Нота к ноте.

      Коридоры музыкального колледжа искусств имени Ли были его личным подиумом, и Хван Хёнджин это знал. Он скользил по глянцевым полам, словно сошедший с обложки глянцевого журнала, в идеально сидящем пиджаке от Шанель, с матовым финишем на лице и волосами, окрашенными в цвет розового кварца. Его смех, звонкий и заразительный, парил в воздухе, обрамленный щебетанием маленькой свиты, ловившей каждое его слово. Он был здешним солнцем, и он наслаждался каждым лучом своего сияния.       Именно поэтому, когда распахнулась тяжелая дверь главного входа, впустив внутрь порыв прохладного осеннего ветра и одинокую фигуру в черном, Хёнджин непроизвольно замедлил шаг.       Новичок. Здесь все друг друга знали, а этот — нет.       И какой новичок. Никакого робкого взгляда, никакой неуверенной сутулости. Парень, а это был явно парень, несмотря на хрупкость силуэта, стоял прямо, его плечо оттягивал черный чехол от гитары. Весь его облик был монохромным вызовом: черные волосы, падавшие на нахмуренный лоб, черная футболка, черные штаны и, что заставило внутреннего эстета Хёнджина содрогнуться, классический черный костюм Adidas. Чистый, без изысков. Полный ужас.       Но не это привлекло внимание Хёнджина. Привлекли глаза. Узкие, темные, они скользнули по блестящей толпе, по его розовым волосам, по его идеальному пиджаку, и в них не было ни капли интереса, лишь густая, почти осязаемая презрительная скука.       Это было ново. Это было как вызов..?       Инстинкт модницы и заводилы заставил Хёнджина сделать шаг навстречу. Его свита замерла, чувствуя исходящую от новичка холодную волну.       — Привет, — голос Хёнджина прозвучал сладко и мелодично, как и подобает будущей звезде эстрады. — Потерялся? Ищешь отделение музыкального анти-глэма? Кажется, его здесь нет.       Он улыбнулся во всю ширь, сверкнув безупречными зубами. Парень в черном медленно перевел на него свой взгляд. Казалось, ему потребовалось усилие, чтобы просто сфокусироваться на говорящем.       — Я там, где мне нужно, — его голос был низким, немного хриплым, без единой ноты приветливости. Он поправил ремень гитары на плече. — Проблема?       — О, нет, конечно! — Хёнджин сделал еще шаг, сократив дистанцию, изучая каждую деталь. Качество кроссовок — неплохо, но дизайн убийственно скучен. — Просто мы тут все немного… следим за собой. Может, нужен совет, где подстричься? Или купить что-то посовременнее?       Глаза новичка сузились еще больше. В них вспыхнул огонек, но не смущения, а раздражения.       — Спасибо, — он произнес это слово так, будто оно было отравлено. — Но я пришел музыку играть, а не наряжаться для парада уродов. Дорогу ты, как я понимаю, мне не подскажешь.       Он не стал ждать ответа, просто двинулся вперед, заставив Хёнджина инстинктивно отпрянуть, чтобы тот не задел его плечом. Толпа расступилась перед ним, как красное море перед пророком, пораженная такой неслыханной грубостью.       Хёнджин застыл на месте, глядя всему уходящей спине в черном костюме. Щеки горели. Его игнорировали. Его стиль, его обаяние, его статус — все было обесценено одним взглядом и парой колких фраз.       В горле встал комок обиды, но следом, горячей и едкой волной, поднялось другое чувство — азарт.       Уголки его губ дрогнули, складываясь в новую улыбку — не открытую и солнечную, а узкую, заинтересованную.       — Сынмин, да? — бросил он вдогонку, прочитав имя на листке зачисления, который мельком видел в деканате. — Я запомнил.       Черная фигура даже не обернулась, лишь слегка подняла руку в небрежном, прощальном жесте.       Отлично. Просто отлично. Хёнджин обернулся к своей ошеломленной свите.       — Кажется, в нашем идеальном музыкальном мире завелась интересная диссонансная нота, — произнес он сладко, но в глазах плясали стальные искорки. — Будет весело ее… заглушить. Или переучить.       Он еще раз бросил взгляд в пустой теперь коридор, где растворился Сынмин. Игра была объявлена.

***

      Музыкальная аудитория номер три. Именно здесь, среди расстроенных роялей и пюпитров с зазубренными краями, проводили свои репетиции вокальные ансамбли. И конечно, здесь был Хёнджин. Он разбирал новую аранжировку для джазового квартета, его пальцы легко бегали по клавишам, но мысли были далеко.       Дверь со скрипом открылась, и в аудиторию вошел он. Сынмин. Все так же в своем черном костюме, с гитарой за спиной. Он бросил беглый взгляд на Хёнджина, и на его лице мелькнуло что-то вроде «опять ты», прежде чем он направился к дальнему углу, где стояли запасные стулья и держатели для нот.       Хёнджин не смог удержаться. Он закончил играть и, не вставая с табурета, сладко прокомментировал:       — Что, в гардеробе не нашлось ничего… посветлее? Или у тебя на все случаи жизни один костюм? Похоронный.       Сынмин, расстегивая чехол, даже не повернулся.       — У меня на все случаи жизни одна голова. И она не забита всяким гламурным мусором. В отличие от некоторых.       Его голос был ровным, беззлобным, что раздражало еще сильнее. Он вытащил гитару — не новенький лакшированный инструмент, а старую, на корпусе которой были царапины и сколы. Это была гитара, которая работала, а не позировала.       — О, винтаж, — не унимался Хёнджин, подходя ближе. — Это ты из гаража дедушки достал? Или на помойке нашел? Очень… аутентично.       Сынмин наконец поднял на него глаза. В них не было гнева, лишь холодное, безразличное презрение.       — Она звучит. А твой пиджак только шуршит. Есть разница.       Он подключил шнур к усилителю, щелкнул тумблером и, не говоря больше ни слова, провел медиатором по струнам. Звук был не просто громким. Он был грубым, резким, наполненным дисторшном и какой-то неистовой, сдерживаемой яростью. Это не была мелодия, это был шквал, который заставил вибрировать стекла в аудитории и перекрыл все, что мог бы сказать Хёнджин.       Хван замер с открытым ртом. Он ожидал чего угодно — робких аккордов, простых гамм, но не этого взрыва. Это была музыка, которая не просила одобрения. Она заявляла о себе. И она была… чертовски хороша.       Когда последний звук затих, в аудитории повисла звенящая тишина. Сынмин выключил усилитель, его пальцы все еще лежали на струнах.       — Будешь еще остроумничать насчет моего гардероба? — спросил он, глядя на побелевшего Хёнджина.       В горле у Хёнджина стоял ком. Обида, злость и… неподдельный, профессиональный интерес. Этот парень, этот грубый, неотесанный чудак в костюме Addidas, играл так, будто выжимал из инструмента собственную душу.       — Это что, твоя собственная композиция? — на удивление себе, Хёнджин спросил это без ехидства. Его тон был серьезным.       Сынмин на мгновение застыл, словно удивленный вопросом. Он кивнул, всего один раз.       — Проблема?       — Нет, — Хёнджин медленно выдохнул. Его розовые волосы казались теперь нелепым пятном в этой суровой монохромной реальности, которую только что создал Сынмин. — Просто… не ожидал.       В этот момент дверь открылась, и в аудиторию влетела одна из сокурсниц Хёнджина.       — Хёнджин~а, ты здесь! Мы репетируем номер для фестиваля, нам нужен твой вокал! — она схватила его за рукав, а потом заметила Сынмина. — О, а ты новенький? Ты гитарист? Может, присоединишься?       Сынмин взглянул на нее, потом на Хёнджина. В его глазах снова вспыхнула та самая отстраненная скука.       — В групповых активностях не участвую. — Он снова начал упаковывать гитару.       — Но фестиваль… — начала девушка.       — Я не для городских мероприятий, — отрезал он, закидывая чехол на плечо. — Я для музыки.       И он вышел, оставив их в тишине.       Хёнджин смотрел ему вслед, сжимая в руках ноты. Его первоначальное желание «заглушить» эту диссонансную ноту куда-то испарилось. Теперь он горел другим желанием — понять. Понять, что за буря прячется под этой черной, безразличной оболочкой. И как заставить эту бурю звучать в унисон с ним.       «Ты для музыки, да? — подумал Хёнджин, и на его лице появилась новая, решительная улыбка. — Посмотрим. Я ведь тоже для музыки. Просто наша музыка… пока что в разных тональностях».

***

      Столовая колледжа была местом, где царила своя иерархия. Около больших окон, залитых солнцем, располагалась «богемная» тусовка во главе с Хёнджином. Сегодня на нем был нежно-голубой кашемировый джемпер и белые брюки с идеальными стрелками. Он пил латте с ванильным сиропом, изредка бросая взгляды через всю столовую.       Там, в самом углу, у стены с афишами прошедших концертов, сидел Сынмин. Один. Перед ним стоял термос с чаем и лежала неразобранная булка. И что самое главное — на нем не было того самого черного костюма. Сегодня он был в простых, слегка потертых на коленях черных джинсах и темно-сером худи с капюшоном, на груди которого было выцветшее лого какого-то неизвестного бренда. Выглядел он еще более замкнутым и, если возможно, еще более хмурым.       Хёнджин наблюдал за ним уже несколько дней. После случая в аудитории его не оставляла мысль о той raw энергии, что исходила от Сынмина и его гитары. Желание уколоть сменилось навязчивым любопытством. Этот парень был как сложный музыкальный пассаж, который никак не удавалось разобрать.       С глубоким, театральным вздохом Хёнджин поднялся и, к ужасу своей свиты, направился через всю столовую к одинокому столу.       — Место свободно? — спросил он, уже присаживаясь на стул напротив, не дожидаясь ответа.       Ким медленно поднял на него взгляд. Его глаза были уставшими.       — А если бы было занято?       — Но оно свободно, — парировал Хёнджин, ставя свой латте на стол. — Вижу, ты сменил образ. Худи… Это твоя версия казуальной пятницы? Или просто постирал тот самый костюм?       Вместо язвительности в его тоне теперь слышалось простое любопытство. Сынмин на секунду смотрел на него, словно пытаясь понять, в чем подвох.       — На улице плюс десять. В костюме уже холодновато, — буркнул он и отхлебнул чай из термоса.       Прогресс. Это был не укол, а констатация факта. Хёнджин почувствовал странное удовлетворение.       — Слушай, насчет той композиции, — начал он, вертя стаканчик в руках. — У нее есть название?       Сынмин отложил термос.       — Зачем тебе?       — Потому что это было… мощно. Грубо, неотесано, но чертовски эмоционально. — Хёнджин говорил искренне, с позиции музыканта, а не модника. — В этом есть потенциал. Особенно, если добавить аранжировку, может, немного…       — Не надо, — резко оборвал его Сынмин. — Не надо ничего «добавлять». Не надо полировать и делать красивым. Оно и так нормально.       — «Нормально» — это скучно, — парировал Хёнджин. — Музыка должна вызывать эмоции. А твоя… она вызывает. Жжет, как спирт на ране.       Сынмин снова уставился на него, и в этот раз в его глазах промелькнуло нечто кроме раздражения — удивление. Он явно не ожидал такого анализа.       — Тебе не понравилось.       — Мне не понравилось, как ты меня оглушил. Но сама музыка… — Хёнджин замолкает, подбирая слова. — Она настоящая. В отличие от половины того, что тут играют.       Наступила пауза. Сынмин отодвинул свою нетронутую булку.       — «Скрежет», — тихо сказал он.       — Что?       — Название. «Скрежет».       Хёнджин кивнул, на его лице появилась легкая, без привычной слащавости, улыбка.       — Подходит.       Он посмотрел на Сынмина, на его сгорбленные плечи под мягким худи, на упрямый подбородок. Этот парень был словно живой аккорд минорной септим — напряженный, неразрешенный и бесконечно интересный.       — Ладно, — Хван поднялся. — Не буду мешать твоему… одиночеству. Но имей в виду, я еще не сдался. Однажды я заставлю тебя сыграть дуэтом со мной. С аккомпанементом на рояле, а не только на твоей гитаре.       Сынмин фыркнул, но это был почти что смех.       — Мечтай.       Хёнджин уже отошел на пару шагов, но обернулся.       — Кстати, серый цвет тебе идет. Выглядишь менее похожим на сотрудника похоронного бюро.       На этот раз Сынмин не ответил ничего, просто покачал головой, но уголок его рта дрогнул. Всего на миллиметр.       Вернувшись к своему столу, Хёнджин поймал полные недоумения взгляды друзей.       — Что? — спросил он, отпивая латте. — Я изучаю новое музыкальное направление. Очень… интересное. И Хёнджин твердо намерен был научиться его читать.

