Один бар — две судьбы

      Больничный корпус встретил Джонни Джостара не как тихое место для исцеления, а как бесконечный лабиринт из сверкающего белого кафеля, больше напоминающий морг для тех, кто по какой-то злой иронии судьбы всё еще продолжал дышать. Стерильная белизна стен здесь была настолько агрессивной, что буквально выедала глаза, лишая пространство теней и объема. В воздухе неподвижно стоял едкий, тяжелый запах антисептика и медикаментов, который за короткое время успел пропитать саму кожу и одежду, окончательно вытесняя из памяти запахи ипподрома — аромат свежего сена, горячего ветра и разогретой копытами земли. Это была территория абсолютного порядка, где естественная жизнь казалась чем-то инородным и грязным       ​Процесс пробуждения напоминал Джонни мучительное и долгое всплытие с самого дна глубокого озера, скованного толщей черного льда. Сознание возвращалось рывками: сначала пришел судорожный, рваный вдох, от которого заболели легкие, а затем — панический, лихорадочный взгляд, мечущийся по пустой палате в попытке зацепиться хоть за какой-то знакомый предмет. Наступила фаза звенящей дезориентации, когда мозг отказывался понимать, где заканчивается реальность и начинаются остатки кошмара. Белый потолок плыл и раскачивался перед глазами, медленно опускаясь всё ниже, пока у Джонни не возникло отчетливое физическое ощущение, что эта бетонная плита сейчас раздавит его грудную клетку и окончательно лишит возможности дышать.       Слизистую оболочку глаз нещадно жгло и резало, словно под веки всё еще была набита едкая пыль с гоночного трека, от которой невозможно было избавиться простым морганием. Каждое движение глазных яблок отдавалось резкой болью в висках, заставляя Джонни снова и снова зажмуриваться. Его горло полностью пересохло, превратив язык в жесткий кусок грубой наждачной бумаги, который царапал небо при каждой попытке сглотнуть скопившуюся горечь. Он лежал абсолютно неподвижно, боясь пошевелиться, потому что любая попытка изменить положение тела вызывала новый приступ тошноты и осознание того, что привычный мир за пределами этих белых стен перестал для него существовать.       ​Первым инстинктом, таким же естественным и привычным, как само дыхание, стало желание совершить самое простое движение. Джонни не пытался сразу вскочить или побежать — он всего лишь хотел почувствовать мимолетное шевеление пальцев собственных ног, чтобы одним этим коротким жестом окончательно убедиться, что всё произошедшее на ипподроме было лишь затянувшимся, душным кошмаром, порожденным тепловым ударом. Он закрыл глаза, полностью отсекая визуальные раздражители больничной палаты, и максимально сконцентрировался на внутренних ощущениях. ​      Он буквально собрал все остатки своих ментальных сил в один единственный, отчаянный и немой приказ, который годами безукоризненно исполнялся его телом. Сознание послало четкий электрический сигнал вниз по позвоночнику, требуя отклика от мышц, которые всегда были его главным инструментом и гордостью. Джонни ждал привычного натяжения сухожилий или хотя бы легкого трения кожи о простыню, но в ответ не последовало абсолютно ничего.       ​Эта внезапная тишина в собственном теле оказалась для него оглушительнее любого крика. Пальцы его рук начали мелко и по-стариковски дрожать, впиваясь в жесткую больничную ткань, пока он пытался нащупать хоть какую-то связь с нижней частью туловища. Однако всё, что находилось ниже пояса, оставалось неподвижным, ледяным и бесконечно чужим грузом, который больше не подчинялся его воле. У Джонни возникло жуткое физическое ощущение, будто его живую, всё еще чувствующую и дышащую половину грубо отсекли тяжелым топором, а на освободившееся место положили два мертвых, бесформенных куска холодного мрамора. ​      Паника поднималась из самого нутра горячей, удушливой волной, перекрывая доступ кислорода быстрее, чем Джонни успевал делать рваные вдохи. Это не было простым осознанием травмы; это было почти физическое ощущение того, как его личность, выработанная годами гордость и всё детально спланированное будущее утекают сквозь пальцы в эту больничную пустоту. В ту секунду к нему пришло отчетливое понимание: огромный мир снаружи продолжает существовать в своем прежнем ритме, но сам он навсегда остался там, в придорожной пыли под копытами, окончательно пригвожденный к этой узкой койке собственной внезапной беспомощностью. ​​— Спокойно, мистер Джостар, дышите глубже, — голос медсестры возник из белесого тумана, окружавшего кровать, подобно бесплотному привидению. Она материализовалась рядом с ним бесшумной тенью, поправляя капельницу и проверяя показатели на мониторах. — Вы сейчас в полной безопасности, под наблюдением врачей. То, что вы не чувствуете нижней части тела — закономерная реакция организма на тяжелую спинальную травму.       