«Пожиратели Феникса»

Мир сузился до точек соприкосновения. Губы Иллуми — не просто прикосновение, а жгучий след, который он оставлял на её шее, медленно, с особым наслаждением продвигаясь к ключице. Каждое движение его рта заставляло нервные окончания вспыхивать фейерверками, разливавшимися по телу томной волной. Мужские разгорячённые пальцы впивались в её бедра уже не как стальные тиски, а с хищной, почти болезненной силой, утверждая власть, которую она именно в этот миг готова была отдать ему добровольно. Его голос, низкий, с бархатной и до одури соблазнительной хрипотцой, шептал что-то прямо в женское ухо. Все слова теряли смысл, превращаясь в вибрацию, которая резонировала где-то глубоко внутри, пробуждая древние, дремлющие в её теле струны. Каждый слог был обжигающим нектаром, растекавшимся по венам жидким огнем, выжигающим в черноволосой голове все мысли, кроме одной — Он. Боги, сейчас в её мыслях был только Он. Иллуми. Его имя стало ритмом, под который билось её сердце. Его тело, твёрдое и неумолимое, прижимало девушку к ледяной каменной стене, и этот контраст — обжигающая плоть и холод камня — сводил с ума, рождал головокружительную слабость в коленях. Она отвечала на его поцелуй не просто с жаждой, а с яростным, почти отчаянным голодом, впиваясь пальцами в его черные, как смоль, волосы, чувствуя, как её собственное тело предательски размягчается, становится податливым и тонет в этом густом, опьяняющем угаре. Его ладонь, широкая и горячая, скользнула с женского бедра на живот, и каждый нерв взорвался сигналом тревоги и наслаждения. Всё внутри сжалось в тугой, сладкий узел, замерло в мучительном, невыносимом ожидании. Воздух для неё перестал существовать. Осталось лишь пекло кожи, влажность дыхания, вкус его губ и всепоглощающее предвкушение того, что вот-вот... Рен резко села на кровати, прерывисто дыша. Сердце колотилось где-то в висках, отдаваясь глухим стуком в ушах. В её груди пылал костёр, на коже выступали капельки пота, холодные как утренняя роса. Комната ещё была погружена в предрассветный мрак, густой и безмолвный. Лишь за окном чудился призрачный шепот тумана, обнимавшего Утёс. Сон. Всего лишь грёбаный сон. «Ого-го! Кажется, наша девочка повзрослела, — пронесся в голове насмешливый голос Каэла. — И судя по всему, твой женишок оставил в твоём подсознании неизгладимый след. Я бы даже сказал, весьма... выразительный.» «Заткнись! — мысленно выдохнула Рен, с силой проводя ладонью по влажному лбу. — Это не я. Это... эхо. Всего лишь эхо.» Девушка шумно и глубоко вздохнула, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Такие сны, яркие и постыдные, посещали её в последний раз четыре года назад, после нанесения огромной тотемной татуировки на левое бедро — сложного переплетения звериных ипостасей и рунических столпов. Так работал их Нен, просачиваясь сквозь Печати — вместе с силой и знанием предков в её сознание проникали и их самые сокровенные, самые пылающие воспоминания. Чужие страсти, чужие желания, чужие ночи. Потом сны утихали, оставляя после себя лишь фоновый гул голосов, ставший неотъемлемым саундтреком её существования. Гул, который должен был смолкнуть после ритуала Отречения... после их первой брачной ночи. Мысль об этом вызвала странное, двойственное чувство. С одной стороны девушка хотела желанное избавление от вечного хора в голове. С другой её настигала пугающая, оглушительная тишина. Они стали частью её, эти самые призрачные собеседники. И теперь ей предстояло променять их на... на что? На ледяные расчёты Иллуми Золдика? На его бездонные, пустые глаза? На его... высокомерную и вечно всем недовольную мину? Она снова рухнула на подушки, раскинула руки по сторонам, уставившись в потолок, где в темноте чудились очертания древних фресок. Они были так похожи. Она чувствовала это каждой фиброй своей души. Оба — идеально отточенное оружие. Но если она была клинком, служащим воле клана, то он... он был тем, кто держал рукоять. Самодержец. В его семье, она знала, царил беспрекословный патриархат, и её место в этой жёсткой иерархии виделось ей пока смутным, но неизменно подчинённым. Как сражаться с ним, будучи его женой? Возможно ли это вообще? Сон не давал покоя, оставляя на коже липкий след, а в душе — смутное беспокойство. Оставшиеся до рассвета часы она провела в бесплодных метаниях призрачного будущего, а с первыми бледными лучами солнца, едва пробивавшимися сквозь вечный туман Утёса, стремительно направилась к Орону. Наследница застала его в лечебных покоях, где он, склонившись над столом, с невероятной точностью формировал из высушенных трав и минералов сложные узоры — основу для новых оберегов. Запах полыни, ладана и чего-то ещё, металлического и острого, витал в воздухе. Не дав ему вымолвить