***

      Прошла неделя. Хёнджин продолжал свои попытки «изучить феномен» Сынмина с настойчивостью, достойной лучшего применения. Он появлялся в тех же столовых, бродил по коридорам в надежде на встречу и даже как-то раз «случайно» оказался в библиотеке, когда там сидел Сынмин, погруженный в книгу по музыкальной теории.       Сегодня Сынмин был в толстом темно-синем свитере с высоким воротником, из-под которого виднелся белый подворот футболки. Свитер был явно не новой вещью, немного растянут на плечах. В сочетании с черными джинсами он выглядел… уютно. Что было странным контрастом с его вечно насупленным выражением лица.       Хёнджин, в своем струящемся шелковом жакете, подошел к его столу и, не говоря ни слова, положил перед ним два бумажных стаканчика.       — Капучино. И латте. Не знаю, что ты пьешь, — заявил он, усаживаясь напротив.       Сынмин медленно поднял глаза от конспекта, перевел взгляд на стаканчики, потом на Хёнджина.       — Я не просил.       — Это не взятка, это акт моей доброй воли, — парировал Хёнджин. — Чтобы ты перестал хмуриться, как будто у тебя на душе вечная гроза.       — Мне нравится моя гроза, — пробурчал Сынмин, но все же потянулся к латте. Он сделал небольшой глоток и чуть заметно кивнул. — Спасибо.       Хёнджин почувствовал странный прилив гордости, будто приручил дикого зверя. Ну, или хотя бы получил от него нейтральную реакцию вместо враждебной.       — Итак, «Скрежет», — начал он, как будто они были в середине разговора. — Он о чем?       Сынмин замер с поднятым стаканчиком.       — О чем музыка обычно бывает? О звуке.       — Не будь занудой. Музыка — это эмоции. Грусть, радость, ярость… — Хёнджин посмотрел на него пристально. — В твоей пьесе много ярости. И… одиночества.       Сынмин отставил кофе. Он смотрел в окно, где с серого неба падали первые редкие снежинки.       — Она о том, когда все вокруг — один сплошной фальшивый, прилизанный звук. А у тебя внутри — только скрежет, который никто не хочет слышать. Потому что он некрасивый.       Хёнджин слушал, не перебивая. Впервые он видел Сынмина не просто грубым парнем, а человеком с четкой, хоть и мрачной, философией.       — А если кто-то захочет услышать? — тихо спросил он. Сынмин фыркнул.       — Ты? Ты хочешь его отполировать, сделать милым и удобным для своего глянцевого мирка.       — А ты не пробовал? — внезапно оживился Хёнджин. — Не пробовал сыграть что-то… не скрежещущее? Просто чтобы посмотреть, что получится?       — Зачем?       — Ради эксперимента! — Хёнджин почти вскочил с места. Его глаза горели азартом. — Смотри. Маленький вызов. Ты играешь мне что-то простое. Акустику. Без дисторшна. А я подсяду за рояль и попробую подыграть. Не аранжировать, не переделывать. Просто… откликнуться.       Сынмин смотрел на него с нескрываемым скепсисом.       — Это самая дурацкая идея, что я слышал.       — Я знаю! — улыбнулся Хёнджин. — Поэтому это может сработать. Или ты боишься, что твоя музыка не выдержит соседства с чем-то красивым?       Это был низкий удар, и Хёнджин это понимал. Но это сработало. Глаза Сынмина сузились, в них вспыхнул знакомый огонек вызова.       — Ладно. Но только чтобы ты отстал. Играть будем в шестой репетиционной. После пар. И если ты хоть раз скажешь: «давай сделаем здесь симпатичный арпеджио», я гитарным грифом дам тебе по голове.       Хёнджин воздел руки в знак сдачи.       — Обещаю, все арпеджио оставлю при себе.

***

      Вечером в пустой аудитории пахло пылью и старым деревом. Сынмин сидел на стуле, акустическая гитара на коленях. Он был все в том же синем свитере, и в мягком свете лампы он казался менее острым, более мягким. Хёнджин устроился за старым, слегка расстроенным роялем.       — Ну? — подал голос Хёнджин. — Показывай свой «не-скрежет».       Сынмин вздохнул, словно соглашаясь на что-то крайне неразумное, и провел пальцами по струнам. Звук был чистым, глубоким, без единой примеси грязи. Он заиграл простую, меланхоличную последовательность аккордов. Это была все та же грусть, что и в «Скрежете», но облаченная не в броню из агрессии, а в тонкую, почти прозрачную ткань тоски.       Хёнджин слушал несколько тактов, закрыв глаза. Потом его пальцы мягко легли на клавиши. Он не пытался перекрыть гитару, не пытался вести мелодию. Он добавил тихий, размытый аккомпанемент, длинные, гулкие басы, которые создавали атмосферу, фон, на котором грусть Сынмина звучала еще острее.       Это было не столкновением. Это был разговор.       Сынмин играл, и его пальцы, обычно сжимавшие медиатор с силой, теперь перебирали струны почти нежно. Он украдкой взглянул на Хёнджина, который был сосредоточен на клавишах, его идеально уложенные розовые волосы сейчас слегка растрепались, а на лице не было и тени наигранности или кокетства. Он был просто музыкантом.       Когда последний аккорд гитары растворился в тишине, Хёнджин мягко заглушил звук рояля.       Минуту царила тишина. Никто не хмурился, никто не язвил.       — Ну что? — наконец нарушил молчание Хёнджин. — Сказать, где можно было бы добавить арпеджио?       Сынмин медленно покачал головой, все еще глядя на гитару.       — Было… нормально, — он произнес это слово без привычной колкости.       Хёнджин улыбнулся, на этот раз по-настоящему, без притворства.       — Вот видишь. А я бы добавил тут немного хоральных аккордов. Но это уже детали.       Сынмин поднял на него взгляд, и в его глазах было что-то новое — не презрение, а сложная смесь недоумения и уважения.       — Ты… слышишь. Не то, что играют, а то, что за этим.       — Я же не только для красоты тут учусь, — парировал Хёнджин, вставая. — Ладно, я должен идти накладывать свои маски для лица. Но… это было неплохо. Для эксперимента.       Он уже был у двери, когда Сынмин тихо сказал ему вслед:       — Эспрессо. В следующий раз, если будешь брать… я пью эспрессо.       Хёнджин обернулся, и его лицо озарила победоносная, сияющая улыбка.       — Значит, будет следующий раз? — и, не дожидаясь ответа, он вышел, оставив Сынмина одного в аудитории с его гитарой и зарождающимся чувством, что, возможно, не все «глянцевые» люди абсолютно невыносимы.

***

      Атмосфера в малом зале была напряженной, несмотря на его камерность. Сегодняшний концерт был не просто творческим вечером, а промежуточным экзаменом по специальности. Преподаватели сидели в первом ряду с серьезными лицами, оценивая каждую ноту. Публика — сокурсники — волновались не меньше выступающих.       Хёнджин уже отыграл свой номер — безупречно сложную джазовую композицию на рояле, сопровождаемую мягким вокалом. Он получил вежливые аплодисменты и кивки одобрения от комиссии. Сейчас он сидел в глубине зала, в своем безупречном бархатном пиджаке, и с нетерпением ждал. Ждал его.       Сынмин значился в списке последним. Когда ведущий объявил его имя, по залу прошел легкий шепоток. Все знали этого угрюмого парня в простой одежде, который всегда держался особняком.       Он вышел на сцену без лишней суеты. На нем было просторное оливковое худи из плотного хлопка и черные широкие джинсы, которые скрывали кроссовки. Никакого сценического костюма, никакого пафоса. Он отрегулировал высоту стула, поставил перед собой микрофон и взял в руки акустическую гитару. Его взгляд скользнул по залу, на секунду задержавшись на Хёнджине, и снова стал отрешенным.       Зал затих. Все ждали очередной порции мрачного индастриала или пронзительного инструментала.       Но Сынмин начал с тихого, почти интимного перебора струн. Мелодия была пронзительно простой, меланхоличной, но в ней была какая-то хрупкая надежда. Он наклонился к микрофону, и зал замер, когда он запел.       Его голос… это было нечто совершенно неожиданное. Не хриплый рык, который можно было предположить, глядя на его суровое выражение лица, а чистый, высокий и невероятно эмоциональный баритон. В нем была ломкая, почти болезненная искренность. Он пел о чем-то своем — о холодных комнатах, о стенах, которые возводишь сам, о тишине, которая громче любого крика.       Хёнджин сидел, не дыша. Он видел не просто исполнение. Он видел исповедь. Каждое слово, каждая нота были обнажены. Сынмин не пытался понравиться, не пытался казаться крутым или глубоким. Он просто выворачивал наружу свою душу, и это было сильнее любой технически безупречной композиции.       В припеве голос Сынмина набрал силу, в нем появилась та самая, знакомая Хёнджину по «Скрежету», сырая мощь, но теперь она была облечена не в гнев, а в отчаянную, пронзительную боль. Он пел с закрытыми глазами, его пальцы уверенно блуждали по грифу, и вся его обычно сгорбленная поза выпрямилась, наполненная музыкой.       В этот момент он был не угрюмым новичком в толстовке. Он был художником, пишущим свою боль самыми яркими красками.       Когда последняя нота гитары отзвучала, а его голос растворился в тишине, наступила пауза. Аплодисментов не было. Сначала зал, ошеломленный, просто молчал, переваривая услышанное. Даже преподаватели смотрели на Сынмина с новым, заинтересованным выражением лиц.       А потом аплодисменты все же грянули — не такие громкие, как для Хёнджина, но гораздо более весомые, искренние. Кто-то даже свистнул.       Сынмин быстро кивнул, его щеки слегка порозовели, и он так же быстро покинул сцену, словно стесняясь вызванной им реакции.       Хёнджин вскочил с места и ринулся за кулисы. Он нашел Сынмина в полутемном коридоре, прислонившимся к стене. Тот пил воду из бутылки, и его рука слегка дрожала.       — Сынмин… — начал Хёнджин, запыхавшись.       Тот поднял на него взгляд. В его глазах не было привычной стены. Была усталость и облегчение, как после долгой, трудной работы.       — Что? Будешь критиковать мой вокал? Говорить, что не хватало вокальных завитушек?       Хёнджин покачал головой. Все его обычные насмешки и подколы куда-то испарились.       — Нет, — его голос был тихим и серьезным. — Я… я даже не знаю, что сказать. Это было… самое честное, что я слышал за все время учебы здесь.       Сынмин смотрел на него, словно ища насмешку, но не найдя ее, отведя взгляд.       — Просто выложился на полную. Как на экзамене и положено.       — Это было больше, чем экзамен, — Хёнджин сделал шаг ближе. — Ты… Ты же понимаешь, что ты только что сделал? Они все теперь будут говорить о тебе. О твоем голосе.       — Пусть говорят, — Сынмин пожал плечами, но было видно, что ему не все равно. — Главное, что ты отстанешь теперь со своими дуэтами.       Хёнджин вдруг улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли превосходства, только теплое, неподдельное восхищение.       — Как бы не так. Теперь-то я точно от тебя не отстану. Потому что голос, который может так звучать… — он сделал паузу, — он не должен молчать в одиночку. Ни за что на свете.       Он протянул Сынмину руку — не для рукопожатия, а просто, чтобы легонько ткнуть его в плечо. — И да, оливковый цвет тебе идет. Почти как мой розовый.       Сынмин впервые за все время их знакомства фыркнул не с презрением, а с чем-то похожим на смущенную улыбку.       — Идиот, — буркнул он, но отстранился не сразу.       А Хёнджин уже видел в своем воображении их следующий дуэт. И на этот раз с вокалом.

***

      Прошло несколько дней после экзаменационного концерта. Слухи о выступлении Сынмина разнелись по колледжу со скоростью лесного пожара. Теперь на него не просто косились — на него смотрели с интересом, а некоторые до сих пор с еще большим пренебрежением. Это, разумеется, действовало Сынмину на нервы. Он стал еще более скрытным и угрюмым, стараясь перемещаться по коридорам как можно быстрее, зарывшись в капюшон своего нового черного худи с белым принтом черепа — мрачный, но все же смененный гардероб.       Хёнджин, напротив, наслаждался отраженной славой. Он ловил на себе восхищенные взгляды, словно это он открыл миру это «музыкальное дарование». Его попытки вытащить Сынмина на дуэт стали настойчивее, почти отчаянными.       Он нашел его в одной из звукоизолированных кабинок для индивидуальных занятий. Сынмин сидел на полу, прислонившись к стене, и на акустической гитаре разбирал сложный перебор, его пальцы двигались с гипнотической точностью. Но в этот раз на нем была простая серая футболка, что была под новой худи, которую он благополучно снял и положил на стул. И те самые черные широкие джинсы. Он не пел, просто играл, полностью погруженный в себя.       Хёнджин без стука приоткрыл дверь и просунул голову внутрь.       — Нашел! Прячешься от своих поклонников?       Сынмин даже не вздрогнул, лишь закончил музыкальную фразу и поднял на него безразличный взгляд.       — От одного назойливого — в частности.       — О, я уже не просто «назойливый», я «в частности», — с торжеством заметил Хёнджин, входя внутрь и прикрывая за собой дверь. — Это прогресс. Принес тебе кофе. Эспрессо, как ты любишь. — Он поставил стаканчик на пол рядом с Сынмином.       Тот кивнул в знак благодарности, но не потянулся к нему.       — Чего тебе, Хёнджин? Я занят.       — Все заняты. Но некоторые заняты тем, что избегают своего потенциала, — парировал Хёнджин, опускаясь на пол напротив. Его дорогие кремовые брюки явно были не для этого, но он сделал вид, что его это не волнует. — Слушай, после твоего выступления ко мне подошел декан. Сказал, что впечатлен. И у него есть предложение для дуэта — фортепиано и вокал с акустикой — для отчетного концерта-экзамена в конце месяца.       Сынмин нахмурился.       — Я не в дуэтах.       — Ты не в дуэтах со мной, я понял, — Хёнджин вздохнул. — Но это серьезное мероприятие. Хороший повод. И… — он сделал паузу, подбирая слова, — я не буду ничего навязывать. Ты играешь и поешь то, что хочешь. Я просто аккомпанирую. Без критики. Без арпеджио. Полная творческая свобода.       Это было неожиданно. Сынмин перестал перебирать струны и внимательно посмотрел на Хёнджина.       — Почему?       — Потому что я хочу услышать, как это будет звучать, — ответил Хёнджин с непривычной для него прямотой. — Не твой голос в одиночку. Не мой аккомпанемент в одиночку. А наше звучание вместе. После той репетиции я понял, что оно может быть… интересным.       В кабинке повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом системы вентиляции. Сынмин смотрел в пол, его пальцы бессознательно выстукивали ритм по корпусу гитары.       — Я не умею работать с другими, — наконец пробормотал он. — Я все порчу. Говорят, я слишком грубый и неуступчивый.       — А я слишком самоуверенный и навязчивый, — продолжал Хёнджин. — И что? Музыке все равно на наши недостатки. Ей важно только то, что мы можем дать.       Он отпил глоток своего латте, затем продолжил, глядя куда-то в пространство над головой Сынмина.       — Ты знаешь, почему я всегда такой… такой? — он обвел рукой свой безупречный образ. — Потому что за этой броней проще спрятаться. Все видят розовые волосы и дизайнерскую одежду, а не того парня, который боится, что его музыку не примут, если она будет недостаточно идеальной.       Сынмин медленно поднял на него взгляд. Это был первый раз, когда Хёнджин говорил с ним о чем-то настолько личном.       — У меня броня попроще, — тихо сказал Сынмин, дергая за нитку на своих джинсах. — И под ней не идеал, а один большой ком проблем.       — Отлично, — улыбнулся Хёнджин. — Значит, мы идеально подходим друг другу. Два проблемных музыканта, которые могут либо продолжать упрямиться, либо попробовать создать что-то новое. Давай хотя бы попробуем. Одна репетиция. Если тебе не понравится — я отстану. Навсегда. Обещаю.       Это было серьезное предложение. И искреннее. Сынмин видел это по глазам Хёнджина. В них не было насмешки, только азарт и та самая одержимость музыкой, которую он обычно скрывал за маской беззаботного модника.       Он глубоко вздохнул, словно собираясь с силами для чего-то очень трудного.       — Ладно. Одна репетиция. — Он ткнул пальцем в сторону Хёнджина. — Но если ты хоть раз скажешь «давай сделаем это покрасивее»…       — …ты ударишь меня гитарным грифом, я помню, — закончил за него Хёнджин, и его лицо озарила такая яркая, победоносная улыбка, что в тесной кабинке будто стало светлее. — Договорились!       Он вскочил на ноги, смахнув несуществующую пыль с брюк.       — Тогда начинаем завтра. В шесть. Аудитория номер четыре. Не опаздывай, я терпеть не могу, когда нарушают мой график.       — А я терпеть не могу, когда нарушают мое одиночество, — пробормотал Сынмин, но в его интонации уже не было прежней ядовитости. Скорее усталая покорность судьбе.       Хёнджин уже выходил, но на пороге обернулся.       — И, Сынмин?       — Что?       — Этот череп на худи… — Он кивнул на стул. — Мрачновато, но стильно. Почти по-моему.       И скрылся за дверью, оставив Сынмина в одиночестве с его гитарой, недопитым эспрессо и странным, новым ощущением, что, возможно, его броня дала первую трещину. И что это, как ни странно, было не так уж и страшно.