Слово «травма» полоснуло по его сознанию острее и глубже, чем любой хирургический скальпель. В этой тишине оно прозвучало как окончательный судебный приговор, который не подлежит обжалованию и вступает в силу немедленно. Джонни попытался что-то возразить, но его собственный голос, надтреснутый и совершенно чужой, больше напоминал шелест сухой травы на ветру, чем нормальную человеческую речь. ​— Я… когда это… сколько я здесь? — выдавил он из себя, с трудом ворочая пересохшим языком. ​​— Вас доставили в отделение сразу после инцидента в технической зоне. Вы провели в глубоком забытьи почти двое суток, — произнесла медсестра мягко, используя тот самый невыносимо профессиональный, паточный тон, которым в больницах обычно утешают либо безнадежно обреченных, либо совсем маленьких детей. — Сейчас для вас главное — полная статика. Любое лишнее движение — ваш главный враг. Операция прошла успешно, и ведущие хирурги дают осторожные прогнозы: если вы приложите абсолютно все свои силы к реабилитации, если будете очень стараться выполнять все предписания…       ​Она улыбнулась ему пустой, дежурной улыбкой, в которой за маской сочувствия скрывалась лишь привычка к чужим страданиям. Джонни не выдержал этого взгляда и плотно зажмурился. Темнота под веками в этот момент казалась ему куда милосерднее, чем слепящий свет ламп и это лживое, поверхностное сочувствие. Гул стадиона, яростный рев многотысячной толпы и свист вольного ветра всё еще пульсировали в его черепной коробке, но теперь эти звуки воспринимались как призрачное эхо из другой, безвозвратно утраченной жизни. Той жизни, которая захлебнулась в пыли ипподрома где-то в коротком промежутке между триумфальным пересечением финиша и глухим ударом стали о кость.       ​Внезапно за дверью палаты вспыхнул резкий, беспорядочный шум. Джонни услышал возмущенный и одновременно испуганный вскрик другой медсестры, которая пыталась преградить кому-то путь: «Подождите, к нему сейчас категорически нельзя! Посторонним вход запрещен, это реанимационное...» Ее голос оборвался, так и не закончив фразу, потому что тяжелая дверь распахнулась с бесцеремонным, пугающим грохотом, ударившись ограничителем о стену. ​      Джонни узнал эти шаги гораздо раньше, чем успел сфокусировать взгляд на вошедшем силуэте. Это были тяжелые, властные шаги человека, который всю свою жизнь привык к тому, что любое пространство — будь то рабочий кабинет или больничный коридор — беспрекословно расступается перед ним по первому требованию. В этих звуках не было ни капли спешки или тревоги, только холодная, размеренная уверенность в собственном праве находиться здесь и сейчас.       Джордж Джостар замер в дверном проеме — высокий, безупречно сложенный и словно закованный в свой дорогой, идеально подогнанный костюм, как в непробиваемую броню. Он стоял неподвижно, и его фигура на фоне светлого коридора казалась монументальной и зловещей. Отец смотрел на изломанную, беспомощную фигуру сына, утопающую в белых простынях, с тем самым выражением лица, с которым суровый судья смотрит на окончательно проигравшего подсудимого, чья вина не просто доказана фактами, а вызывает у окружающих чувство глубокого омерзения. В этом взгляде не было и тени родительской боли или желания утешить — только холодный анализ ценности испорченного актива. ​​— Ну что ж, — наконец начал отец, нарушая воцарившуюся в палате звенящую тишину. Он тяжело, с каким-то утробным присвистом выдохнул, и в этом звуке для Джонни было заключено гораздо больше ядовитого, концентрированного разочарования, чем в самой грязной и изощренной ругани. — Я до сих пор не понимаю, каким нелепым, случайным чудом ты умудрился вырвать эту победу сегодня, Джонатан, но итог... итог, как и всегда, в твоем репертуаре. Ты умудрился всё испортить в тот самый момент, когда от тебя требовалось просто дойти до раздевалки.       Джонни сцепил челюсти с такой неистовой силой, что в суставах отозвалось резкой болью, прострелившей до самых висков. Это было единственное проявление сопротивления, которое всё еще оставалось ему доступно в этом изломанном теле. Он попытался разлепить пересохшие губы, чтобы выдавить хотя бы одно слово, жалкую попытку обращения, но его «Пап…» прозвучало едва различимым хрипом, который тут же был безжалостно раздавлен наступившей тишиной. ​— Молчать. — Джордж Джостар не повысил тона, но его рука, вскинутая в резком, обрывающем жесте, рассекла воздух перед собой с такой силой, что это движение ощущалось болезненнее настоящей пощечины. В этом жесте было сосредоточено всё его презрение к слабости, которую он сейчас видел перед собой. — Если бы на твоем месте сейчас находился Николас... он бы никогда не позволил себе совершить столь никчемную, позорную ошибку. Он понимал цену триумфа и знал, что истинный победитель остается таковым до самого конца, а не падает в грязь через минуту после финиша. ​​— Не начинай... — едва слышно выдохнул Джонни, и в этом коротком протесте было больше бессилия, чем гнева. Его горло мгновенно перехватило тугим спазмом, а в груди заворочалась горькая, удушливая смесь из невысказанных оправданий, жгучей