Трое нищих

Глава 3. Ребёнок.    Долгим был путь от преисподней к свету. И опасная игра, затеянная нищим демоном отчаяния в облике ворона, привела к наилучшему исходу если не для всех жителей Догвилля, то по меньшей мере для двух. Что же касается Томаса, теперь он знал о существовании иной реальности, не являющейся ни иллюзией, ни плодом больного воображения.    Поднявшись из-за стола, парень подумал, с каким удивительным чувством держишь в руках до краёв исписанные чернилами листы бумаги. От них словно тянутся в тёмный мир неосязаемых эйдосов тончайшие нити, незримые и лёгкие, как паутина. К тому же теперь он знал о бесперспективности намеченного прежде пути в мельчайших подробностях. Подумать только… Попытка наглядно продемонстрировать, сколь трудно людям бывает принимать подарки судьбы, ознаменовалась позорным провалом. В окосевшем сознании юноши сгустилась тьма. «Определённо есть город, без которого мир станет лучше, — подумал он, на мгновение подивившись смелости своих рассуждений, — и это Догвилль». Прихватив рукопись и со скрипом отворив дверь, Томас Эдисон-младший вышел навстречу ночи.    «Когда приходят трое нищих, кто-то должен умереть» — таков был эксцентричный заголовок газеты, повествующей о далёком созвездии, что примет свою эмерджентную форму в ночь на 4 сентября 1933 года. И на редкость недооценённым было влияние, которое эта форма оказывала на жизнь людей и иных созданий подлунного мира. Скорбь, боль и отчаяние — хаос, захватывающий робкие души. После встречи с его воплощениями всякий лишится рассудка. По крайней мере, так писалось в газете. Том вспомнил об этом, когда брёл под тёмным бескрайним мерцающим небом, где звёзды сложились в очертания оленя, лиса и ворона. Под ногами, словно иссохшие кости, хрустел серебряный снег. Лёгкий ветерок сквозил через улицу Вязов, холодил щёки Тома и уносил прочь бледные облака пара его дыхания. Дойдя до конюшни, в которой Бен держал свой грузовик, он остановился. И в этот переломный миг звёзды разошлись, а с неба полился кроваво-красный лунный свет. И вместе с ним в Догвилле всё словно бы преобразилось. Казалось, что свету, который до того был таким тусклым и милосердным, в конце концов, надоело скрывать броские недостатки этого городка. Теперь он высвечивал все пороки, огрехи и изъяны домов и людей. И сколько бы не пытался, Том уже не способен был представить себе ягоды, которые должны появиться летом на кустах крыжовника матушки Джинджер. Теперь он видел лишь пламя, полыхающее на месте этих кустов.    Вот, к чему вела его инфернальная длань. К самосуду. К возмездию. К расправе над людьми, продемонстрировавшими самые гнусные выверты психики. Вся эта паства наверняка сейчас обсуждает в молельном доме некорректное поведение Тома. Что ж, ему это только на руку. Отчего-то перед мысленным взором вновь предстала бездна желанных голубых глаз. «Уже совсем скоро, Грейс, — пронеслось в мыслях, — уже совсем скоро». Так беззаветно, ведомый сладостным наваждением, он отворил ворота и вошёл внутрь.    На контрасте едкий запах бензина ударил в ноздри. От его пронзительного амбре Томас опомнился, отогнал на время сверхценные идеи из головы и внимательно осмотрелся. Спички, канистра и сам грузовик — всё необходимое было на месте. Сперва наполнив топливный бак горючим, он положил спички в карман и с канистрой покинул конюшню.    Город казался сплошным залом ожидания, погружённым в морозный сон. Над посеребрёнными снегом двускатными крышами парили на седых крыльях амальгамы невидимой скверны. Казалось, что, протянув руку, можно выжать струйки холодной воды из самого воздуха. Том понимал, что в последний раз взирает на Догвилль в его подлинном омерзительном великолепии, и со всех сторон его окружало почти осязаемое безмолвие.    Он двинулся вперёд, орошая горючим всё на своём пути. Он был спокоен и непреклонен в своих намерениях, не совершая ни одного лишнего движения и размеренно претворяя безумный план в жизнь. Шаг за шагом паренёк с канистрой продвигался по улице Вязов, влеча за собой лоснящийся в лунных бликах шлейф гангренозного топлива, пока перед глазами воскресали и безвозвратно гибли видения его успешного литераторского будущего, что в незапамятные времена приносили ему столько радости и упоения. Лишь на секунду он поколебался, когда приблизился к заброшенной лачуге, где раньше жили сотворённые его больным воображением Оливия и Джун. В конце концов, смертоносная струя бензина окропила и этот памятник прошлого.    