***

      Аудитория номер четыре на следующий вечер была пронизана напряжением, более густым, чем кофе в стаканчике, который Хёнджин нервно теребил в руках. Он пришел заранее, расставил свет, проверил рояль и даже протер пыль с мониторов. Сегодня на нем была не броская дизайнерская вещь, а простой черный свитер и темные джинсы. Бессознательная уступка атмосфере, которую создавал Сынмин.       Тот, как и ожидалось, вошел ровно в шесть. В том же оливковом худи, что и на выступлении, с гитарой за спиной. Его взгляд был привычно насупленным.       — Ну, — буркнул он, ставя чехол на пол. — Показывай, что у тебя там.       — План прост, — начал Хёнджин, откладывая кофе. — Я не буду ничего предлагать. Сыграй мне что-нибудь. Что угодно. Аккорды, мелодию, даже просто ритм. А я… попробую услышать тебя.       Сынмин скептически хмыкнул, но достал гитару. Он настроился, и всего через несколько секунд, глядя в стену, его пальцы вывели тихую, повторяющуюся последовательность. Это не была законченная песня, скорее — настроение. Несколько минорных аккордов, создающих ощущение безысходности и долгой, дождливой ночи.       Хёнджин слушал, закрыв глаза, его пальцы лежали на клавишах, но не нажимали их. Он дышал в такт музыке. Потом, мягко, как будто боясь спугнуть, он нашел один-единственный низкий звук на рояле. Он не играл мелодию, он создавал пространство — гулкий, глубокий фон, как отдаленный гром.       Сынмин не прервался. Его брови чуть приподнялись от удивления. Он повторил последовательность, и на этот раз добавил тихий, почти речитативный напев без слов — просто гласные звуки, полные тоски.       И тогда Хёнджин ответил. Его правая рука вывела хрупкую, прозрачную мелодию поверх гитарного перебора. Она не конфликтовала с ней, не перекрывала, а скорее обволакивала, как туман. Это был диалог: грубая, земная реальность Сынмина и хрупкая, почти небесная надежда Хёнджина.       Они играли так несколько минут, ни разу не посмотрев друг на друга, полностью отдавшись звуку. Это было магией. Хаос и порядок, находящие неожиданный баланс.       Когда Сынмин оборвал игру, в аудитории повисла тишина, более красноречивая, чем любые аплодисменты.       Он медленно опустил гитару и посмотрел на Хёнджина.       — Как ты это сделал?       — Сделал что? — Хёнджин выдохнул, словно только что пробежал марафон. Он и сам был потрясен.       — Услышал… именно это, — Сынмин не смотрел в глаза, его взгляд блуждал по клавишам рояля. — То, что я сам в этом слышу, но никогда не мог выразить.       Внезапно Сынмин резко встал, отчего ножка стула с грохотом съехала по полу.       — Ладно, хватит на сегодня.       Хёнджин почувствовал укол разочарования. Ну вот, все, стена снова возведена.       — Подожди, мы же только начали…       — Я сказал, хватит! — голос Сынмина дрогнул, в нем впервые зазвучала не злость, а что-то похожее на панику. Он быстро собрал гитару, его движения были резкими, угловатыми. — Это… это слишком.       — Слишком что? — не сдавался Хёнджин, вставая. — Слишком честно? Ты же сам сказал, что ценишь в музыке только искренность. Так вот это — она и есть. И она тебя пугает.       — Тебя не пугает? — выкрикнул Сынмин, оборачиваясь к нему. Его лицо было искажено внутренней борьбой. — Эта… эта легкость, с которой ты влезаешь в мою голову? Мы не должны так… звучать вместе. Это неправильно.       — Почему? Потому что я «глянцевый принц», а ты «суровый реалист»? — Хёнджин шагнул к нему, забыв о дистанции. — Музыке плевать на наши ярлыки, Сынмин! Она либо есть, либо ее нет. А то, что было только что… оно было. И оно было чертовски гениально.       Сынмин замер, тяжело дыша. Он смотрел на Хёнджина, и в его глазах читался настоящий, животный страх — страх быть понятым.       — Я не знаю, как это делать, — прошептал он, и это прозвучало как самое честное признание за все время. — Я не знаю, как доверять. Никому. И особенно тебе.       Хёнджин почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Внезапно он понял, что эта стена — не высокомерие, а единственный известный Сынмину способ защиты.       — А ты и не должен знать, — тихо сказал Хёнджин. — Просто начни. Как с этой гитарой. Сначала не знаешь, куда ставить пальцы, а потом… становится проще.       Он не стал подходить ближе, не пытался прикоснуться. Он просто стоял и ждал.       Сынмин сглотнул, потупил взгляд. Прошла еще одна мучительная минута.       — Завтра, — вдруг выдохнул он. — В это же время. Но только если ты будешь помалкивать со своими дурацкими комментариями об одежде.       Хёнджин расцвел. Он кивнул, сдерживая торжествующую улыбку, чтобы не спугнуть момент.       — Только по делу. Обещаю.       Сынмин кивком, и быстро направился к выходу. На пороге он задержался на секунду, не оборачиваясь.       — И… эспрессо. Не забудь.       Дверь закрылась. Хёнджин остался один в тихой аудитории. Он подошел к роялю и одним пальцем ткнул в ту клавишу, с которой начался их дуэт. Звук прозвучал одиноко, но теперь в нем был отзвук чего-то нового, какого-то невероятного потенциала.       И на его лице появилась улыбка.

***

      Следующий вечер в аудитории начался с двух стаканчиков эспрессо, аккуратно расставленных на крышке рояля. Хёнджин ждал, перелистывая ноты, но его взгляд постоянно скользил к двери. Сегодня на нем был темно-бордовый кардиган, и он ловил себя на мысли, что выбрал его именно потому, что этот цвет казался менее вызывающим, более «сынминовским».       Дверь открылась ровно в шесть. Сынмин вошел в том же черном костюме Addidas, который был на нем в их первую встречу. Его волосы, обычно падавшие на лоб, были слегка взъерошены, будто он много раз проводил по ним рукой. Он молча кивнул в ответ на приветственный взгляд Хёнджина и поставил гитару.       — Эспрессо, как договаривались, — Хёнджин указал на стаканчик.       Сынмин взял его, сделал небольшой глоток и поставил обратно. Казалось, он избегал смотреть Хёнджину в глаза.       — Ну что, с чего начнем? — его голос прозвучал устало, но без вчерашней резкости.       — Не знаю, — честно признался Хёнджин. — Вчера… вчера было интуитивно. Сегодня я боюсь все испортить.       Эта искренность, казалось, застала Сынмина врасплох. Он хмыкнул.       — Впервые слышу, чтобы ты в чем-то признавался.       — Давай просто начнем, — предложил Хёнджин, поворачиваясь к роялю. — Сыграй тот же фрагмент. Тот, что с дождливой ночью.       Сынмин взял гитару. Его пальцы вновь вывели ту же меланхоличную последовательность. Но сегодня в ней было меньше безысходности, а больше… ожидания. Хёнджин снова вошел мягко, его аккорды на рояле были чуть смелее, чуть сложнее. Он не просто создавал фон, он вел диалог, задавал вопросы, на которые гитара Сынмина давала скупые, но честные ответы.       И тогда Ким запел. Сначала тихо, почти неслышно, но с каждой строчкой его голос набирал силу. Это были не бессвязные гласные, а слова. Простые, оборванные фразы о стенах, одиночестве и о странной надежде, которую рождает чей-то чужой свет в окне напротив.       Хёнджин слушал, затаив дыхание, его пальцы интуитивно следовали за эмоциональными взлетами и падениями в голосе Сынмина. Он не переигрывал, не пытался украсить. Он был опорой, на которой держалась эта хрупкая исповедь.       Когда песня закончилась, Сынмин не бросил гитару и не убежал. Он сидел, глядя на струны, его грудь тяжело вздымалась.       — Это… это все, что я написал, — прошептал он. — Дальше не знаю.       Хёнджин медленно отодвинулся от рояля.       — Это прекрасно, Сынмин. По-настоящему.       — Не прекрасно, — резко сказал Сынмин, но без злобы. — Это… сыро. Недоработано.       — А что, по-твоему, такое «прекрасно»? — Хёнджин мягко повернулся к нему на табурете. — Безупречно отполированные, но пустые ноты? Как те, что я играл на экзамене? Это прекрасно, да. Как картинка в журнале. А твое… оно живое. Оно дышит. И болит.       Сынмин поднял на него взгляд, и Хёнджин увидел в его глазах не панику, а уязвимость. Такую оголенную, что стало почти больно смотреть.       — Почему ты так со мной? — тихо спросил он. — Почему не отстаешь?       Хёнджин задумался на секунду, его взгляд стал отсутствующим.       — Потому что когда я впервые услышал твой «Скрежет», я понял, что ты — это то, чего мне не хватает. Во мне, в моей музыке. Вся эта… правда. Без прикрас. Я всегда играл для других. Чтобы понравиться, чтобы восхищались. А ты… ты играешь потому, что иначе не можешь. Я хочу этому научиться. И… — он сделал паузу, — возможно, я могу научить тебя тому, что умею сам. Не как соперники, а… как партнеры.       Слово «партнеры» повисло в воздухе, тяжелое и значимое.       Сынмин медленно покачал головой, но это был не отказ, а скорее недоумение.       — Я не умею быть партнером.       — А я не умею быть настоящим, — улыбнулся Хёнджин. — Посмотри на нас. Идеальная пара неудачников.       Впервые за все время Сынмин фыркнул, и это был настоящий, короткий, но искренний смешок. Он потер переносицу, смотря в пол.       — Ладно. Что мы будем делать с этой… песней? Она не закончена.       — А давай закончим ее вместе, — предложил Хёнджин, и в его глазах вспыхнули знакомые огоньки азарта, но на этот раз приглушенные уважением. — Ты — слова, твоя боль. Я — аранжировка, структура. Мы найдем для нее финал. Не обязательно счастливый. Но… честный.       Сынмин долго молчал, глядя на свои руки. Потом кивнул. Всего один раз, но для Хёнджина это было равно стоячей овации.       — Ладно. — Он отпил остатки эспрессо. — Но только если ты перестанешь называть меня угрюмым.У меня просто такое лицо.       Хёнджин рассмеялся, чистым, радостным смехом, который эхом разнесся по пустой аудитории.       — Договорились. Теперь давай работать. У нас есть незаконченная песня про дождь и надежду. И я уже придумал, как можно обыграть твой переход между куплетами.       Он подвинулся на табурете, освобождая место рядом у рояля. Сынмин, после мгновения колебаний, неуверенно подошел и сел рядом. Их плечи почти соприкоснулись.

