживали над ним верх. — Ладно, в таком случае поговорим позже, — Грейс встала и, отряхнув с белокурых волос окутанные пухом воздушные семена, с улыбкой направилась на улицу Вязов. — Хорошо, — только и смог сказать Том, после чего, уже чуть менее слышно, почти прошептав, добавил, — Моя невеста.    Догорали последние искры заката, и было в их шафранном сиянии нечто незыблемое, вековечное. Поразмыслив ещё пару минут, Томас Эдисон-младший поднялся и направился на улицу Вязов, откуда доносились ветром радостные возгласы и праздничный шум. В ту пору он ещё не подозревал, сколь высока и трагична будет цена их нарождающейся любви… Два месяца спустя    Если люди, собравшиеся в молельном доме, и были готовы к прощению, то они тщательно это скрывали. Тому было очень непросто всех их собрать. Обращаться к совести, которую её хозяева прятали всё дальше и дальше, словно она была такой же хрупкой, как стаканы Хэнсона после полировки, было всё труднее. Но после того, как пришёл один из горожан, явились и все остальные, чтобы потом никто ничего не обсуждал за чьей-либо спиной. Том тщательно подготовил почву для выступления Грейс. Теперь всё зависело только от неё и от её искренности.    Пока Грейс обращалась к пастве в молельном доме на улице Вязов, город накрыла первая осенняя снежная буря. Снежинки сыпались на старые здания, словно это был не проклятый самим дьяволом Догвилль, а самый обычный старый городок. Они кружились, играли в ветвях, с которых некогда свисали яблоки, но, к счастью, урожай был уже собран и при помощи сотрудника индустрии грузоперевозок попал на рынок, несмотря на невероятно огорчительные цены.   Сжавшись под пересечением оценивающих взглядов, Грейс чётко и ясно изложила свою историю. Девушка ничего не приукрасила и не приуменьшила. И в тот миг, когда она закончила, снежинки перестали осыпать город, оставив Догвилль окутанным в тончайшие белоснежные покрывала. — По-моему, всё прошло неважно, — обречённо вздыхала Грейс, покидая молельный дом. — Всё хорошо, ты отлично выступила, — Том по своему обыкновению пытался её ободрить, однако сейчас это едва ли представлялось возможным.    Снег в этом году выпал рано. Рано настолько, что казался бы попросту неуместным, если бы не леденящие душу события, происходящие в городе. Обеспокоенный Том оглянулся. Внимательно осмотрев собравшихся, он заметил, что Вера сидит, стиснув зубы. Она должна была первой взять слово: — Абсолютная ложь! Это ложь! — полились из её уст тяжёлые и гневные обвинения. — Да, Томас, я не согласен с её оценкой нашего города и его жителей. Я всё-таки врач. И не нуждаюсь в том, чтобы мне ставили диагноз, — снисходительно подхватил отец Тома Томас Эдисон-старший, гневно схватившись пальцами за деревянное распятие на груди. Он никогда не снимал его и был до неприличия набожным человеком. — А что ты сам можешь сказать, Том? Не пора ли тебе сделать выбор? Ты с нами или против нас? — Лиз, бывший объект обожания Тома, тоже не осталась в стороне, даже учитывая то обстоятельство, что появление Грейс в Догвилле отвлекло Тома от её юбки. — Лиз права. Мы всегда были к Тому излишне снисходительны, — мрачно прибавлял Чак. Больше прочих именно Чак был неравнодушен к прекрасной беглянке. Однако за его озабоченностью скрывались гораздо более глубокие чувства, чем грязная заурядная похоть, поскольку самим своим существованием Грейс напоминала Чаку о том, ради чего он сам некогда связал себя путами Догвилля. — Том, я должен сказать, что даже я не могу защищать эту девушку. С твоей помощью, в которую я верю, она попала к нам и принесла в наш город беды и большие неприятности. Или она должна уйти, или от неё нужно избавиться, — высказался слепой, но очень тщеславный человек по имени Джек Кей, на исходе позапрошлого месяца утверждавший, что благодаря Грейс в городе стало приятнее жить. — Я согласен, Том. Ты её привёл — тебе от неё и избавляться. — Как это сделать, Том? — Да! — Верно! — Довольно с нас её лжи и обвинений!    