и слова, Рен обрушила на старика шквал сдавленного гнева и отчаяния: — Вы вообще думали о наследии, дедушка?! Вы думали, что меня просто заберут, как вещь, в чужой дом? Кто займёт моё место? Рене? Вы же сами говорили, что она слишком упряма и своевольна, чтобы нести бремя целины. Кофуку? Она слишком легкомысленна! А Майа и Гея... — её голос, до этого звонкий и твёрдый, вдруг дрогнул, выдав всю глубину страха, — Они даже не готовы встать на путь охотника, не готовы пройти по Кровавой Тропе! Умоляю, скажите, что у вас есть план! Хотя бы намёк! Голос сорвался на сиплый вскрик. Собственное воспоминание хлестнуло её по нервам с новой, ослепляющей силой. Восемнадцать лет. Босые, истерзанные ноги на раскалённом, остром как лезвие хребте Кровавой Тропы. Четыре дня и четыре ночи абсолютного одиночества, голода, жажды и боли. Схватки с уродливыми тварями, прорвавшимися из Бездны, чьи когти и клыки рвали плоть с такой лёгкостью, как бы наточенный клинок резал пергамент. Горячий камень, режущий нежные девичьи ступни в кровавое месиво. Влажный, солёный воздух, пахнущий медью, потом и смертью. Она прошла. Вернулась на исходе четвертых суток, истекающая кровью, с пустым взглядом, но — живая. И этот ритуал навсегда утвердил её как наследницу клана. Тот, кто прошёл Тропу, получал неоспоримое право занять место Архивариуса. Тот, кто не возвращался... о нём попросту стирали память, вычёркивали из свитков, как будто его никогда не существовало. Такова была цена власти. И ни один истинный член клана не умирал в своей постели, тихо и мирно, как мечталось бы любому живому существу. Нет. Только в муках. Только с оружием в руках. Только в бою. Орон медленно отложил пучок засохших листьев. Его старческие, покрытые паутиной морщин и серебряных рун пальцы сомкнулись на краю стола. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было обычной суровости старейшины — лишь бесконечная, усталая мудрость и тихая боль. — Ты наша гордость, Рен, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово отозвалось эхом в каменных стенах. — И ты вернёшься домой. С ним или без него. Он тяжело вздохнул, и его грузные плечи слегка ссутулились. В привычно собранной, стальной осанке старца читалась не столько простая многолетняя усталость, сколько тяжёлый вес принятых им за всю свою долгую жизнь неоспариваемых никем решений. — Будет невыносимо тяжело. Но... ты же всегда придумывала выход, верно, Рен? Даже на Тропе. Ты найдёшь его и сейчас. Рен уверенно смотрела на него, и яростный гнев понемногу уступал место горькому, щемящему разочарованию. В нём. В клане. В этой слепой вере в её силы, которая сейчас казалась не поддержкой, а предательством. Они отправляли её в логово льва лишь с напутствием «разберись сама». Без плана. Без страховки. Хорошо. Что ж, так тому и быть. Она молча, без кивка, развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. Разочарование пылало в ней раскалённым шаром, сжигая всё на своём пути. Если дом так легко с ней расстаётся, если её считают всего лишь разменной монетой... значит, ей и правда пора уходить. Гулкие её шаги по холодным каменным коридорам были твёрдыми, быстрыми, почти бешеными. Она не думала и не строила хитроумных стратегий. Сейчас ею двигали остатки ночного жара, смешанные с холодной яростью от утреннего разговора. Невероятное сочетание чувств. Убийственное. Таката быстро дошла до гостевых покоев, где остановились Золдики. Двое стражей у нужной массивной дубовой двери, увидев её лицо, лишь молча отступили в тень, не решаясь преградить путь наследнице. Рен с силой распахнула тяжёлую дверь без стука и вошла внутрь, как буря, врывающаяся в затишье. Иллуми стоял спиной у стола, склонившись над разложенной картой. Сегодня он был одет в простые чёрные одежды, облегавшие его стройную, мускулистую фигуру. Его чёрные волосы были как всегда безупречно гладкими. Он лениво обернулся на звук, каждое его движение было плавным и лишённым всякой суеты. Его лицо, предсказуемо, — прекрасная, бесстрастная маска — не выразило ни удивления, ни раздражения. Лишь лёгкий, почти незаметный вопрос в чуть приподнятой брови. Она остановилась посреди комнаты, её грудь высоко вздымалась от быстрой ходьбы и нахлынувших чувств. Глаза, золотисто-медовые и обычно холодные, теперь пылали тлеющим огнём. Утренний свет, пробивавшийся сквозь узкое окно, выхватывал из полумрака её разгорячённое лицо и его — бесстрастное и совершенное. — Очень хорошо, — хрипло выдохнула она, чеканя каждый слог, насыщая их сталью и скрытой угрозой, — Хорошо, что ты выбрал именно меня. Ил-лу-ми. Девушка протянула его имя нарочисто медленно, по слогам, с ноткой особого яда. В воздухе повисло напряжение, густое, звенящее, обещающее не примирение, но новую, ещё более яростную битву.