***

      Прошла неделя регулярных репетиций. Хрупкое взаимопонимание, установившееся между ними, начало приносить первые плоды. Их песня обретала форму, становясь мощным, эмоциональным полотном, где отточенность Хёнджина идеально обрамляла грубую искренность Сынмина.       Они как раз заканчивали прорабатывать бридж, сидя на полу аудитории рядом с роялем, когда дверь с шумом распахнулась. На пороге стояли двое из «свиты» Хёнджина — Джисон и Минхо, одетые в последние писки уличной моды.       — Хёнджин, вот ты где! Мы тебя везде ищем! — прокричал Джисон, его взгляд скользнул по Сынмину в его растянутом сером свитере и потертых джинсах с таким выражением, будто тот был пятном на идеальной картине. — Опять твой «проект по спасению бездарности»?       Хёнджин застыл. Улыбка сползла с его лица.       — Репетируем, — коротко бросил он.       — Выглядит как собрание анонимных меланхоликов, — фыркнул Минхо, игриво толкая Хёнджина плечом. — Серьезно, мы идем в тот новый виниловый бар, все самые стильные там будут. Брось этого угрюмого щенка и поехали с нами. Ты что, совсем забыл, как выглядеть круто?       Слова «угрюмый щенок» повисли в воздухе. Хёнджин не посмотрел на Сынмина. Он чувствовал его взгляд на себе, тяжелый и ожидающий. Старая привычка — быть своим в этой стае, быть принятым, быть на вершине — сдавила горло.       — Я… я занят, — попытался он отказаться, но в его голосе не было прежней уверенности.       — О, понятно, — Джисон покачал головой с притворной грустью. — Хёнджин теперь стал серьезным музыкантом. Играет с теми, кто в одежде из секонда. Ну ладно, не мешаем вашему… творческому процессу.       Они ушли, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и унизительного смешка. Дверь закрылась, и в аудитории воцарилась гробовая тишина.       Хёнджин медленно поднялся с пола, отряхивая свои идеально чистые джинсы, хотя пыли на них не было.       — Мне надо… идти, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону от Сынмина.       Сынмин не двигался. Он сидел, поджав ноги, и смотрел на гриф своей гитары.       — Да, конечно, — его голос был плоским, без единой эмоции. — Беги к своим «модникам». Как же, нельзя опаздывать на парад уродов.       Хёнджин вздрогнул, но не стал оправдываться. Стыд и чувство предательства жгли его изнутри. Он кивком, быстрым и нервным, собрал свои ноты и почти выбежал из аудитории, не обернувшись.

***

      Следующие два дня Хёнджин избегал Сынмина. Он не приходил на их назначенные репетиции, не отвечал на сообщения. Сынмин, к удивлению, все-таки отправил ему сухое «?», и при виде его в коридоре делал вид, что не замечает, углубляясь в разговор с кем-то из своих модных друзей.       Он видел, как Сынмин смотрел на него. Взгляд был не злым, не обиженным. Он был… разочарованным. И от этого было в тысячу раз больнее. Как будто Сынмин и не ожидал ничего другого, и от этой своей правоты он казался еще более одиноким.       В пятницу Хёнджин, в новом дизайнерском худи кислотного цвета, собирался после пар, когда его за угол схватила Черин, одна из немногих, кто относился к его музыке серьезно.       — Что с тобой? — без предисловий спросила она. — И что происходит с вашим дуэтом? Я видела Сынмина сегодня в столовой. Он сидел один и смотрел в стену так, будто хотел, чтобы она его поглотила. Вы же так здорово звучали!       — Ничего не происходит, — буркнул Хёнджин, отводя взгляд. — Просто… это было ошибкой. Мы слишком разные.       — О, Боже, — Черин закатила глаза. — Тебя Джисон и компания достали, да? И ты повелся. Хёнджин, они смеются над всем, что выходит за рамки их понимания «крутости». Ты действительно готов променять… это, — она сделала широкий жест, будто указывая на ту самую музыку, — на их одобрение?       — Ты ничего не понимаешь! — взорвался Хёнджин, и в его голосе прорвалась вся накопленная злость и на себя, и на ситуацию. — Легко говорить, когда тебя не высмеивают твои же друзья! Когда тебя не называют предателем только за то, что ты решил заняться чем-то настоящим!       Он тяжело дышал, осознав, что только что выкрикнул свою главную тайну. Он боялся. Боялся потерять свой статус, свой комфортный, блестящий мирок.       Черин посмотрела на него с жалостью.       — А Сынмин? Он, по-твоему, не боится? Выйти на сцену и вывернуть душу наизнанку — это по-твоему не страшно? Но он это сделал. А ты… ты просто прячешься.       Она развернулась и ушла, оставив его одного с его чувством полнейшей ничтожности.       Хёнджин прислонился к прохладной стене. Он снова все испортил. Он оттолкнул единственного человека, который заставил его почувствовать, что его музыка может быть чем-то большим, чем просто красивой оберткой. Он променял что-то настоящее на тихий шепот одобрения от тех, кому было на него наплевать.

***

      Неделя превратилась в две. Хёнджин мастерски надел маску беззаботности. Он снова был душой компании, громко смеялся в столовой со своими друзьями, щедро раздавал комплименты и появлялся на парах в самых вызывающих, тщательно продуманных образах. Каждый его день был перформансом под названием «Со мной все прекрасно».       Но по ночам его преследовали звуки. Тот самый гитарный перебор и хрупкая мелодия рояля, которые так идеально сплетались воедино. Он ловил себя на том, что в мелодиях, которые он разбирал, проскальзывали интонации их незаконченной песни.       И тогда он замечал их.       Сначала мельком. Сынмин выходил из библиотеки, а рядом с ним был тот самый парень — Со Чанбин, со старшего курса. Чанбин не был модником в стиле Хёнджина, но в его простом, но качественном стиле — темные джинсы, однотонные футболки, кожаная куртка — читалась уверенность. Он был известен как блестящий аранжировщик и перспективный продюсер, человек с серьезной репутацией и без времени на пустую болтовню.       Потом Хёнджин увидел их вместе в столовой. Не просто случайно за одним столом, а именно вместе. Чанбин что-то говорил, жестикулируя, а Сынмин… просто слушал. Не хмурясь, не отворачиваясь, а с вниманием, изредка кивая. На лице Сынмина не было привычной маски отчуждения, скорее — сосредоточенная заинтересованность.       Щемящее чувство в груди Хёнджина, которое он так усердно глушил, прорвалось наружу. Это была не просто ревность. Это было чувство, что на его месте, на месте того, кто должен был быть рядом, появился кто-то другой. Кто-то более подходящий.       Худшим ударом стала сцена в коридоре возле репетиционных. Хёнджин как раз выходил, и ему навстречу шли они. Чанбин нес гитару Сынмина, легко перекинув чехол через плечо, и что-то говорил, улыбаясь. А младший улыбался в ответ. Не той сдержанной, смущенной ухмылкой, что Хёнджин выбивал у него с таким трудом, а спокойной, почти легкой улыбкой. Он был в своем черном худи, но капюшон был снят, и его осанка казалась более расслабленной.       Их взгляды встретились с Хёнджином на секунду. Глаза Сынмина потемнели, улыбка исчезла, и он просто прошел мимо, как мимо стула или столба. Чанбин лишь кивнул Хёнджину с нейтральной вежливостью.       В тот вечер Хёнджин не пошел тусоваться. Он пришел в свою пустующую аудиторию, сел за рояль и попытался играть. Но из-под его пальцев выходило лишь нечто техничное, безупречное и абсолютно бездушное. Он бил по клавишам, пытаясь извлечь тот самый эмоциональный звук, который так легко давался Сынмину, но получался только громкий, яростный диссонанс.       Он все испортил. Он получил то, чего хотел — он вернулся в свой блестящий, безопасный мирок. Так почему же он чувствовал себя так, будто променял алмаз на блестящую стекляшку? Почему смех его друзей звучал сейчас так пусто, а их комплименты — так фальшиво?       Он сидел в тишине, глядя на свое отражение в полированной поверхности рояля. Искаженное, размытое лицо с розовыми волосами смотрело на него с упреком.       «Он нашел того, кто не побоится быть с ним настоящим, — пронеслось в голове. — А ты? Ты так и останешься тут? Красивой картинкой на рояле, которую все будут видеть, но никто — не слышать». Хёнджин закрыл крышку клавиатуры с глухим стуком. Громкий, финальный, как захлопнувшаяся дверь. Но внутри него что-то упрямое и болезненное начало шевелиться. Что-то, что уже не хотело мириться с этой красивой ложью.

***

      Атмосфера в концертном зале перед промежуточным экзаменом была почти спертой от нервного ожидания. Хёнджин сидел в конце ряда, стараясь выглядеть непринужденно. Сегодня на нем был строгий, но безупречно сидящий черный костюм — его собственная молчаливая защита. Он знал, что Сынмин снова в списке выступающих. И он слышал шепотки — на этот раз вовсе не гитара.       Когда объявили имя Сынмина, Хёнджин выпрямился. Но на сцену вышел не только он. Вслед за Кимом, в простой темной водолазке и брюках, прошел Со Чанбин. Он молча кивнул комиссии и устроился за роялем.       Хёнджин почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Сынмин стоял у микрофона один. На нем было простое черное худи и те же широкие джинсы. Никакой гитары. Только он, микрофон и рояль, за которым сидел кто-то другой.       Чанбин начал. Его аккомпанемент был техничным, сложным и… холодным. Безупречно выстроенным, но лишенным той эмоциональной глубины, того диалога, что рождался между Хёнджином и Сынмином. Это была красивая, но безличная оправа.       И тогда он запел.       С первых же нот было ясно — это не та хриплая, исповедальная речь, что трогала за душу. Это было нечто другое. Технически отточенное, мощное. Сынмин пел о том же — о боли, о стенах, но звучало это как монолог, а не как признание.       А потом наступил бридж. Тот самый момент, где в их с Хёнджином песне была тишина, наполненная недосказанностью. Здесь же Чанбин вывел серию восходящих, напряженных аккордов, подготавливая кульминацию.       Сынмин сделал шаг вперед, закрыл глаза и взял ноту.       Высокую. Очень высокую. Чистую, как стекло, и такую же острую. Она резала воздух, наполняя зал леденящей душу мощью. В рядах абитуриентов-вокалистов, особенно среди девушек, прошел шёпот изумления. Они знали, каких усилий стоят такие ноты, каким дыханием и опорой нужно обладать. А он, этот угрюмый парень в худи, взял ее так, будто это не требовало никаких усилий. Будто эта боль была его естественным состоянием.       Хёнджин сидел, вцепившись пальцами в сиденье. Внутри него все оборвалось. Это было великолепно. И ужасно. Потому что в этом идеальном, оглушительном вокале не было ни капли той хрупкой, дрожащей искренности, что рождалась, когда он аккомпанировал ему на расстроенном рояле. Это была демонстрация силы, фальшивка. И Сынмин пел не для него. Его взгляд был обращен внутрь себя, а когда он на секунду открыл глаза, он смотрел куда-то в пространство над головами зрителей. Мимо Хёнджина. Всегда мимо.       Аплодисменты были оглушительными. Комиссия аплодировала стоя. Это был триумф. Чанбин встал и коротко обнял Сынмина за плечи, тот в ответ лишь кивнул, но в его позе читалось удовлетворение. Они были идеальной командой — талантливый вокалист и блестящий аккомпаниатор.       Хёнджин не стал дожидаться конца концерта. Он вышел в пустой, прохладный коридор, прислонился лбом к холодной стене и зажмурился. Перед глазами стояло лицо Сынмина, взявшего ту ноту. Прекрасное, отстраненное и абсолютно закрытое.       Он все понял. Он променял алмаз, нуждавшийся в огранке, на дешевую побрякушку — одобрение тех, кому было все равно. А алмаз нашел себе другого ювелира. Более опытного, уверенного и не боящегося испачкать руки. Того, кто не убежит при первых же насмешках.       Он слышал за спиной шаги и приглушенные голоса. Это выходили Сынмин и Чанбин.       — Отличная работа, — говорил старший. — Твой диапазон просто безумен. На следующей репетиции попробуем другую тональность, будет еще мощнее.       — Хорошо, — коротко ответил Сынмин.       Их шаги затихли вдали. Хёнджин так и не обернулся.

***

      Розовые волосы Хёнджина, обычно сияющие даже при искусственном свете, теперь казались тусклыми и безжизненными под мутным фонарным светом окраины города. Он отверг приглашения друзей в модный хайповый клуб. Их смех, музыка, блеск — все это сейчас казалось ему невыносимым, как дешевая мишура.       Вместо этого он купил в круглосуточном магазине бутылку не самого лучшего красного вина, открутил крышку и пошел, не зная куда. Его кеды шлепали по мокрому после недавнего дождя асфальту, и ему было все равно, что они промокают.       Он шел мимо ярких витрин центра, но не задерживался, уходя в тихие, плохо освещенные переулки. Здесь не было пафоса и показухи. Была только сырая, неприукрашенная реальность. Та самая, которую так любил Сынмин.       Вино было кислым и терпким. Оно не приносило облегчения, только усиливало горечь на душе. Каждый глоток был напоминанием: он променял это. Променял волшебство совместного творчества на одобрение стаи павлинов, которые разлетятся при первом же признаке настоящей бури.       Перед ним всплывало лицо Сынмина, поющего ту самую высокую ноту. Прекрасное, отстраненное, сильное. И абсолютно недоступное. Рядом с ним был Чанбин. Надежный, талантливый Чанбин, который не струсил, не убежал, когда стало трудно. Который, в отличие от Хёнджина, оказался настоящим.       «Настоящим».       Это слово жгло его изнутри сильнее алкоголя.       Он прислонился к холодной кирпичной стене какого-то старого здания и закурил. Дым щипал глаза, и он был благодарен за это — хоть какое-то оправдание тому, что они на мокром месте. Он смотрел на огни города вдали, на этот блестящий мирок, который он так любил. И который теперь казался ему огромной, красивой, но абсолютно пустой сценой, где он танцевал один, перед пустым залом.       Он достал телефон. Большим пальцем он пролистал чаты с друзьями, полные глупых стикеров и планов на вечеринки. Потом нашел тот самый, единственный чат с Сынмином. Их переписка была короткой: его оправдания о пропущенных репетициях и тот одинокий, ничего не значащий вопросительный знак от Сынмина.       Его пальцы сами потянулись написать что-то. «Прости». «Я был идиотом». «Давай все вернем».       Но он не стал. Он просто выключил телефон и сунул его в карман. Пустые слова сейчас ничего не стоили. Он все испортил. Неловкими попытками приблизиться, а потом — трусливым бегством.       Он допил вино до дна и швырнул пустую бутылку в ближайший мусорный бак.       Хван повернулся и побрел назад, к своему белому и стерильному мирку. Но теперь он знал, что за его блестящим фасадом скрывается только холодное, болезненное одиночество. И самое ужасное было то, что он сам был своим самым строгим надзирателем в этой позолоченной клетке. И дверь в ней была не заперта. Он просто боялся сделать шаг наружу, в тот настоящий, шершавый и неидеальный мир, где осталась его незаконченная песня.