В молельном доме повисла обжигающая тишина, сравнимая с той, что возникает в зале суда после вынесения приговора. Собравшиеся пребывали в ожидании того, что уже совсем скоро получат от Тома одобрение и поддержку. Однако всем этим ожиданиям не суждено было сбыться: — Мне очень жаль. Ведь вы пришли сюда, чтобы оправдать свои поступки. Это страшный удар, что все мои друзья ведут себя так… — на мгновение Том замолчал, пытаясь подобрать нужное слово, — так нецивилизованно.    Смирившись с положением вещей, Томас Эдисон-младший снял с гвоздя свой гаврош и в тишине, под вереницей взглядов, полных осуждения и порицания, направился к выходу. Лишь только дверь отворилась, в лицо его ударил знакомый вечерний мороз, сопровождающийся промозглой метелью. Но, на удивление, привычного хруста под ногами не ощущалось. Сперва Том изумился, но, завидев, что весь снег дочиста стёрся металлическим колесом, к которому была цепью прикована шея Грейс, лишь тяжело кручинно вздохнул и направился по вычищенной проталине к старой мельнице, где в настоящий момент лежала в оковах на самодельной скрипучей кровати его возлюбленная. — Твой план не сработал, верно? — заранее зная ответ, спросила Грейс, нежно поглаживая голову Тома, упавшего подле неё на колени, — Ничего, придумаешь другой… — Нет. Планов больше не будет. Обещаю! Меня просили сделать выбор: ты или они. В такой день сделать выбор несложно. Я люблю тебя, Грейс, — слова Тома звучали твёрдо и надёжно, но голос его срывался от подступающих к горлу слёз, — Возможно, ты сильнее, чем я. Но идеалы… идеалы-то у нас общие. — Ты очень устал… приляг. Их губы слились в опьяняющем поцелуе. — Я сделал выбор, Грейс. Я выбрал тебя. Час, которого мы так долго ждали, наконец пробил, — дрожащим от волнения голосом приговаривал Том, — Мы освободим себя от пут Догвилля. — Ты прав, — Том чувствовал тёплое дыхание Грейс, соскальзывающее с её манящих губ, — Сейчас было бы так просто заняться любовью. Ведь нас в любой момент могут убить. Идеальная романтическая развязка. — Я тоже это чувствую. И ещё я чувствую, сколь сильна и непобедима наша любовь. — Да… это было бы просто замечательно. И абсолютно неправильно с точки зрения нашей любви. Жаль, что мы не встретились на свободе.    Последние слова Грейс заставили Тома осечься и со страхом отпрянуть назад. Но дело было далеко не в самих словах, нет. Они послужили лишь необходимым предлогом для того, чтобы на поверхность всплыла гораздо более пугающая и неприятная Тому деталь. — Ты ко мне охладела, Грейс. Только что я отказался ради тебя от всех своих знакомых. Неужели ты не можешь поступиться хотя бы одним своим идеалом, чтобы хоть немного облегчить мою боль? В этом городе уже все попробовали твоё тело, кроме меня. А ведь мы любим друг друга. — Мой дорогой Том. Если ты так сильно этого хочешь, можешь овладеть мною. Сделай это так, как делают другие. Пригрози мне, скажи, что сдашь полиции, гангстерам. А я пообещаю, что ты сможешь сделать со мной всё, что пожелаешь. Я тебе доверяю, — её голубые глаза, словно кровожадные хищники, выжидающе глядели в бездонные глубины его порочной души, — Скажи, Том, а сам ты себе веришь? Быть может, тебе хочется только присоединиться ко всем остальным и принудить меня? Быть может, поэтому ты теперь так расстроен?    Вот она — та пугающая, жуткая, отвратительная деталь, которая никак не давала Тому покоя. Мысль, что он ничем не отличается от остальных, что он тоже готов воспользоваться её слабостью и беспомощностью. Сама мысль об этом была ему отвратительна. — Я всегда старался тебе помогать. — Неужели ты боишься вести себя по-человечески?! — Нет, я этого боюсь, ничуть! — Сейчас Том говорил безо всякого трепета в голосе. Но почему тогда его слова звучали столь трусливо и неубедительно? — Хорошо, — отвечала Грейс, — пускай завтрашний день всё решит. Это не преступно — сомневаться, Том. Но замечательно, что ты не сомневаешься.    За окнами мельницы пугающе завыла метель, и Тому внезапно стало паршиво. — Нет, Грейс, я не могу успокоиться, — отступив назад, он отверг нежные губы девушки, которых некогда так вожделел; его голова закружилась, а к горлу начала подступать тошнота, — мне нужно выйти на пару минут, немного пройтись. Прийти в себя, погулять по улицам, послушать, как ветер шумит в долине.    