Наконец, он подобрался к молельному дому. Внутри и не думали расходиться. Том вылил остатки канистры и направился обратно в конюшню, где его уже ждал грузовик.    Оказавшись на водительском месте, он без промедления завёл машину ключом, который простодушный Бен всегда оставлял в замке зажигания, и, с треском протаранив ворота конюшни, повёл грузовичок к молельному дому. Лишь только Томас вплотную приблизил машину к деревянным воротам, как хлопоты внутри здания стихли, словно все, кто там был, замерли, прислушиваясь к необычному шуму с улицы. Он обратил взгляд на звёздное небо. Так смотрит победитель, который в своём сердце уже решил предать всё хаосу, разрушению и смерти.    Хлопок двери, хруст снега под ногами, чирк зажжённой спички. Секунда, и деревянную текстуру украсили маленькие огненные язычки. Ещё одна, и из вспыхнувшего пожара повалил дым. Всё новые и новые росчерки пламени молниеносно поглощали молельный дом, сливаясь с пугающими дымовыми узорами в омерзительной пляске. Реакция подожжённых не заставила себя долго ждать, и потрескивание искр во мраке смешалось с полчищем криков, оставленных без ответа. В воздухе повис запах горелых волос и обугленной плоти. Весь этот ритуал напоминал проклятый хор горящих заживо мучеников — девственное страдание, ужасающее, но благородное. Не способный оторвать взор от зрелища, которое так сильно его пленило, Том пришёл в себя лишь когда огонь начал подбираться к грузовичку, вслед за чем отогнал машину. Она ещё сыграет свою роль.    В скором времени пламя перекинулось и на другие дома. Словно миазм, оно норовило забрать с собой как можно больше всего живого и упорядоченного. Аккурат в этот миг конструкция молельного дома пошатнулась, и тяжёлые деревянные балки обрушились на землю. Тотчас же на месте открывшегося пространства под огненной эгидой высветились расплывчатые контуры обожжённых фигур. Старики, взрослые, дети — это были горожане, некогда столь дорогие сердцу Томаса жители Догвилля. Некоторые из них ещё были в сознании и беспомощно тянулись к безжалостному инквизитору своими обезображенными телами. В одном из этих лишившихся человеческого облика тлеющих силуэтов Томас распознал нечто, отдалённо напоминавшее Лиз. Соблазнительные изгибы её тела когда-то влекли его своей сладкой мучительной притягательностью. Но было это, казалось, в такие далёкие времена, что он уже позабыл о любых светлых чувствах, коих всецело перекрыло непонимание того, как он мог не замечать порочности этого места прежде. Чуть ближе к нему ползло то, что некогда называлось Чаком. — Томас! Томас! — скулило и выло оно, как собака, — Я тут не причём. Она сама внушила мне, что я для неё что-то значу. Сама виновата, что мне пришлось отнять у неё невинность…    Поражённые жаром связки изуродовали его голос до неузнаваемости. Но перед тем, как существо успело исторгнуть ещё что-то, его тлеющее лицо окончательно поглотило пламя. Том так увлёкся, что почти не заметил ещё одну тварь, подобравшуюся к нему сбоку. — Томас… — прохрипела она. — Что скажешь, отец? Кажется, по части жертвоприношений я тебя превзошёл, — Том сел на корточки и уставился в высушенные огнём глаза. — Тебе… прямая дорога в преисподнюю… мразь! — из пылающего рта в направлении Тома сорвался плевок, однако он так и не долетел до цели и испарился в воздухе.  — Только туда, не иначе. Это место для меня уже как второй дом. Но куда больше меня интересует, в какое место отправится твоя задница, — Речи о том, что жизни после смерти не существует, и быть не могло. — О, моей душе суждено познать райские кущи, о которых твоя жалкая душонка даже помыслить не может. Я спаситель белой расы! Крестоносец, чёрт тебя дери! — Знаешь, что я думаю? Если в облаках и витает какой-то мужик с бородой, то он сволочь, каких ещё поискать. У него стоит на войны, массовые убийства и детишек с раком. И проблемы безнравственного кошмара под названием человечество он решает сыном, прибитым гвоздями к доске. Об этих возвышенных вещах ты думал, когда отстреливал чернокожих из Мандерлея? Или твоё безумие — тоже часть божественного замысла? Что ж, в таком случае всё ещё хуже.    