***

      Хёнджин уже почти дошел до своего дома, свернув в тихий, подсвеченный оранжевым фонарем переулок. В голове гудело от вина и самоистязания. Он не заметил одинокую фигуру, прислонившуюся к стене в тени, пока та не сделала шаг вперед.       — Хёнджин.       Голос был тихим, но знакомым до боли. Хёнджин вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Сынмин. Все в том же черном потертом спортивном костюме, руки засунуты в карманы, лицо напряженное.       — Я тебя из угла увидел, — глухо сказал он. Его взгляд скользнул по помятой одежде Хёнджина, по его растрепанным розовым волосам, и в нем не было ни капли былого презрения. Была только усталая горечь. Он потянул Хвана за рукав, слабо, почти без сил. — И как тебе... нравится измененная песня?       Вопрос прозвучал не как укол, а как искреннее, выстраданное любопытство. И что-то в пьяном, разбитом состоянии Хёнджина не позволило ему соврать, надеть привычную маску.       — Ужасно, — хрипло выдохнул Хёнджин, и его голос сломался. — Это было ужасно, Сынмин.       Ким отшатнулся, будто от удара, его глаза расширились от неожиданности.       — Что?       — Я сказал, ужасно! — Хёнджин повысил голос, и в нем прорвалось все — вино, стыд, отчаяние. — Это была не наша песня! Там не было... не было тебя. Только голые, холодные ноты. Ты пел, как робот. Идеальный, дерьмовый, безупречный робот!       — А чего ты хотел? — вспыхнул Сынмин, и его собственная боль, наконец, вырвалась наружу. — Ты же сам убежал! Ты предпочел их! Твоих блестящих дружков, которые смотрят на меня, как на грязь! А Чанбин... Он хотя бы не стесняется меня!       — Я знаю! — закричал Хёнджин, схватившись за голову. — Я знаю, что я трус! Я испугался, что они перестанут считать меня крутым! Что я стану таким же изгоем, как... — он запнулся, увидел, как взгляд Сынмина стал остекленелым от боли, и понял, что сказал ужасную вещь. — Нет... я не это имел в виду...       — Как я? — тихо, с ледяной четкостью закончил Сынмин. — Договаривай. Как я.       — Нет! — Хёнджин сделал шаг к нему, его затуманенное сознание цеплялось за последний шанс. — Ты не изгой. Ты единственный, кто был настоящим. А я... я просто красивая обертка с дерьмом внутри. И я испортил все. Я испортил нашу песню. Я испортил нас.       Он не планировал говорить последнее слово. Оно вырвалось само.       «Нас».       Оно повисло между ними, огромное и неоспоримое.       Сынмин смотрел на него, и гнев в его глазах постепенно таял, сменяясь чем-то сложным и печальным.       — Ты пьян, Хёнджин.       — Да, пьян! — почти рыдая, согласился Хёнджин, снова хватая его за рукав, уже не отпуская. — И поэтому я говорю правду! С Чанбином ты идеален. А со мной... со мной ты был живым. Ты хмурился, огрызался, но ты был настоящим. И я… был настоящим рядом с тобой. Впервые. Пожалуйста...       Его голос сорвался в шепот.       — Вернись. Спой нашу песню. Тот самый «Скрежет». Неидеальный. Грубый. Наш.       Он стоял, пошатываясь, держась за рукав Сынмина, как утопающий и ждал приговора.       Ким молчал, кажется, целую вечность. Он смотрел на этого разбитого, плачущего «принца», в котором не осталось и следа от того самовлюбленного модника. Потом он медленно, очень медленно, высвободил свой рукав из ослабевших пальцев Хёнджина.       — Иди домой, Хёнджин, — тихо сказал он. — Протрезвей. А потом... потом мы посмотрим.       И, развернувшись, он пошел прочь, оставив Хёнджина одного под оранжевым фонарем. Но в его словах не было отказа. Не было окончательного «нет». Было «потом мы посмотрим». И для Хвана, в его пьяном, отчаянном состоянии, это прозвучало как самая слабая, но самая драгоценная надежда.

***

      Утро встретило Хёнджина раскаленным молотом в висках и горьким привкусом стыда на языке. Он лежал в постели, уставившись в потолок, и прокручивал в памяти вчерашний вечер. Каждое его слово, каждое унизительное признание, вырвавшееся наружу под воздействием алкоголя и отчаяния, жгло его изнутри.       «Красивая обертка с дерьмом внутри».       Он содрогнулся, натянув одеяло на голову.       Но сквозь этот стыд пробивался иной, странный лучик — облегчение. Он сказал. Вывалил всю свою уродливую правду. И Сынмин не плюнул ему в лицо и не ушел навсегда. Он сказал: «Потом мы посмотрим».       Что это значило? Была ли это просто вежливость? Отсрочка перед окончательным ответом?       Хёнджин встал. Его отражение в зеркале было бледным и помятым. Он посмотрел на свой гардероб, ломящийся от ярких, дизайнерских вещей. Сегодня ничего из этого не приносило радости. Вместо этого он надел простые черные штаны и серую футболку, накинул на плечи обычное черное ветровое пальто. Без косметики, без укладки. Он вышел из дома, чувствуя себя голым и уязвимым.       Он не пошел на пары. Его ноги сами понесли его к колледжу, но не к главному входу, а к заднему двору, где стояли скамейки и курили студенты. И там, на одной из скамеек, под голыми ветвями деревьев, сидел Сынмин. Он пил кофе из термоса и смотрел куда-то вдаль. На нем была его привычная униформа — черное худи, джинсы.       Хёнджин замер в нерешительности. Но Сынмин, словно почувствовав его взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились. Никто не отводил взгляд.       Собрав всю свою волю в кулак, Хёнджин подошел.       — Привет, — его голос прозвучал сипло.       — Привет, — коротко бросил Сынмин.       — Я… я трезв, — заявил Хёнджин, как будто это было какое-то достижение.       Уголок губ Сынмина дрогнул.       — Заметно.       Наступила неловкая пауза.       — Слушай, о вчерашнем… — начал Хёнджин.       — Забудь, — перебил его Сынмин. — Все было сказано. Ты был пьян. Я был зол. Квиты.       — Но я не хочу быть квитами! — вырвалось у Хёнджина, и он снова почувствовал, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Он сглотнул. — Я имею в виду… я не хочу, чтобы это был конец. Слова, которые я сказал… они были уродливыми, но они были правдой. Я испугался. Я предал нашу музыку. И тебя. И я скучаю по этому. По нашему «Скрежету».       Сынмин внимательно смотрел на него, его темные глаза, казалось, видели его насквозь.       — А что изменилось сейчас? Твои друзья никуда не делись. Насмешки тоже.       — Мне плевать на их насмешки. Вернее, мне не плевать, это все еще больно. Но… слушать, как ты поешь с Чанбином, было в тысячу раз больнее. Осознавать, что я сам все уничтожил — невыносимо. Он сделал шаг вперед.       — Дай мне еще один шанс. Один. Просто попробуем. Не для экзамена, не для благотворительного вечера. Только для нас. Закроемся в аудитории и просто… поиграем. Если тебе не понравится, если я хоть чем-то тебя опять задену… я исчезну.       Сынмин отпил из термоса, его взгляд был прикован к голым ветвям деревьев.       — У Чанбина есть все, — наконец сказал он. — Он знает, как сделать звук идеальным. Но с ним… я чувствую себя инструментом. Хорошим, дорогим инструментом. А с тобой… — он замолчал, подбирая слова, — с тобой я чувствовал себя соавтором. Даже когда мы спорили.       Хёнджин замер, боясь дышать.       Сынмин повернулся к нему.       — Ладно. Одна репетиция. Сегодня. В шесть. — Сынмин встал и взглянул на Хёнджина с его новой, простой одеждой. — И… неплохой образ. Более человечный.       И ушел, оставив Хёнджина одного на скамейке с бьющимся, как метроном, сердцем. Он не обещал прощения. Он не сказал, что все будет как раньше. Он просто дал шанс.       Еще одну репетицию.       И для Хёнджина, который потерял так много, этот шанс был дороже всех аплодисментов в мире. Впервые за долгое время он чувствовал, что дышит полной грудью. Воздух был холодным и свежим, и в нем пахло надеждой.