Удушенный собственной слабостью, Том неуклюже поднялся, усевшись у изголовья кровати. И как только тошнота начала отступать, он поцеловал возлюбленную и ласково произнёс: — А ты ложись спать. Ложись, я скоро вернусь, — обвивая шею шарфом, словно петелькой от виселицы, приговаривал Том, — Очень скоро.    Уже несколько минут спустя он сидел на старушечьей скамейке и слушал, как в долине шумит своевольный ветер. Стихия вихрем мчалась по сумрачным просторам, унося прочь последние снежные хлопья и заигрывая с упругими ветвями исполинских деревьев, издали походивших на молчаливых сказочных великанов. У ветра не было ни забот, ни стремлений, ни идеалов. Только непоколебимая природная воля. Том взглянул на кусты крыжовника, которые в сумерках выглядели особенно хрупко. Ему было приятно осознавать, что при соответствующем уходе они снова оживут, а летом покроются совершенно немыслимым количеством ягод, которые так вкусны в свежевыпеченных пирогах с корицей.    На секунду в долине промелькнуло движение. Присмотревшись сквозь густой полог листвы к участку между кустарниками, откуда донёсся подозрительный шорох, Том на мгновение увидел невнятный силуэт четвероногого существа. Это была олениха. Неторопливо выскользнув из-за деревьев на лунный свет, она оказалась совсем близко к окраине Догвилля. По какой-то необъяснимой причине дикий зверь совсем не боялся человеческих глаз, но Тома взволновало другое. Из детородного отверстия самки, неуклюже болтаясь, свисало безжизненное тельце маленького оленёнка — потенциального обитателя царства живых, ныне пребывающего в забвении. Мгновением позже Томас ощутил во рту едкий привкус — до нелепости странный и в то же время смутно знакомый. К тому времени животное уже давно скрылось среди деревьев, однако впечатлительный юноша ещё долго размышлял об увиденном, раз за разом вызывая в памяти пугающий образ оленихи и её мерзкого выкидыша, явившихся из мрака ночи. Ему вспоминались слова отца: «Твоя жизнь, Томас, так же, как жизнь каждого из людей — это притча, написанная рукой Бога». Но что побудило Бога показать ему это отвратительное представление? А как насчёт Грейс? «Остановись сейчас же, Томас, — вновь раздался в голове назидательный голос отца, — Нельзя сомневаться в божественном замысле. На кой тебе эти страсти? Гони их прочь!». Он подчинился.    Обратив глаза к небу, дабы отвлечься, последовав совету отца, Том принялся с любопытством разглядывать жемчужную россыпь звёзд, распростёртую на ночном небосводе. Отчего-то ему вдруг припомнилась занятная выписка из какой-то стародавней газеты, утверждавшая, что сегодня, 4 сентября 1933 года, звёзды примут особое положение и можно будет наблюдать посреди небесной лазури некое далёкое и всеми давно позабытое призрачное созвездие, как и все другие призрачные созвездия, покрытое тайнами и легендами. Однако за неимением более вещественных доказательств образ загадочной звёздной системы тут же померк, и на фоне внезапно стихшего ветра и выглянувшей из-за облаков луны Том быстро вернулся к своим излюбленным мыслям. Они тотчас же превратились в рассказы, повести и огромные толпы людей, которые будут в тишине слушать Тома после публикации его очередной книги, посвящённой бичеванию и очищению человеческой души. В тот момент он увидел, как люди (а среди них были даже другие писатели) обнимают друг друга после того, как посредством его слов жизнь открылась им с новой стороны. Это будет нелегко. Но благодаря своему усердию и использованию повествовательных и драматических приёмов он сумеет донести до людей свою мысль. И когда будут спрашивать о методах его работы, он будет говорить лишь два слова: наглядный пример.    Формально как таковым писательским трудом Том никогда ещё не занимался. А если кому-то было трудно понять, чем он занимается, Том отвечал просто: «Я шахтёр». Конечно, ему не приходилось пробиваться сквозь горную породу. Он пробивался сквозь субстанцию куда более твёрдую и неподатливую — сквозь человеческую душу. О да, он уже долгие годы пробивался вперёд — к её глубоко запрятанным сияющим глубинам.    