Отец не ответил. Час его пробил, и теперь он мог только кричать от ожогов и болевого шока в томительном ожидании своего предсмертного хрипа. — Вот оно. То, чего я больше всего хотел. Чтобы ты умер именно с такой рожей, — сказал Томас при виде отцовского посмертного лика, отображавшего нечто среднее между унынием и безнадёгой. С облегчением выдохнув, он поднялся на ноги и оглянулся.    Горел дом Хэнсонов. С треском взрывались стаканы, которые мистер Хэнсон тщательно обрабатывал полиролью для сокрытия любых следов своего дешёвого семейного производства. Горела конюшня, в которой Бен держал свой грузовик. Горели нежные веточки на кустах крыжовника. Горел дорогой магазин матушки Джинджер, являвшийся воплощением вычурной безвкусицы всего города. Густые клубы ядовитого дыма поднимались к строго и широко внимающему небу. Внезапно Том поймал себя на том, что снова размышляет об отце. Страданием и безволием был сотворён его духовный мир. Чем больше стремился он к свету, тем сильнее впивался корнями в землю, во мрак, в глубину. Человек может познать свою душу, но не хочет. И правильно делает. Лучше туда не заглядывать…     Он посмотрел вниз, и брови его поползли вверх от изумления. Всё это время, пока совершал поджог, он совсем того не замечая держал в руках свою недавнюю рукопись. Оставаясь невидимой, она словно придавала ему решимости, открывала новые горизонты. Делала то, что было нужно ему сейчас как никогда. Ведь вся его жизнь — одна сплошная история о нравственном падении и воскресении через насилие. Повесть о любви, кровью написанная на снегу.    Отворив дверцу грузовичка, он положил бумаги на заднее сиденье, после чего подобрал ключ с одного из обгорелых трупов и не раздумывая направился в сторону мельницы. Огонь пока не добрался туда, однако это было лишь вопросом времени. — Грейс! Грейс! — выбивая деревянную дверь с ноги, он немного перестарался, и последняя слетела с петель, — Как же я рад, что ты здесь.    Девушка ещё не успела прийти в себя ото сна, а потому не совсем ориентировалась в ситуации. — Мой милый Том, ты вернулся. Я… — но прежде, чем она успела закончить фразу, по комнате пронёсся тяжёлый грохот. Это железный ошейник, слетев с её тонкой шеи, ударился о пол. — Томас, откуда у тебя ключ? Неужто ты вытащил его у Билли, пока тот спал? — Боюсь, в этом не было необходимости, — спокойно ответил Том, покосившись в сторону молельного дома, — Билли больше нет.    Не говоря ни слова, он взял её за руку и вывел на улицу, где к мельнице уже вовсю поступало пламя. — Томас… что здесь произошло? — её взор изумлённо блуждал по просторам усеянных трупами обгорелых руин. Она уже не раз видела подобную картину, однако в тех случаях источником разрушения выступал её отец.  — Поступки, продиктованные чувством справедливости, нередко караются законом. — Неужели… это всё сделал ты? — Нет-нет-нет. Грейс просто отказывалась в это верить. Но вместе с тем нечто из самых глубин сознания, где, надо полагать, и покоится интуиция, убеждало её в обратном. Девушка пристально вгляделась в выражение лица Тома, холодное и отстранённое. Никогда ещё Грейс не видела его таким. — Но как же мораль, гуманизм, милосердие? Как же твои идеалы, которые ты с таким упорством стремился защищать? — Этой ночью мне поневоле пришлось пересмотреть кое-какие взгляды. А ты знаешь, как я ненавижу этим заниматься. В своей жизни я совершил много ошибок, Грейс. И теперь понимаю это. Я предал тебя, хотел воспользоваться твоей беспомощностью, чтобы сдать тебя гангстерам и избежать ответственности. — Том… — Но этой ночью я увидел, как прекрасна стихия очищающего пламени, и на меня снизошло вдохновение. Всё будто бы вселилось в меня и приказало: «Будь нашим голосом!». В результате я написал первую главу своей новой книги — истории маленького городка. Только вот название городка я пока не