***

      Аудитория номер четыре снова стала их храмом. Они начали с самого начала — с той самой незаконченной песни о дожде и надежде.       Но на этот раз все было иначе. Хёнджин, освобожденный от груза притворства, играл иначе. Его аккомпанемент стал более чутким, более воздушным. Он не просто слышал Сынмина — он чувствовал его. И в этом новом, обостренном восприятии он начал замечать вещи, на которые раньше не обращал внимания.       Он заметил, как пальцы Сынмина, такие уверенные и сильные на грифе, слегка дрожали, когда он пел самые личные строчки. Как он перед самым вступлением делал едва заметный вдох, словно собираясь с духом, чтобы нырнуть в омут собственных эмоций.       Хёнджин смотрел на него, и внезапно его перестала интересовать музыка. Во всяком случае, не только она. Его взгляд зацепился за прядь темных волос, выбившуюся и падавшую Сынмину на лоб. За то, как он прикусывал нижнюю губу, когда фокусировался на сложном моменте. За крошечную родинку у него на шее, чуть выше ворота худи.       И вдруг Хван понял, что Сынмин… красивый. Не в том выхолощенном, глянцевом смысле, который он всегда боготворил. А в каком-то настоящем, человеческом смысле. Его угловатость, его насупленный взгляд, грубоватые манеры — все это складывалось в портрет человека, который был бесконечно притягателен своей абсолютной, неприкрытой аутентичностью.       В середине песни Сынмин запнулся на слове, сбился. Он резко оборвал себя, сжав кулаки.       — Черт. Опять.       Раньше Хёнджин бы пошутил или покритиковал. Сейчас он просто мягко сказал:       — Ничего страшного. Это же не соревнование. Давай с этого места.       Сынмин посмотрел на него с удивлением, затем кивнул. И в этот раз его взгляд задержался на Хёнджине на секунду дольше. Он видел его — без маски, без защитного слоя иронии. Видел того парня, который боялся и который пытался загладить вину.       Когда они закончили, песня наконец-то обрела свое естественное завершение — не громкое и эффектное, а тихое, многословное, оставляющее чувство светлой грусти. Они сидели в тишине, и это молчание было Comfortable.       — Спасибо, — тихо сказал Сынмин, не глядя на него.       — За что? — удивился Хёнджин.       — Что не смеешься. И что… не убежал снова.       Хёнджин почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он подошел к роялю, делая вид, что проверяет ноты, просто чтобы чем-то занять руки.       — Я же сказал. Мне плевать на остальных.       Он обернулся и увидел, что Сынмин смотрит на него. Не как на соавтора или на проблемного партнера. А просто как на человека. И в этом взгляде было что-то новое — любопытство? Признание?       — Ты сегодня другой, — констатировал Сынмин.       — Я сегодня настоящий, — поправил его Хёнджин. И, собравшись с духом, добавил: — И мне… мне нравится быть настоящим. Рядом с тобой.       Он не сказал «с тобой». Он сказал «рядом с тобой». И это было еще более значимо.       Сынмин отвел взгляд, но Хёнджин успел заметить, как смущенная улыбка тронула его губы. Он быстро начал упаковывать гитару.       — Ладно. На сегодня хватит. Не будем себя перегружать.       — А завтра? — спросил Хёнджин, и в его голосе прозвучала надежда, которую он даже не пытался скрыть.       Сынмин закинул чехол на плечо и направился к выходу. На пороге он остановился.       — Завтра. В шесть. И… принеси эспрессо. Два. — Он бросил на него быстрый взгляд. — Если захочешь.       И он вышел.       Хёнджин остался один в аудитории. Он подошел к месту, где только что сидел Сынмин, и сел на пол, прислонившись спиной к роялю. Он закрыл глаза, и перед ним снова встал образ — нахмуренный лоб, упрямо сжатые губы, дрожащие пальцы и эта крошечная родинка на шее.       И он понял, что все его попытки «изучить феномен Сынмина», «найти общий язык» или «создать гениальный дуэт» были просто отговорками. Оправданиями, которые его мозг придумывал для его же собственного сердца, которое с самого первого дня, с того самого взгляда, полного презрения, поняло простую и пугающую истину.       Ему нравится этот угрюмый, грубый парень в простом худи. Не как музыкант. Не как проект. А как человек. И это осознание было одновременно самым страшным и самым прекрасным, что случалось с ним за долгое время.       Хёнджин все еще сидел на полу, прислонившись к роялю, с глупой улыбкой на лице, когда дверь в аудиторию снова открылась. Он ожидал увидеть Сынмина, вернувшегося за забытой вещью, и его сердце екнуло от надежды.       Но на пороге стоял Со Чанбин.       Вся легкость момента испарилась. Хёнджин напрягся, как струна. Ревность, горькая и едкая, подкатила к горлу. Вот он, тот самый «настоящий» партнер. Умный, талантливый и, что самое раздражающее, чертовски взросло выглядящий в своей простой кожаной куртке.       Чанбин вошел, оглядев аудиторию спокойным, оценивающим взглядом.       — Хёнджин, да? — его голос был ровным, без неприязни, но и без дружелюбия.       — Да, — коротко бросил Хёнджин, поднимаясь с пола и стараясь выглядеть хоть немного собранно. — Сынмин уже ушел.       — Я знаю, видел его в коридоре, — Чанбин медленно прошелся вдоль рояля, проводя пальцами по полированной поверхности. — Мы поговорили. Он сказал, что возобновляет репетиции с тобой.       В его тоне не было осуждения, лишь констатация факта. Это сбивало с толку.       — И что? — вызвался Хёнджин, чувствуя, как защитные стены снова начинают возводиться. — Ты пришел отговорить его? Напомнить, какой я ненадежный?       Чанбин остановился и посмотрел на него прямо. Его взгляд был проницательным.       — Наоборот. Я пришел поговорить с тобой. Потому что Сынмин — парень неразговорчивый, и чтобы понять, что у него на уме, иногда нужно поговорить с тем, кто рядом.       — Рядом сейчас я, — с вызовом сказал Хёнджин.       — Именно поэтому я и здесь, — парировал Чанбин. Он помолчал, словно взвешивая слова. — Ты, наверное, думаешь, что я мечу в его партнеры. Или что у нас какой-то особый творческий союз.       — А разве нет? — не удержался Хёнджин. — Вы отлично звучали вместе. Идеально.       Чанбин наконец улыбнулся, но это была улыбка без веселья.       — Идеально — это скучно. А с Сынмином никогда не бывает скучно. Я это знаю с тех пор, как он был вот такого роста, — он показал рукой на уровень пояса. — Его старший брат — мой лучший друг. Я практически вырос в их доме.       Хёнджин застыл с открытым ртом. Все его представления рушились одно за другим.       — Ты… что, его нянька?       — Нет, — Чанбин рассмеялся, на этот раз искренне. — Я просто старший друг. Когда он поступил сюда, его брат попросил меня присмотреть за ним. Знаешь, он очень ранимый, хоть и прячет это под слоем колючек. А потом я услышал, как он играет, и понял, что ему не нужна нянька. Ему нужен был толчок. Уверенность. Я просто помог ему выступить один раз, чтобы он поверил в свои силы. Потому что вижу в нем огромный талант. Но я не тот, кто может раскрыть его по-настоящему.       Хёнджин слушал, не в силах вымолвить ни слова. Ревность уступала место жгучему стыду и растерянности.       — Он говорил о тебе, — продолжал Чанбин. — После тех первых репетиций. Говорил, что ты чертовски раздражающий, но… что с тобой его музыка оживает. Что ты вытаскиваешь из него что-то настоящее, чего он сам боится.       — А я все испортил, — тихо выдохнул Хёнджин.       — Да, — согласился Чанбин безжалостно. — Испортил. Но, судя по всему, пытаешься исправить. И, если честно, — он снова стал серьезным, — я рад. Потому что мое дело сделано. Я дал ему уверенность выйти на сцену. А теперь… — он посмотрел на Хёнджина с неожиданной долей одобрения, — теперь его дело — выбрать, с кем ему по-настоящему творить. И, похоже, он свой выбор сделал.       Чанбин направился к выходу, но на пороге обернулся.       — И, Хёнджин? Цени это. То, что у вас есть — это редкость. Не каждый может найти человека, который заставляет его музыку дышать. И, если снова испугаешься и убежишь, — его голос стал твердым, — на этот раз я буду не просто старшим другом. Я буду тем, кто лично объяснит тебе, почему это была худшая ошибка в твоей жизни. Понятно?       Хёнджин, все еще ошеломленный, мог только кивнуть.       Чанбин ушел, оставив его одного с новой, оглушительной правдой. Не было никакого соперничества. Не было другого музыканта, который «лучше». Был просто старший друг, который передавал ему, Хёнджину, ответственность за самое хрупкое и ценное, что у него было — за талант и доверие Сынмина.       И теперь Хёнджин понимал, что его чувства — это не просто симпатия. Это нечто гораздо более серьезное. И ему предстояло доказать, что он этого достоин. Не на словах, а на деле.

***

      Они репетировали с новой, выстраданной интенсивностью. Хёнджин уже не просто аккомпанировал — он вел немой диалог, его взгляд постоянно возвращался к Сынмину, словно проверяя, все ли в порядке, не переходит ли он границы. Сынмин, в свою очередь, казался более расслабленным. Он даже пару раз поправил Хёнджина, указав на мелкую ошибку в аккорде, и Хёнджин не стал спорить, а просто кивнул и исправил.       Именно в этот момент дверь с привычным уже скрипом открылась. На пороге снова стояли Джисон и Минхо, с такими же насмешливыми ухмылками.       — Ну что, Хёнджин, опять твой «благотворительный проект» не дает тебе покоя? — начал Джисон, его взгляд скользнул по Сынмину с прежним презрением. — Серьезно, мы идем в студию звукозаписи, там крутые продюсеры. Брось этого угрюмого типа и поехали с нами. Надоело уже это твое непонятное увлечение.       Воздух в аудитории снова наэлектризовался. Хёнджин видел, как Сынмин замер. Он не смотрел на вошедших, его взгляд был прикован к грифу гитары, но его пальцы сжались так, что кости побелели. В его позе читалась привычная готовность к удару, ожидание, что Хёнджин снова дрогнет.       Раньше Хёнджин бы занервничал, стал оправдываться или пытаться перевести все в шутку. Но сейчас что-то щелкнуло внутри. Он видел эту едва уловимую дрожь в руках Сынмина. Видел тень старой боли в его глазах. И этого было достаточно.       Он медленно повернулся к своим «друзьям». Его лицо было спокойным, но глаза горели холодным стальным огнем.       — Отвалите от меня уже, — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой силой, что ухмылки с лиц Джисона и Минхо мгновенно исчезли. — Идите куда шли. И больше не приходите.       В аудитории повисла оглушительная тишина. Джисон и Минхо переглянулись с полным недоумением.       — Ты что, серьезно? — выдавил Минхо.       — Абсолютно, — парировал Хёнджин, не отводя от них взгляда. — Ваши шутки несмешные. Ваша компания — скучная. А ваше мнение обо мне и о том, с кем я играю, — меня больше не интересует. Вы мне надоели. Понятно?       Он не кричал. Он просто констатировал факт. И в этой ледяной уверенности было больше силы, чем в любой истерике.       Джисон открыл рот, чтобы что-то сказать, но встретив взгляд Хёнджина, закрыл его. Они постояли еще секунду в полной растерянности, а затем, не сказав больше ни слова, развернулись и вышли, прикрыв за собой дверь.       Грохот захлопнувшейся двери прозвучал как салют.       Хёнджин обернулся к Сынмину. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами. Его губы были слегка приоткрыты от изумления. В его взгляде не было ни злорадства, ни торжества. Было нечто гораздо более ценное — чистое, ничем не замутненное удивление и облегчение.       — Прости, что прервали, — тихо сказал Хёнджин, снова садясь за рояль. Его руки слегка дрожали от выброса адреналина, но внутри царил непривычный покой.       Сынмин медленно покачал головой.       — Не извиняйся, — его голос был хрипловатым. Он опустил взгляд на гитару, а потом снова поднял его на Хёнджина. В уголках его глаз заплясали редкие, но настоящие морщинки улыбки. — Никогда не слышал, чтобы ты говорил так прямо.       — Да, — Хёнджин глубоко вздохнул и улыбнулся в ответ. Это была легкая, спокойная улыбка. — Кажется, это мой новый стиль. Нравится?       Сынмин фыркнул и снова сосредоточился на гитаре, настраивая струну.       — Сойдет, а теперь играй. С начала. И попробуй не фальшивить на втором куплете.       И Хёнджин заиграл. Он играл, и в музыке не было больше ни страха, ни неуверенности. Была только свобода. Свобода быть собой. И быть рядом с тем, чье молчаливое одобрение значило для него больше, чем все аплодисменты в мире. Дверь в его старую жизнь захлопнулась. А та, что вела к Сынмину, была теперь распахнута настежь.

***

      Их репетиции стали ритуалом. Теперь Хван приходил первым, не только с двумя стаканчиками эспрессо, но и с чем-то перекусить — сэндвичем, пирожком, зная, что Сынмин часто забывает о еде. Он научился различать оттенки его молчания: сосредоточенное, уставшее, раздраженное. И в зависимости от этого либо тихо садился за рояль, либо молча протягивал еду, либо вообще давал ему пространство, притворяясь, что разбирает ноты.       Однажды Ким пришел с легкой простудой, его голос был сиплым, а нос красным. Хёнджин, не говоря ни слова, вышел и через десять минут вернулся с горячим чаем с лимоном и медом из ближайшей кофейни.       — Это чтобы ты не сорвал голос, — пробормотал он, отводя взгляд и ставя стакан перед Сынмином. — Мой инструмент тоже должен быть в порядке.       Сынмин посмотрел на чай, потом на Хёнджина. Он ничего не сказал, просто медленно выпил, и легкая улыбка тронула его губы, когда он понял, что мед там был — именно тот, который он как-то раз вскользь упомянул, что любит.       Именно в этот момент дверь осторожно приоткрылась. На пороге стояли Джисон и Минхо. Но на этот раз на их лицах не было и тени насмешки. Они выглядели неловко, даже виновато.       Хёнджин напрягся, готовый снова встать на защиту. Но Сынмин просто поднял на них спокойный, вопросительный взгляд.       Джисон кашлянул.       — Мы… э-э… мы можем на минуту? — он посмотрел на Сынмина.       Хёнджин кивнул, его поза все еще была защитной. Ребята вошли и неуверенно переступили с ноги на ногу.       — Мы хотели извиниться, — начал Минхо, обращаясь к Сынмину. — За все. За наши тупые шутки, за то, что вели себя как… как идиоты. Мы не понимали.       Джисон подхватил, глядя в пол:       — Мы слышали, как вы играли. Не сейчас, а… в прошлый раз, из коридора. И мы… — он замолчал, подбирая слова. — Мы просто не знали, что музыка может быть такой. Настоящей. Мы думали, что круто — это только то, что модно и бьет по ушам. А вы… вы просто разорвали нам сердца. И мы вели себя ужасно.       Сынмин слушал, его выражение лица было непроницаемым. Он бросил быстрый взгляд на Хёнджина, как бы спрашивая, не его ли это рук дело. Хёнджин едва заметно покачал головой. Это было не его. Это было их собственное, выстраданное прозрение.       — Ладно, — наконец тихо сказал Сынмин. — Бывает.       Затем Джисон и Минхо повернулись к Хёнджину.       — И перед тобой извиняемся, Хёнджин. Мы были дерьмовыми друзьями. Мы давили на тебя, когда тебе было тяжело. Мы не поддерживали тебя, когда ты нашел что-то по-настоящему важное.       Минхо улыбнулся, уже немного увереннее.       — Но, честно? Тот ублюдок, который послал нас нахер, — он кивнул в сторону Хёнджина, — был в тысячу раз круче того, кто тусил с нами в клубах. Ты стал… настоящим.       Хёнджин чувствовал, как комок подкатывает к горлу. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — Ладно, не будем вам мешать, — Джисон сделал шаг назад. — И удачи с музыкой. Правда.       Они вышли, на этот раз тихо прикрыв дверь.       В аудитории воцарилась тишина. Хёнджин выдохнул.       — Ничего себе, — прошептал он.       Сынмин взял свой стакан с чаем и сделал глоток.       — Да уж, — произнес он. Потом посмотрел на Хёнджина. — «Стал настоящим», — в его голосе снова зазвучала знакомая едва уловимая насмешка, но теперь она была теплой.       Хёнджин рассмеялся, с облегчением и счастьем.       — Да, представляешь? А все потому, что один угрюмый тип в худи научил меня, что круто — это не то, как ты выглядишь, а то, что у тебя внутри.       — Не такой уж я и угрюмый, — пробормотал Сынмин, отворачиваясь, чтобы скрыть нарастающую улыбку.       — О, еще какой, — продолжал Хёнджин, садясь за рояль. Его сердце пело. Он отстоял свою правду. Он защитил того, кто стал для него важен. И теперь, оглядываясь назад, он понимал, что это был самый стильный и самый важный поступок в его жизни. — Ну что, Угрюмый парень, сыграем?