Сколько себя помнил, Том всегда считал, что его страна слишком о многом забыла. И засим он чередой своих скромных, но планомерных усилий старался освежить память людей при помощи наглядных примеров. Дабы отсрочить тот момент, когда ему придётся по-настоящему взять в руки перо, Том придумал серию встреч с горожанами, посвящённых их моральному совершенствованию. Ему казалось, этим он поможет своему городу. Но принесли ли эти многочисленные встречи свои плоды? Способны ли жители Догвилля наконец принять дар, что ниспослала им судьба? А он сам?    Разумеется, всё это было полной ерундой. Никто не мог лучше него следить за взаимоотношениями человеческих идеалов и реальной жизни. В конце концов, это была его работа; вопросы морали — его конёк. Мысль о том, что он мог усомниться в своей нравственной чистоте, отражала весьма низкое мнение о нём, как о человеке. Том разозлился. И в самый разгар приступа злобы он наконец понял её причину. Дело было не в том, что его несправедливо обвинили, а в том, что эти обвинения соответствовали действительности. Ярость вызвала у него весьма неприятное ощущение того, что его разоблачили. Для юного философа это стало очередным серьёзным ударом. Трезво рассудив, он понял, что если сомнения возникли, дальше они станут лишь укрепляться. Возможно, однажды эти сомнения станут столь велики, что пагубно скажутся на выполнении его моральной миссии. Том приподнялся. Его начало трясти, когда он осознал, что всё это может угрожать его писательской карьере. И очень скоро он пришёл к выводу, что риск слишком велик. Беглянка Грейс представляла опасность не только для города в целом, но и для него лично. Тому это не понравилось. Однако он был достаточно решительным, чтобы немедленно предпринять меры и устранить опасность.    К счастью, Томас Эдисон-младший отличался не только добросовестным отношением к своей будущей профессии, но и не меньшим практицизмом. Он оставил в своей жизни достаточно место искренности и идеалам, не став при этом сентиментальным (как бы он сам об этом сказал). Том был не настолько глуп, чтобы выбросить документ, который мог оказаться важным для него и будущих читателей и лечь в основу книги или даже трилогии. Хотя он и признал, что допустил слабость.    Прежде чем вернуться на мельницу, Том заглянул в своё писательское бюро и открыл один из многочисленных маленьких ящичков. Последний раз он открывал его в тот вечер, когда в городе впервые появилась Грейс. Парень расплылся в улыбке. Она по-прежнему была там, где он её оставил — карточка, которую вручил ему гангстер из машины. Решение всех проблем всё это время лежало прямо у него под рукой.    Однако стоило Тому взять в руки заветную визитку и пройти к телефону в соседнюю комнату, где спал его отец, как пребывавший в прострации мечтательного созерцания паренёк, оглядев отцовское кресло, не отдавая себе отчёта изрёк: «Скоро здесь уже никто спать не будет». Том произнёс эти слова негромко, и тем не менее его до жути напугала фраза, сорвавшаяся с губ помимо его воли. Откуда в его голове появились столь зловещие мысли?    Однако странности на этом не заканчивались. Отойдя от мимолётного ступора, Том с ужасом осознал, что не может пошевелиться; всё его тело сковало нечто аномальное и необъяснимое. Безотчётная тревога витала в воздухе. Повсеместно ощущалось беспокойство и вместе с тем некое беспочвенное уныние, присутствие чего-то мнимого, ирреального. Словно неведомая сила исказила перспективу и светотень. Шёлковый тревожный шорох в пурпурных портьерах обдал комнату, наполнив сердце Тома смутным неестественным ужасом. Казалось, нечто подкрадывалось и выжидало, когда его увидят и услышат.    Том пришёл в себя от стука, пронёсшегося по комнате. Словно бы их и вовсе никогда не было, мнимые оковы, удерживающие его на месте, исчезли так же внезапно, как и появились. «Похоже, к порогу пожаловал незваный гость» — выкинув из головы напористые мысли и решив пока не думать о произошедшем, заключил Том и уже хотел было направиться к двери, как вдруг неожиданное осознание кое-чего необъяснимого повергло его в шок, сравнимый с силой настоящего удара. Его насторожило то, с каким неуместным треском прозвучал этот стук. Словно бы находящийся по ту сторону стучал не кулаком, не ладонью и даже не носком ботинка, а клювом...    Стук повторился. — Простите за задержку, сэр, — по-прежнему переживая состояние беспочвенного исступления, крикнул Том загадочному визитёру, чуть погодя добавив, — или, может быть, леди.    