придумал. — Может, назовёшь его Догвиллем? — Догвиллем? Неужели ты до сих пор сожалеешь? После всего случившегося? — Если ты правда любил этот город, Том, то проявлял свою любовь как-то странно. Лично я видела лишь маленький славный городок на фоне великолепных гор. И множество прекрасных людей, которые великодушно согласились сделать меня частью своей уютной семьи, даже несмотря на моё происхождение. — Назвать Догвилль славным было по меньшей мере оригинально с твоей стороны. Разве изнасилование и эксплуатация — это великодушно? Этот город прогнил. До самого основания. И я нисколько не сожалею, что он исчез. Вопреки всему Догвилль не был идеалом пасторального быта, он никогда не поражал ни довольством, ни трудолюбием. В нём не было ни красоты, ни высокой морали — никакого очарования. В отличие от тебя, Грейс. Признайся, ведь ты с первого взгляда влюбилась в Догвилль. Деревья, горы, простые люди и эта чёртова корица в пирожках с крыжовником — здесь было всё, о чём ты мечтала в своём большом мегаполисе. И тогда ты показала этому городу своё истинное лицо. Вот только люди везде одинаковые — жадные, как звери. А в маленьком городке они ещё и не очень удачливы. Проблема в том, что вся их злоба невидима и запрятана в глубине порочных сердец. В молодости их желания неистовы и скоротечны, а в более зрелом возрасте — не выходят за рамки общества. Однако если ты по доброте душевной дашь им чересчур многое, они никогда не насытятся. — Томас… эти люди делали всё, что в их силах, чтобы остаться людьми. Несмотря на все трудности. — Как скажешь, Грейс. Но достаточно ли их усилий?    Девушка не нашлась, что ответить. Её холодные голубые глаза сверкали огнём, а в голове лихорадочно метались мысли о Томе и его немыслимом преображении. Сейчас она, лишившаяся достоинства и уже потерявшая надежду на спасение, была очарована им как никогда прежде, даже вопреки своим идеалам и ценностям. Том продолжал: — Или ты думаешь, что они были бессильны? Как бы не так. Они были безвольны. Потому что воля сделает любой выбор правильным. — Но как ты смог избежать того, чтобы делать со мной то же, что делали Чак, и Вера, и Бен, и миссис Хэнсон, и Лиз, и все остальные жители Догвилля? — Изначально я и не должен был избегать. Однако судьба распорядилась так, чтобы выдать мне иной путь, поэтому наши с ними направления разошлись. — Направления? — Направления, судьбы, роли, задачи — не важно, всё это об одном. Важно то, что каждый из людей оправдывает своё существование лишь тем, что выполняет предназначенную ему роль. — А кто в таком случае назначает роли, Том? — Воля. — Воля?.. Не понимаю. — Это трудно. Я и сам не до конца разобрался. В каком-то из непреходящих миров я ухватил разумом нечто, что объясняло, как устроено мироздание. К сожалению, в памяти уцелело не всё. Не помню, в каком жизненном цикле и в какой инкарнации это было, но мне открылось прозрение. Прозрение, что человек — это следствие воли, а не причина. Воля — это причина, но представление — следствие. В этом вся сущность материи. Её бытие и есть представление. — Ты хочешь сказать, что всё предопределено? — В вечности, где времени не существует, ничто не растёт, не рождается, не меняется. Смерть создала время, чтобы вырастить то, что потом убьёт. Мы рождаемся заново, но проживаем ту же жизнь, которую много раз проживали. Сколько раз мы уже вели эту беседу? Кто знает. Мы не помним свои жизни, не можем изменить свои жизни. Всё, что мы делаем сейчас или в будущем, повторяется снова, и снова, и снова… бесконечно. И в этом весь ужас и тайна самой жизни. Мы в ловушке. Мы в страшном сне, от которого не проснуться. — Тогда какой вообще смысл просыпаться по утрам? — Убеждаю себя, что я свидетель бытия, но на самом деле просто так запрограммирован. Покончить с собой — кишка тонка. А что ещё сказать о жизни? Приходится собираться вместе, кормить себя сказками, противоречащими всем законам вселенной. Всё, чтобы пережить ещё один день. Что это говорит о твоей реальности, Грейс? — Но как же люди, Томас? — Люди… там, в Аду, я видел финал тысячи жизней. Молодые, старые — они были так уверены в своём существовании. В том, что их