***

      Это началось с мелочей. С тех самых мелочей, за которыми Хёнджин когда-то начал подсознательно наблюдать. Но теперь они были направлены на него, и от этого у него перехватывало дыхание.       Однажды Сынмин, разбирая сложный аккорд, негромко спросил, не отрываясь от грифа:       — А почему ты вообще покрасил волосы в розовый?       Вопрос был настолько неожиданным и личным, что Хёнджин на секунду запнулся.       — Чтобы выделяться. Чтобы все смотрели, — ответил он по привычке.       Сынмин кивнул, все еще глядя на струны.       — А сейчас? Тебе все еще нужно, чтобы все смотрели?       Хёнджин замолчал. Правда была в том, что сейчас ему было важно, чтобы смотрел только один человек. И он не знал, что сказать.       Другой раз, когда Хёнджин поскользнулся на мокром полу коридора, Сынмин инстинктивно схватил его за локоть, чтобы он не упал. Его хватка была твердой и уверенной. Он не отдернул руку сразу, а подождал секунду, убедившись, что Хёнджин стоит твердо.       — Смотри под ноги, модница, — пробормотал он, и в его голосе не было насмешки, а было что-то теплое, почти заботливое.       Но самым главным, что заставило сердце Хёнджина уйти в пятки, а потом подскочить к самому горлу, стал взгляд.       Раньше Сынмин смотрел на него с презрением, потом с настороженностью, потом с принятием. Но теперь… теперь, когда Хёнджин играл, погружаясь в музыку, он ловил на себе его взгляд. И это был не взгляд соавтора, оценивающего работу. Это был мягкий, задумчивый, почти нежный взгляд. Сынмин смотрел на его руки, бегающие по клавишам, на его профиль, на его губы, что-то беззвучно напевавшие. И когда Хёнджин внезапно поднимал глаза и ловил этот взгляд, Сынмин не отводил его сразу, как делал это раньше. Он задерживал его на лишнюю секунду, и в его обычно темных, как безлунная ночь, глазах вспыхивал крошечный, но яркий огонек.       Однажды вечером, когда они засиделись допоздна, дописывая аранжировку, Хёнджин от усталости положил голову на крышку рояля.       — Все, я мертв. Мозг не варит.       Он ожидал, что Сынмин фыркнет или скажет что-то вроде «слабак». Но вместо этого он почувствовал легкое прикосновение к своим растрепанным розовым волосам. Крайне краткое, почти невесомое. Словно Сынмин просто поправил прядь, мешавшую ему видеть.       Хёнджин замер, не смея пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Его сердце колотилось.       — Ладно, — тихо сказал Сынмин, отходя к своему стулу. — На сегодня хватит. И… не валяй дурака, иди домой спать.       Но в его голосе не было раздражения. Была какая-то непривычная, смущенная нежность.       В тот вечер, собирая вещи, Хёнджин уронил свою нотную тетрадь. Они наклонились поднять ее одновременно, и их головы чуть не столкнулись. Они замерли в сантиметрах друг от друга. Хёнджин видел каждую ресницу в глазах Сынмина, каждую мельчайшую деталь его лица. Дыхание Сынмина было теплым на его коже.       И тогда Сынмин сделал это. Он не отпрянул. Он медленно, почти нерешительно, протянул руку и снова поправил ту же самую непослушную розовую прядь Хёнджина, что упала ему на лоб.       — Мешает же, — пробормотал он, и его щеки покрылись легким румянцем. Он быстро выпрямился и отошел к своей гитаре, делая вид, что занят ее упаковкой.       Хёнджин остался сидеть на полу, сжимая в руках нотную тетрадь. Внутри него все перевернулось и закружилось в вихре счастья и неверия. Это было не его воображение. Это было по-настоящему. Этот угрюмый, закрытый парень, который презирал его больше всех на свете, теперь смотрел на него с такой мягкостью и касался его волос с такой осторожностью, что у Хёнджина перехватывало дыхание. Он понял, что больше не просто влюблен. Он был понят. И, кажется, на его чувства начали отвечать взаимностью. И от этой мысли мир вокруг заиграл такими яркими красками, перед которыми блекли все его самые смелые модные образы.

***

      Большой зал был полон. Для Хёнджина это был не просто отчётный концерт. Это была битва, которую они выиграли, и триумф, которым они собирались поделиться.       Когда они вышли на сцену — Хван Хёнджин у рояля в своём элегантном, но простом тёмно-синем костюме, и Ким Сынмин с гитарой в чёрных брюках и свободной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, — зал взорвался аплодисментами. Слухи об их дуэте уже разнелись по всему колледжу.       И тогда они начали. Их песня. Та самая, что родилась из «Скрежета», прошла через боль, непонимание и выстрадала своё светлое, хрупкое завершение.       Хёнджин играл, и его пальцы были не просто техничными — они были говорящими. Каждый аккорд был обращён к Сынмину, каждая тихая нота — поддержкой, каждая мощная кульминация — общим взлётом. А Сынмин… Сынмин пел. Он пел так, как не пел никогда — открыто, беззащитно, его чистый, мощный голос наполнял зал такой искренней болью и такой же искренней надеждой, что у многих на глазах выступили слёзы. Он не смотрел в зал. Он смотрел на Хёнджина. И в его взгляде было то самое доверие, которого Хёнджин так долго добивался.       Когда прозвучал последний аккорд, на секунду воцарилась абсолютная тишина. А потом зал рухнул. Аплодисменты, крики, свист — всё смешалось в едином вихре восторга. Они стояли на сцене, тяжело дыша, и смотрели друг на друга, и в этом взгляде был целый мир, который они построили вместе.       За кулисами царил хаос. Их обнимали, хлопали по плечам, поздравляли. Но Хёнджин ничего не видел и не слышал. Он видел только Сынмина, который стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, с опущенной головой, но с лёгкой, почти неуловимой улыбкой на губах. Он был прекрасен. И этот момент принадлежал им.       Хёнджин, не думая, на волне всепоглощающего счастья, подошёл к нему. Его лицо сияло такой радостью, что, казалось, освещало всё вокруг.       — Мы сделали это, — выдохнул он, его голос дрожал от переполнявших его эмоций. — Сынмин, мы сделали это!       И сам того не осознавая, повинуясь порыву, который был сильнее его, он шагнул вперёд и обнял Сынмина. Не просто похлопал по плечу, а обвил руками его шею, прижавшись щекой к его щеке. Он был чуть выше, и Сынмин на мгновение застыл от неожиданности, его тело напряглось.       В нос Хёнджину ударил лёгкий, почти неуловимый запах. Не парфюма в привычном понимании, а чего-то простого и чистого — свежего мыла, тёплой кожи и едва уловимой горьковатой нотки, возможно, от шампуня. Это был запах Сынмина. Настоящий, неукрашенный, его.       И тут же Хёнджин опомнился. Что он делает? Сынмин ненавидит вторжение в личное пространство! Он сейчас оттолкнёт, уйдёт, всё испортит!       Но вместо этого он почувствовал, как напряжение из тела Сынмина уходит. Через секунду, другую, неуверенно, почти неловко, Ким поднял свои руки и легонько похлопал Хёнджина по спине. Всего пару раз. Это было неловко, скуповато, но для Хёнджина это значило больше, чем любые слова.       — Да, — тихо, прямо ему в ухо, прошептал Сынмин. Его голос был низким и немного хриплым. — Получилось.       Хван медленно, нехотя, отпустил его, боясь встретиться с ним взглядом. Но когда он отступил, он увидел, что уши Сынмина ярко-алые, а взгляд, устремлённый в пол, был смущённым, но не сердитым.       — Прости, — пробормотал Хёнджин, чувствуя, как сам заливается краской. — Я просто…       — Ничего, — перебил его Сынмин, всё так же глядя в пол и поправляя рубашку. — Просто… в следующий раз предупреждай.       И он поднял на Хёнджина взгляд. В его тёмных глазах не было раздражения. Была та самая, редкая и драгоценная мягкость, которую Хёнджин научился в них различать. А в уголках губ пряталась та самая, сбивающая с толку, застенчивая улыбка.       В этот момент кто-то снова окликнул Хёнджина, но он уже почти не слышал. Он стоял и смотрел на Сынмина, и всё внутри него пело. Он обнял его. И Сынмин его не оттолкнул. И запах его волн теперь навсегда будет ассоциироваться с самым счастливым моментом в его жизни.

***

      После концерта что-то в их динамике окончательно сдвинулось. Если раньше Сынмин просто терпел присутствие Хёнджина, то теперь он стал его… инициировать.       На следующей репетиции Хёнджин, как обычно, пришел с двумя стаканчиками эспрессо. Сынмин уже был там, настраивал гитару. Он молча взял свой стаканчик, отпил и, не глядя на Хёнджина, сказал:       — Твой кофе всегда слишком холодный. В следующий раз бери в термосе.       Хёнджин замер с открытым ртом. Это была не жалоба. Это была… инструкция к дальнейшим совместным действиям. Сынмин думал о «следующем разе».       Позже, когда Хёнджин, увлекшись, начал играть слишком громко и пафосно, Сынмин не огрызнулся. Он просто подошел к роялю и легонько ткнул его в плечо.       — Эй. Убавь. Здесь не рок-опера, — его прикосновение было быстрым, но целенаправленным. И после этого он не отошел сразу, а стоял рядом, пока Хёнджин не нашел нужное звучание.       Но самое главное произошло через пару дней. Хёнджин пришел на репетицию расстроенным — ему позвонила мама с какими-то семейными проблемами. Он пытался играть, но пальцы путались, а звук выходил плоским.       Сынмин наблюдал за ним несколько минут молча. Потом отложил гитару.       — Ладно, хватит, — сказал он не грубо, а скорее устало. — Сегодня не твой день.       — Прости, — вздохнул Хёнджин, закрывая крышку рояля. — Просто голова не там.       — Я вижу, — Сынмин подошел и сел на краешек стула рядом с ним. Он смотрел прямо перед собой, на клавиши. — Хочешь, пойдем куда-нибудь? Просто посидим.       Хёнджин почувствовал, как у него перехватило дыхание. Это было абсолютно беспрецедентно. Сынмин, который всегда ценил только музыку и свое пространство, предлагал провести время вместе без гитар и нот.       — Я… да, — выдохнул Хёнджин. — Только… куда?       — Не знаю. На скамейку. Или в ту кофейню, где ты берешь этот свой сладкий сироп, — Сынмин пожал плечами, словно это было самое обычное дело. Он встал и натянул свое черное худи. — Только давай быстрее, а то я передумаю.       Они пошли в маленькую, неприметную кофейню за углом. Сынмин заказал эспрессо, Хёнджин — капучино с ванилью. Они сидели в углу, и сначала было неловко. Но потом Хёнджин, подстегнутый неожиданной заботой, начал рассказывать. О семье, о давлении, о том, почему ему всегда так важно было быть идеальным.       Сынмин не перебивал. Он просто слушал, изредка отпивая свой кофе. И в его глазах не было ни жалости, ни скуки. Было понимание.       Когда Хёнджин закончил, Сынмин кивнул.       — У всех свои демоны, — произнес он. — Мои, наверное, посильнее твоих будут. Но… справляемся как-то.       Это было все, что он сказал. Но для Хёнджина это значило больше, чем любая многословная поддержка. Это было признание. Признание того, что они в одной лодке.       На прощание, уже у выхода из колледжа, Сынмин задержался.       — Завтра, — сказал он. — Репетиция в шесть. Не опаздывай. — И, развернувшись, чтобы уйти, он добавил уже через плечо: — Не переживай насчет родителей, все будет в порядке.       Он ушел быстрым шагом, не оглядываясь, но Хёнджин успел заметить, как его уши снова покраснели.       Хван остался стоять на месте, с глупой улыбкой на лице.       Сынмин больше не просто терпел Хёнджина. Он впускал его в свою жизнь. Медленно, осторожно, своими угрюмыми методами. Но впускал. И для него это было самым большим чудом из всех, что с ним случались.