Однако на пороге его встретила лишь обжигающе беспросветная мгла. Окутанный ледяным дыханием улицы и воем порывистого ветра, который, как показалось Тому, стал холоднее с их прошлой встречи, он внимательно оглядел улицу Вязов. Несмотря на то, что было ещё только семь часов, по просторам Догвилля разгуливала гнетущая полночная тьма. Тьма… и больше ничего.    Вернувшись внутрь, Том не раздумывая запер дверь на засов. По какой-то неясной причине ему стало вусмерть не по себе; повсюду чудилось нечто неуловимо дикое, даже волшебное. Казалось, весь дом насквозь пробрала некая трансцендентная стихийная дрожь, подобная той, что случается в часы исторических или просто судьбоносных событий. На мгновение Тому привиделось, что на его черепе разошлись швы, однако вслед за этим последовали вещи куда более вычурные и чуждые миру описуемых форм и привычных явлений.    Стук повторился. Потом — ещё раз, ещё и ещё. Том вслушался. Вне всяких сомнений, природа его оставалась прежней, однако теперь, казалось, он стал звучать образом гораздо более отчётливым и рельефным. Причиной этому послужило непредвиденное изменение местоположения источника звука: теперь незваный гость настойчиво стучался в окно. Робкой походкой Том приблизился к ставням и дрожащими от волнения руками приоткрыл их…    Если бы на следующий день его спросили, зачем он впустил в дом порождение, как потом выяснится, самого чудовищного, порочного и богомерзкого ужаса на всём белом свете, Том не сумел бы дать вразумительного объяснения, отделавшись от расспросов тем, что впредь не выкинул бы ничего подобного. И это вполне разумное на первый взгляд заявление было бы ложью. Ибо где-то в глубинах подсознания Тома по-прежнему маячило твёрдое убеждение: если бы всё повторилось, он без раздумий бы отворил ставни вновь. Нечто неописуемое влекло его, принуждало подчиниться и возложить на алтарь свою волю.    Стоило только кусочку уличной мглы извне прорваться в тёплое нутро дома, как вместе с ней пожаловал на порог и таинственный мрачный гость. Будто бы в мгновение ока он родился из лона ночного простора, проскользнув извне, словно тень. Том изумился, отпрянул назад и едва не завопил от беспричинного ужаса, в последний момент всё-таки сдержав крик. «И чего я так испугался этой глупой птицы?» — пришло ему в голову при виде гордого стародавнего ворона, ступающего лапами по подоконнику и шумно оправляющего траур своего оперения. Том принял решение не гнать его обратно, в разбушевавшийся за окном мороз, а приютить в тёплом уютном доме, хотя бы до первых предрассветных лучей. Накрепко заперев оконные ставни и отрезав попытки ночи прокрасться внутрь, парень взглянул на письменный стол, куда с чопорным задором перескочила мрачная птица. Однако стоило ему на миг отвернуться, как чёрного силуэта и след простыл. Взмахи пышных крыльев послышались под потолком, и в ту же секунду ворон, как по мановению волшебного посоха, очутился сидящим поверх висящего на стене бюста Немезиды, который всегда недолюбливал ортодокс Томас Эдисон-старший. Если и было нечто странное в его невероятно быстром перемещении, то Том не придал этому значения. Куда больше его по-прежнему занимала визитка, расположившаяся меж изредка подрагивающими пальцами. Он направился к телефону.    Набрав нужный номер, Том снова погрузился в мечты. Его переполняли довольство и счастливые, хотя и внутренне противоречивые мысли: «Один лишь звонок. Стоит мне сделать этот звонок, и все проблемы решатся. В Догвилле всё станет по-прежнему, его жители переродятся, обретут высокий моральный облик и начнут всё с чистого листа, а я… я стану писателем, — будущее было, как на ладони; во всяком случае, так ему казалось в тот миг, — Великим писателем. Нет-нет, что я в самом деле. Не просто великим… величайшим! Это буду я. Я, я и только я — величайший писатель всех времён и народов… Да, разумеется я. Ведь иначе и быть не может!»    