сенсорный опыт делает их уникальными личностями с целью и смыслом. Были так уверены в том, что они — не биологические марионетки. Но правду не скрыть. И все всё видят, когда наступает конец. Пелена спадает. И я уверен, что в последний миг жизни, в последнюю долю секунды они увидели, кем они были. Увидели, что сами разыграли всю драму, которая была всего-навсего жалкой смесью высокомерия и безволия. Но с этим можно покончить. Понять, что не стоило так держаться за идеалы. Осознать, что вся твоя жизнь, вся любовь, ненависть, память и боль — всё это одно и то же. Что всё это один сон — сон, который ты видел в запертой комнате. Сон о том, что ты был человеком. Так почему я должен жить прошлым, Грейс? В этом мире проблемы не решаются. Теперь я уже ни о чём не жалею и ничего не желаю знать…    И тут совершенно внезапно, аки гром посреди ясного неба, на Тома после длительного перерыва обрушился порыв небывалой влюблённости. Он вспомнил, как был буквально очарован этим удивительным и сказочным созданием во время их первой встречи. Она могла бы скрыть свою беззащитность, но девушка решила довериться Тому, который попался ей совершенно непреднамеренно, словно бы волею судеб. Грейс была на краю пропасти, и именно он оказался тем человеком, который вернул её на путь истинный. Этот факт возбуждал в нём ощущение власти, которую он ещё никогда не испытывал по отношению к противоположному полу. И все эти чувства находили своё отражение в его тогда ещё нарождающейся любви.    Грейс глубоко вздохнула, как если бы опустила на землю тяжёлый груз, зная, что ей придётся снова его поднять. В своей жизни ей приходилось не единожды сдерживать свои чувства. Однако впервые за долгое время её глаза заблестели. — Тише, дорогая… не нужно плакать, — сказал Том, нежно обняв девушку и прильнув губами к её дрожащему лицу, — теперь всё будет иначе.    Разница между теми людьми, которых Грейс знала дома, и теми, с которыми познакомилась в Догвилле, оказалась чуть менее разительной, чем она ожидала. И Томас помог ей осознать это.    Внезапно до них донёсся шум. Этот шум был не так убедителен и грозен, как той весенней ночью, но достаточно громок, чтобы перекрыть треск быстро выгорающей древесины. Звук повторился, и первой узнала его Грейс: — Это Моисей, — Сказала она сквозь слёзы, быстро преодолев расстояние до собачьего загона по улице, где уже догорали дома. Хотя едва ли теперь можно было назвать это улицей, и тем более улицей Вязов, ведь на горной площадке, где ранее стоял Догвилль, не осталось ни единого дерева, не говоря уже об экзотических вязах. Они подобрались ближе. Подле уцелевшей будки на цепи и вправду лежал Моисей. Это было поразительно. Нет, это было настоящее чудо посреди праздника хаоса и энтропии. — В Джорджтауне уже наверняка заметили зарево. Кто-нибудь точно приедет и найдёт его.    Но стоило Грейс подобраться ближе, как Моисей зарычал. — Неужели он думает, что это я… я убила всех его хозяев? — с какой-то чрезвычайно гнетущей тоской спросила она. — Отнюдь, — возразил Том, — он злится, потому что когда-то давно ты украла у него кость. Но вовсе не из-за убитых хозяев. Стало быть, даже собаки понимают, что всему недостойному рано или поздно приходит конец.    Прошло ещё некоторое количество времени перед тем, как молодая пара собралась окончательно покинуть руины городка, затерянного глубоко в Скалистых горах. И когда все приготовления были закончены, пришла пора отправляться в путь. «Пропади он пропадом — этот сумрачный край с его вымершей долиной, пеплом и проклятым населением!» — думал Том, пока Грейс располагалась на пассажирском сиденье. В его голове лихорадочным вихрем проносились тысячи мыслей и образов из мира смертных, из Ада, из Рая, которого ему никогда не достичь, и из прочих непостижимых миров. Но сейчас всё это казалось ему далёким и ненужным. Ибо сейчас его волновало только одно. Бездна голубых глаз, от которой было так тяжело оторваться: — Ты готова? — Как никогда.    Он вдавил педаль газа в пол, и они умчались прочь, не оглядываясь, скармливая бензин пыхтящему двигателю грузовичка. Том и Грейс расстались с Догвиллем или, наоборот, Догвилль расстался с Томом и Грейс — вопрос спорный. По крайней мере, ясно одно: с одной из множества потенциальных угроз на неблагополучных окраинах Штата Техас было покончено навсегда.    