***

      Прошло еще несколько недель. Их дуэт стал неотъемлемой частью колледжа, их музыка — эталоном искренности. Но для Хёнджина этого стало мало. Глядеть в эти темные глаза во время репетиций, чувствовать мимолетные прикосновения, слышать его тихий, хриплый смех — все это стало и блаженством, и пыткой. Казалось, он кричал о своих чувствах каждым взглядом, каждым жестом, но Сынмин либо не видел, либо делал вид, что не видит.       Последней каплей стала сегодняшняя репетиция. Хёнджин сыграл новый пассаж — нежный, трепетный, полный такого обожания, что его нельзя было выразить словами. Он смотрел на Сынмина, вкладывая в музыку всю свою душу.       Сынмин выслушал, кивнул.       — Неплохо. Но тут лучше бы подошел минорный аккорд. Более… нейтрально.       «Нейтрально».       Это слово переполнило чашу. Вся боль, все отчаяние вырвались наружу.       — Нейтрально? — голос Хёнджина дрогнул. Он отодвинулся от рояля. — Тебе всегда нужно все нейтральное, да? Без эмоций. Без чувств. Как ты!       Сынмин вздрогнул, его лицо вытянулось от непонимания.       — О чем ты?       — Да обо всем! — закричал Хёнджин. — Я тут рядом, а ты… ты смотришь сквозь меня! Ты слышишь ноты, но не слышишь меня так, как это делаю я!       Он схватил свою куртку и выбежал из аудитории, хлопнув дверью так, что стекло задрожало. Он не оглядывался. Он не видел, как Сынмин замер посреди аудитории с лицом, на котором впервые за все время было написано не просто удивление, а настоящая, животная боль.       Хёнджин шел по улицам, не разбирая дороги. Горло сжимали спазмы, глаза предательски застилала влага. Он зашел в первый попавшийся магазин, купил бутылку дешевого вина, открутил крышку и пошел дальше, делая глубокие глотки. Алкоголь не приносил облегчения, только подливал масла в огонь.       Он не видел, что Сынмин шел за ним. Не следом, а через дорогу, прячась в тени, его руки были засунуты в карманы старой черной куртки, а взгляд не отрывался от его спины. Он не подходил. Просто шел. Словно боялся потерять его из виду, но и приближаться не смел.       Хёнджин вышел к небольшому городскому озеру. Сел на холодную лавочку, поставил бутылку рядом и, запустив пальцы в свои некогда идеальные розовые волосы, уставился на темную воду. Он был так поглощен своим горем, что не слышь мягких шагов на мокрой листве.       — Ну и куда ты ушел? — раздался тихий голос прямо рядом с ним.       Хван вздрогнул и обернулся. Сынмин стоял в двух шагах, его лицо было бледным в свете уличного фонаря.       — Что тебе надо? — хрипло бросил Хёнджин, отворачиваясь. — Иди исправляй свои «нейтральные» аккорды.       — Я не могу, когда ты такой, — просто сказал Ким.       — А какой я? — с вызовом обернулся Хёнджин. Его глаза блестели от непролитых слез. — Надоедливый? Навязчивый?       — Нет! — в голосе Сынмина впервые прозвучало отчаяние. — Ты… Ты просто не понимаешь. Я не умею так, как ты. Я не умею… показывать.       — А я умею! — Хёнджин вскочил с лавочки. Его терпение лопнуло. — Я показываю тебе каждый день! Я смотрю на тебя, я слушаю тебя, я дышу тобой! А ты… ты просто не видишь!       Он сделал шаг к Сынмину и, прежде чем тот успел среагировать, вцепился обеими руками в полы его куртки, сжав ткань в кулаках. Он был так близко, что видел, как расширились зрачки Сынмина.       — Неужели ты не видишь, — его голос сорвался на шепот, полный слез, — что нравишься мне?! Очень нравишься, Сынмин! Не как музыкант! А как ты! Со всеми твоими «нейтральными» аккордами и угрюмым лицом!       Слова, наконец, вырвались. Они повисли в холодном ночном воздухе, такие же оголенные и беззащитные, как и он сам. Хёнджин тяжело дышал, не отпуская его куртку, ожидая отталкивания, насмешки, чего угодно.       Сынмин смотрел на него. Его лицо было маской изумления. Он медленно поднял руки и накрыл ими сжатые кулаки Хёнджина. Не чтобы оттолкнуть. А чтобы прижать их к своей груди.       — Я вижу, — прошептал он, и его голос был до боли тихим и хриплым. — Я всегда видел. Я просто… боялся, что если отвечу, ты поймешь, какой я на самом деле скучный и сложный, и… уйдешь по-настоящему.       Он замолчал, глотая воздух.       — А когда ты ушел сейчас, это было в тысячу раз хуже, чем я себе представлял.       Хёнджин не выдержал. Первая слеза скатилась по его щеке, оставив горячий след. Он не пытался ее скрыть.       — Дурак.       Сынмин не ответил. Он просто стоял, держа его руки на своей груди, и смотрел. И в этот раз в его взгляде не было ничего нейтрального. Там было все, что он так долго и так тщательно прятал: страх, надежда, и то самое, что так отчаянно искал Хёнджин — ответ. Безмолвный, но абсолютно понятный.       Озеро было немым свидетелем.       Он отпустил одну из рук Хёнджина и неуверенно, почти неловко, коснулся пальцами его щеки, смахивая слезу. Прикосновение было шершавым, но на удивление нежным.       — Перестань, — пробормотал он. — Не плачь. Я не знаю, что делать, когда ты плачешь.       — Тогда не заставляй меня плакать, — фыркнул Хёнджин, но уже скорее сквозь слезы, которые теперь текли от облегчения. Он наклонил голову, прижимаясь щекой к его ладони. — Просто... останься.       Они стояли так, посреди ночи, у безмолвного озера — Хёнджин, разбитый и открытый, и Сынмин, нашедший в себе смелость не отступать. Фонарь отбрасывал их длинные тени, сплетающиеся воедино.       — Я не умею говорить такие вещи, как ты, — тихо начал Сынмин, глядя куда-то через его плечо. — Не умею красиво. Для меня музыка... она была единственным способом. А с тобой... — он замолча, собираясь с мыслями. — С тобой я почувствовал, что могу не только играть. Что могу... просто быть. И мне это нравится. Больше, чем все что либо.       Он снова посмотрел на Хёнджина, и в его темных, всегда таких нечитаемых глазах, теперь горел настоящий, неприкрытый страх и надежда.       — Ты мне... тоже нравишься. Очень. Просто я... я не знал, как тебе это показать.       Этих простых, неуклюжих слов было достаточно. Сердце Хёнджина, еще недавнее разбитое вдребезги, наполнилось таким теплым, ослепительным светом, что ему показалось, будто он может осветить все озеро. Он рассмеялся, коротко и счастливо, вытирая лицо рукавом.       — Показал, — прошептал он. — Сейчас показал.       Он больше не сдерживался. Он отпустил его куртку и сам обнял Сынмина, на этот раз не в порыве эмоций, а мягко, уверенно, чувствуя, как то напряженное тело наконец расслабляется в его объятиях. Сынмин не ответил ему тем же, просто опустил голову ему на плечо, и его теплое дыхание коснулось шеи Хёнджина.       Они стояли так, не двигаясь, и ночь вокруг них вдруг перестала быть холодной и одинокой. Она стала их укрытием.       — Пойдем по домам, — наконец тихо сказал Сынмин, его голос был приглушен тканью его худи. — Здесь холодно. И... твое вино отвратительное на вкус.       Хёнджин рассмеялся снова, на этот раз громче.       — Ага, — он отступил, но взял его за руку, сплетя их пальцы. Это было так естественно, будто они делали это всегда. — Ладно, веди меня. Только не отпускай.       Сынмин посмотрел на их сплетенные руки, потом на Хёнджина. И на его лице, озаренном лунным светом, расцвела та самая, редкая, настоящая улыбка, которую Хёнджин готов был ждать вечность.       — Не отпущу, — просто сказал он и потянул его за собой, прочь от озера, по огням города и их общему, больше не такому одинокому, будущему.

***

      Неделя после той ночи у озера стала для Хёнджина испытанием на прочность. Не то чтобы Сынмин стал холодным или отстраненным. Нет. Он просто… отдалился. Он отменял репетиции под предлогом учебы, на сообщения отвечал скуповато, а при встрече в коридорах его взгляд становился скользящим, почти виноватым.       «Мне нужно немного времени, Хёнджин, — говорил он, когда тот осторожно спрашивал, все ли в порядке. — Просто подожди немного».       И Хёнджин ждал. Он заставлял себя не писать лишнего, не давить, не требовать объяснений. Внутри все сжималось от страха — страх, что Сынмин передумал, что его испугала собственная уязвимость, что все это была ошибка. Но он видел ту же боль в глазах Сынмина, когда их взгляды все-таки встречались. И это давало ему силы верить.       Когда объявили о очередном экзаменационном концерте, Хёнджин с трепетом посмотрел список участников. Рядом с именем Сынмина снова стояло имя Со Чанбина.       Удар был почти физическим. Он сглотнул и нашел себе место в зале, готовясь к новой пытке — видеть, как тот, кто занял все его мысли, снова создает магию с кем-то другим.       Сынмин вышел на сцену. Один. Чанбин уже сидел за роялем. И снова — белая рубашка, черные брюки. Но на этот раз его осанка была иной — не закрытой и угрюмой, а собранной, решительной.       Чанбин начал играть. И это была не холодная, техничная аранжировка. Это была нежная, глубокая, пронзительная мелодия. А потом запел Сынмин.       И это была песня о любви.       Не о боли, не об одиночестве, не о стенах. О любви. О странной, неудобной, пришедшей совсем не вовремя и изменившей все. О свете, который пробивается сквозь щели в ставнях и освещает пылинки, превращая их в звезды. Его голос, всегда такой мощный и сырой, на этот раз был наполнен такой трепетной, почти болезненной нежностью, что в зале замерли даже самые скептически настроенные зрители.       Но самое главное происходило не в музыке. Сынмин не смотрел в зал. Не смотрел на Чанбина. Его взгляд, с первой же ноты, был прикован к одному единственному месту в третьем ряду. К Хёнджину.       И он пел ему. Каждое слово, каждая нота были обращены прямо к нему. В его глазах не было ни капли сомнения или страха. Была только оголенная, тотальная искренность. Он пел о том, как боялся, как отступал, как пытался спрятаться. И о том, как в итоге понял, что бежать некуда. И не хочется.       Хёнджин сидел, не дыша. Он чувствовал, как по его щекам беззвучно катятся слезы, но он даже не пытался их смахнуть. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, перекрывало музыку. Это было не просто идеальное исполнение. Это была исповедь. Публичная, смелая и безгранично красивая. Сынмин не просто пел о любви. Он показывал ее. Всем. Но в первую очередь — ему.       Когда песня закончилась, Сынмин все еще смотрел на него. Он тяжело дышал, его руки слегка дрожали. Аплодисменты грянули с новой силой, но он, казалось, не слышал их. Он ждал. Ждал его реакции.       Хёнджин медленно поднялся с места. Он не смотрел по сторонам, не обращал внимания на удивленные взгляды. Его взгляд был прикован к сцене. Он видел только Сынмина. И он улыбнулся. Сквозь слезы. Широко, счастливо, так, как не улыбался, кажется, никогда.       Он видел, как напряжение спало с плеч Сынмина. Как его собственные глаза наполнились влагой, и он, смущенно отводя взгляд, сделал легкий, почти неуловимый кивок.       Чанбин, вставая из-за рояля, похлопал Сынмина по плечу и бросил понимающий взгляд на Хёнджина. Его миссия была выполнена. Он помог донести самое важное послание.       Хёнджин не побежал за кулисы. Он просто сидел на том же месте и ждал, пока зал опустеет. Он знал, что Сынмин найдет его. Потому что «подожди немного» — это не отказ. Это просьба дать время собрать все свое мужество, чтобы подарить его тебе в виде песни под аккомпанемент рояля и всеобщие аплодисменты. И Хёнджин был готов ждать сколько угодно.       Потому что такая любовь стоила любого ожидания.       Последние аплодисменты отзвучали, зал окончательно опустел. Хван услышал тихие шаги, приближающиеся по проходу. Он не обернулся, просто знал.       Сынмин подошел и молча сел рядом на стул. Плечо к плечу. Тишина между ними была густой, но на этот раз не неловкой, а наполненной значением.       — Ты мне нравишься, — тихо сказал Сынмин, его голос был низким и немного сдавленным. Он не смотрел на Хёнджина, уставившись в спинку впереди стоящего кресла. — Безумно нравишься.       Он медленно, будто совершая что-то запретное, протянул руку и аккуратно взял Хёнджина за руку. Его пальцы, привыкшие сжимать медиатор и зажимать струны, были удивительно нежными. Он переплел их пальцы, и это простое действие заставило сердце старшего бешено застучать.       Наконец Ким повернул голову и посмотрел ему в глаза. В его темных, всегда таких серьезных глазах, теперь плескалось море эмоций — страх, облегчение, и та самая, оголенная правда, которую он только что показал со сцены.       — Я так испугался, — прошептал он. — Испугался этих чувств. Испугался, что все испорчу. Поэтому и просил подождать. Мне нужно было… собраться с духом.       Хёнджин сжал его пальцы в ответ, его голос дрожал.       — Я думал, ты передумал. Что ты… пожалел.       — Никогда, — Сынмин покачал головой, и его взгляд стал тверже. — Ни о чем в своей жизни я не жалел меньше. Просто… я не знал, как подойти к этому. Как подойти к тебе.       Он замолчал, словно собираясь с силами для главного. Его взгляд скользнул по лицу Хёнджина, задержавшись на его губах, потом снова встретился с его глазами.       — Можно я… — он не закончил, но его вопрос висел в воздухе.       Хёнджин не смог вымолвить ни слова, он лишь едва заметно кивнул, его дыхание застряло в горле.       И тогда Сынмин наклонился.       Их первый поцелуй был не решением, а неизбежностью. Медленной, выстраданной и невероятно нежной. Сынмин прикоснулся к его губам сначала осторожно, почти робко, словно проверяя, не исчезнет ли он. Его губы были чуть сухими, прохладными, и пахли все тем же простым мылом и чем-то неуловимо своим.       Хёнджин закрыл глаза, и мир сузился до этого единственного ощущения. Он ответил на поцелуй с такой же осторожностью, боясь спугнуть хрупкость момента. Он почувствовал, как рука Сынмина сжимает его ладонь сильнее, словно ища опоры.       Потом поцелуй изменился. Нежность сменилась нарастающей уверенностью, голодом, долгим ожиданием. Сынмин углубил поцелуй, его свободная рука поднялась и коснулась щеки Хёнджина, пальцы вновь запутались в его розовых волосах, но на этот раз не для того, чтобы поправить, а чтобы притянуть ближе. Это было уже не вопросом и не испытанием. Это было заявлением. Влажным, теплым, безраздельным.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. Они тяжело дышали, и в тихом зале этот звук был громче любых оваций.       — Хёнджин, — прошептал Сынмин, его дыхание обжигало его губы.       — Да? — выдохнул Хёнджин, все еще находясь в плену эйфории.       Ким отодвинулся на несколько сантиметров, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд был серьезным, но в нем теперь не было и тени сомнения.       — Будем встречаться? — спросил он просто. Прямо. По-сынминовски.       Хёнджин рассмеялся. Счастливо, беззаботно, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза, но на этот раз от чистой, безудержной радости.       — Да, — сказал он, его голос звенел. — Конечно, да. Только попробуй теперь передумать.       Сынмин фыркнул, и его улыбка, наконец, расцвела во всю силу — немного смущенная, но безгранично счастливая.       — Не передумаю, — он потерся носом о его щеку в неловком, но бесконечно милом жесте. — Слишком долго добирался до этой дурацкой скамейки у озера. И до тебя.       И они снова поцеловались, уже не так осторожно, в пустом зале, под приглушенный свет аварийных ламп, и это было самым громким и самым прекрасным финальным аккордом, который только можно было представить.