Том в очередной раз ощутил свой излюбленный мираж. И теперь иллюзия казалась ему реальнее и осуществимее, чем когда-либо. Это было самое частое и самое значимое из множества посещающих его видений — он знал его, как свои пять пальцев. Только теперь всё было иначе. Ибо Том отчётливо, как наяву, увидел огромный читальный зал, что был доселе сокрыт в тумане — исполинских размеров амфитеатр, украшенный бесконечными книжными полками, простирающимися до самого потолка. В аудитории было холодно, но почему-то очень приятно; отовсюду доносился древесный запах свежести и небывалых амбиций. Но это было не единственное открытие. Всякий раз, когда прежде Том оказывался в этом месте, он не замечал, как его, застывшего на трибуне не в силах пошевелиться, озарял откуда-то сверху ослепительный луч прожектора — яркий и холодный, как свет далёких звёзд. Изумлённый, парень обратил взгляд вперёд. Тысячи… нет, миллионы вопрошающих глаз вторили ему из мрака. Он не мог разглядеть людей, которым они принадлежали, но всеми фибрами души ощущал, как они вонзают в него пламенные взоры. Это то, что ему было нужно! Признание! Понимание! Фетишизация его работ! Внезапно из зала раздался хлопок. В атмосфере гробовой тишины он бы прозвучал вычурно и неуместно, если бы за ним не последовал следующий. А потом — ещё, ещё и ещё. Необъятная аудитория словно погрузилась в массовый психоз, осыпав Тома беспрецедентными аплодисментами. Но самое главное и самое завораживающее, Том знал, что это было абсолютно заслужено. Ибо он, Томас Эдисон-младший, величайший писатель из всех, что когда-либо жили и будут жить на этой недостойной и бесчестной планете. Он — лучший из всех, гений своего времени! Точнее, пока ещё нет, но ведь он им обязательно станет. Том чувствовал: огромный читальный зал, яркий свет прожекторов и миллионы глаз, взывающих к его мыслям и идеям из тьмы — вот его будущность! Неизбежная будущность…    Но что-то инородное вдруг проникло в непорочный эдем его рукотворного рая. Сперва Том не сообразил, что случилось и откуда в пространстве между ним и залом, переполненным сокрытыми во мраке людьми, появилась эта зияющая монструозная трещина. Парень осмотрелся вокруг. Казалось, весь окружающий его мир начал внезапно трещать по швам, рассыхаться, тлеть и гнить заживо. Даже запах переменился, сделавшись каким-то более едким, жгучим. Постепенно представшая перед глазами картина амфитеатра давала всё больше и больше трещин, из которых сочился последний дым испаряющейся реальности. — Что это такое? — воскликнул наконец Том, обращаясь к людям из зала, — Куда же вы? Я же пророк! Величайший писатель, мать вашу! Конечно, я пока им не стал, но всё ещё впереди! Я снова окажусь на этом месте! Вот увидите, сукины дети! — Никогда! — словно окончательно разбивая искусственно созданную действительность, эхом разнёсся голос, подобного которому будущий писатель ещё никогда не слышал. Невозможно было определить, откуда доносилась эта чудовищная речь, она словно была повсюду — везде и одновременно нигде конкретно. Так или иначе, с уверенностью можно было сказать одно: этот голос не был голосом человека.    Очнувшись от головокружительного видения, Том, сам не понимая причины, бросил на ворона резкий и встревоженный взгляд. Птица по-прежнему сидела на бюсте, лениво оправляя перья крепким клювом. С другой стороны телефонного провода раздался грубый, но почтительный голос: «Слушаю». Однако Том не ответил; по какой-то необъяснимой причине парень не мог оторвать свой бдительный взор от таинственной чёрной птицы, излучавшей в атмосферу нечто вроде зловещей ауры. «Говорите, что хотели, или…» — не дослушав, Том медленно опустил телефонную трубку и уселся в отцовском кресле напротив ворона. По какой-то причине ему захотелось с ним побеседовать. — Как тебя зовут, птица? — начал он, и, получив в ответ лишь презренный взгляд и многозначительное молчание, подумал о целесообразности своих действий, — Ну что я, право, с воронами разговариваю? С другой стороны, оно и неудивительно. Между безумием и гениальностью всегда пролегала тонкая грань, уверен, у всех великих мира сего были свои заморочки. Я ведь тоже в будущем стану великим. — Никогда! — раздался хриплый карк из грязной пасти старого ворона. Его выкрик повеял на Томаса ледяной стужей. Воспоминания о недавнем видении окончательно потускнели, и Том не смог обнаружить, что именно этот карк был тем самым дьявольским