Что случилось потом? В общем-то, ничего примечательного. Они ехали вперёд по дороге, уходящей за горизонт, направляясь куда-нибудь в необозримые пространства, что простирались под куполом ночного небосвода. Грейс рассказывала Тому о своём прошлом, о безрадостном детстве, и о семье, в которую вопреки всему рано или поздно собиралась вернуться с ним. Впрочем, было очевидно, что это «рано или поздно» настанет не сегодня, не завтра и никак не в ближайшие годы. Сам Томас, в свою очередь, тоже не спешил рассказывать любимой о местах за гранью подлунного мира, которые ему довелось посетить. Не того сорта эти впечатления, чтобы можно было вот так просто изложить их всего только за одну ночь. Пусть и такую гротескную.    Звёзды, словно небесные бледные маяки, казались исполненными тайного смысла и направляющей силы, которую они прежде никогда не выказывали. Не то чтобы очертания созвездий изменились, однако их знакомые формы обрели теперь исключительно глубокую значимость, неявную ранее. И межзвёздные линии, и точки мерцающего неба — всё словно сфокусировалось в сторону севера, куда направлялся грузовичок.    А потом они увидели её. Опушку, чьё пленительное предназначение заключалось в том, чтобы привлечь сначала взор, а потом и самого наблюдателя к некой небывалой и восхитительной тайне. Это одинокое место производило впечатление затерянности — но затерянности, заключавшей в себе трепет жизни. Лес вокруг, типично южный, пах сладковатой гнилью, сырыми мшаниками, орхидеями и машинным маслом. Сам воздух здесь был другой — гуще, теплее, насыщеннее. Чувствовалось, как всюду эфиром витает гармония. — Мы думаем об одном и том же? — спросила она. Он оставил её вопрос без ответа. Лишь молча свернул вправо и покатил грузовик по заросшей тропинке, что будто бы вела в затерянную сказочную страну.    Вблизи опушка завораживала куда больше. Словно всё то, что было применимо к ней ранее, стократно усилило свой магический шарм. Том шёл впереди, ведя любимую за руку. Нынче всем своим видом он производил впечатление человека, находящегося в ладах с жизнью, а глаза Грейс, ранее выражавшие безмятежную водную гладь, теперь полыхали фееричным лазурным пламенем. Здесь, среди деревьев, ночь принимала тысячи различных очертаний. На небосводе сияла полная луна во всём своём спокойном блеске. Время от времени с небес срывался невесомыми белыми хлопьями снег. Словно герои какого-то старого пасторального романа, они улеглись на траву. — Знаешь, я тут вспомнил кое-что, — сказал Том. Грейс положила голову ему на плечо, выражая заинтересованность. — Много лет назад, ещё в детстве, я любил сочинять истории про звёзды. Каждую ночь не спал, смотрел из окна своей комнаты и думал, что всё это одна история. Самая старая. — Какая? — Свет против тьмы. Грейс улыбнулась: — Тут, конечно, не Аляска, но, похоже, передел территории пока в пользу тьмы.    Поневоле Томас пропустил её колкость мимо ушей. Ведь за считанные секунды он мысленно успел отдалился от голубой планеты на несколько миллиардов световых лет. И, глядя на усыпанный мерцающими искорками небосвод, он почему-то и думать забыл о древних богах и прочих неописуемых тварях, следящих за смертными из закутков космических пределов. Атмосфера лёгкой непринуждённости всё сильнее и сильнее переносила его в далёкое детство, когда он не задумывался ни о безумии своего отца, ни о выше упомянутых ночных ужасах, выходцах с тёмной стороны вселенной. И мысли его, прямо как в те юные годы, тонкими струнами возносились к отрешённому целомудрию звёздных высей. Гладкая поверхность озера блестела, а вода, белоснежная в отблесках звёздных тел, дремала под сонным небом. И в этот миг Том ощутил с проникновенной остротой, что впереди его ждут небывалые творческие открытия, дело для ума и для рук, и целый мир, который нужно покорить. — А вообще, ты всё неправильно поняла…. — обратился он к возлюбленной, — Я про звёзды. — Почему? — Когда-то была только тьма... А теперь свет побеждает.