тембром, который он услышал в иллюзорном амфитеатре. Парень гневно процедил: — Ты чёртова глупая птица! Ты ничего не знаешь ни о людях, ни обо мне лично! В данный момент я должен не комментировать твоё убожество, а приносить жертву. Это мой единственный выход. Для того, чтобы что-то получить, сперва нужно чем-то поступиться. Только так я смогу достичь необходимых высот, стать тем, кто я есть. Только так я буду счастливым! — Никогда! — жутким карком отзывался ворон. Именно в этот момент Том сильнее всего жалел о своём недавнем решении и уже хотел было сопроводить неблагодарную птицу обратно в заснеженную ночь, где ей (по его мнению) и было место. Однако приблизившись к ворону, Том в ужасе отшатнулся назад, с грохотом упав навзничь, после чего впервые за долгие годы перекрестился. — Как… как такое возможно? — трепетал беспомощный человек перед загадочной силой, ощупывая недоверчивым взглядом медленно приоткрывшийся третий глаз на птичьей голове, — У воронов всегда было два глаза! — Никогда! — словно всё происходящее было невинным розыгрышем, подтрунивал ворон. Это существо, чем бы оно ни было, умело говорить лишь одно слово. Но по какому-то странному стечению обстоятельств слово это всегда звучало уместно и превосходно подходило под ситуацию.     Безобразная птица устремила свой сардонический взор на до смерти перепуганного паренька, и только сейчас Томас Эдисон-младший заметил, что ощущает во рту тот же самый привкус, что ощущал при встрече с оленихой и её мерзким выкидышем. Это был привкус пепла и алюминия. В недавно отворившемся третьем вороньем оке Том увидел ужасающую в своей невероятности картину. Она открывалась ему постепенно, и в скором времени он осознал, что вороний глаз порталом засасывает его внутрь.    Ночь… звуки плача… душераздирающие хлопки выстрелов. Едкий запах дорогого бензина зверски бил в нос. «Неужто это… Догвилль?» — прошептал Том, озираясь вокруг. И правда: очертания городка тотчас же ясно выступили перед ним, словно контуры знакомого лица после долгой разлуки. Однако чужеродные фигуры людей в чёрных гангстерских смокингах и массивных даже для своего вида немецких овчарок, переполнявшие родное местечко, загнали его рассудительность в угол. Том ужаснулся происходящему. Гангстеры были вооружены винтовками, которые они нацеливали на жителей Догвилля, вслед за чем бесчувственные тела последних вяло падали оземь под нестерпимые звуки. Сокрытый под магическим покрывалом видения, парень метался из стороны в сторону и не знал, куда направить свой охваченный трепетом взор. Всё это неприемлемое безобразное действо отчего-то напомнило ему обыкновенную псовую охоту (к тому же очень удачную), и Том никоим образом не мог отделаться от мысли, что звучащие вдалеке предсмертные выкрики детей Веры чем-то напоминают ему стоны и хрипы маленьких оленят, на которых водил его в детстве отец.    Постепенно стрельба затихла. И тогда посреди обезжизненных свежих трупов Том увидел её. Величественная и неукротимая, она победоносной походкой вела за собой толпы курящих сигары гангстеров с дерзкими улыбками на лицах. Томас не мог поверить своим глазам; стало быть, это всего лишь зрительная галлюцинация. «Да, верно! — пронеслось в мыслях, — Собственный разум всего лишь сыграл со мной злую шутку!» Но как… как его глубоко моральное, честное и благородное воображение сумело породить на свет столь гнусное зрелище? Причины он не знал — парень был сломлен, ибо осознать всю абсурдность, ирреальность и несправедливость происходящего было просто не в его силах. Грейс в сопровождении гангстеров ушла далеко вперёд, скрывшись за углом изрешечённого пулями дома Хэнсонов. Том хотел убежать вперёд, догнать эту до сих пор казавшуюся ему невероятной скверную процессию во главе с любовью всей его жизни, однако всё, на что он был способен — это стоять на месте и слушать оглушительный скрежет своих зубов.    «Почему?! Почему Грейс с ними заодно?!» — только и смог выдавить из себя Том, упав на колени рядом с собственным телом. В его глазах отражалось яркое пламя. Это один из гангстеров бросил непотушенную сигару в недавно разлитый по округе бензин.    Через несколько минут Догвилль исчезнет с лица земли…