обиды и той самой почти детской мольбы о крохе любви, которая до сих пор жила в нем вопреки всему. Эти невыраженные чувства застряли где-то в трахее, буквально лишая его возможности сделать полноценный вдох и заставляя легкие гореть от нехватки воздуха. ​      В это мгновение Джонни Джостар отдал бы всё, что у него осталось, включая ту самую проклятую победу, лишь бы иметь возможность просто отвернуться к стене, встать и уйти прочь, навсегда исчезнув из этой комнаты и из памяти своего отца. Он мечтал провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд. Однако реальность была беспощадна: он оставался фактически распятым на этой узкой больничной кровати, намертво пригвожденным к простыням собственной абсолютной немощью. Не имея возможности сдвинуть даже мизинец на ноге, он превратился в идеальную, неподвижную мишень для отцовской ненависти, вынужденный принимать каждый удар слов, не имея даже шанса закрыться руками.       ​Джордж Джостар начал медленно и размеренно расхаживать по тесному пространству палаты, и в каждом его движении сквозила нескрываемая брезгливость, словно он находился не в стерильном медицинском учреждении, а в каком-то грязном, непотребном месте. Он с холодным прищуром оглядывал штативы капельниц, запутанные трубки мониторов и гудящее оборудование, которое теперь поддерживало жизнь в его сыне, и этот технический арсенал казался ему лишь позорным свидетельством чужого поражения. Для Джорджа эти приборы были не инструментами спасения, а дорогостоящими памятниками человеческой неосторожности, за которые ему, как главе семьи, теперь придется расплачиваться своей репутацией. ​— Постоянно позорить меня своими выходками и сомнительными связями — это была лишь полбеды, и с этой задачей ты справлялся с блестящим рвением на протяжении долгих лет, — продолжал он, и его голос в этот момент был подобен острому лезвию, которое с противным скрежетом соскребает иней с заброшенной могильной плиты. — Но добровольно превратить себя в никчемного калеку просто из-за собственной бараньей глупости? Ты хоть на одну секунду своим скудным умом осознаешь масштаб того, что ты натворил сегодня? Ты не просто сломал себе хребет, Джонатан, ты уничтожил всё, во что я вкладывал ресурсы и время, превратив наше имя в посмешище для газетчиков.       ​Он остановился у самого изножья кровати, возвышаясь над неподвижным Джонни подобно карающему божеству, и его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым физически. В палате воцарилась такая плотная тишина, что было слышно лишь мерное пиканье пульсометра, которое в этот миг казалось издевательским отсчетом рухнувшей жизни. Джордж набрал в легкие воздуха и произнес слова, которые окончательно выжгли в душе сына всё живое, что там еще оставалось: ​— Лучше бы в тот роковой день вместо Николаса погиб ты. От твоего отсутствия пользы для семьи было бы куда больше, чем от твоего нынешнего существования.       Эти слова ударили по сознанию Джонни с гораздо большей сокрушительной силой, чем стальное копыто той обезумевшей лошади на ипподроме. Они проникли глубоко под ребра и с сухим, отчетливым хрустом окончательно доломали то единственное, что еще оставалось целым в его израненной и искромсанной душе — его волю к сопротивлению. Этот звук внутреннего крушения, похожий на оседание старого здания, был слышен только ему одному, но в тишине палаты он прозвучал для него громче любого реального взрыва. В этот момент всё, ради чего он жил последние годы, внезапно утратило всякий смысл.       ​Все изнурительные тренировки до седьмого пота, каждое падение в грязь на тренировочном треке и секунды запредельного труда, которые в итоге привели его к сегодняшнему триумфу, были перечеркнуты одной-единственной ледяной фразой. Джордж Джостар не просто выразил свое очередное разочарование; он фактически вынес смертный приговор самому факту существования своего младшего сына. В глазах отца Джонни перестал быть живым человеком со своими чувствами и мечтами — теперь он превратился в неисправный, бракованный механизм, в досадную помеху и живое, раздражающее напоминание о потере того, кто всегда «был лучше».       ​​В горле Джонни мгновенно встал горький и соленый ком, который было физически невозможно проглотить, как бы он ни старался. Весь его мир, еще недавно наполненный ревом трибун, блеском медалей и золотистой пылью дорожек, в одно мгновение превратился в безжизненный пепел. Если раньше в самой глубине его сознания еще теплилась крохотная, почти безумная надежда на то, что отец когда-нибудь посмотрит на него с искренней гордостью, то теперь эта надежда окончательно вытекла из него вместе с кровью на песке. Он лежал абсолютно неподвижно, уставившись в окно застывшим, остекленевшим взглядом, чувствуя себя пустым сосудом, из которого грубо вытряхнули всё содержимое.       Джонни по-настоящему осознал, что его парализованные ноги были лишь началом долгого падения. Настоящая, окончательная смерть его прежней личности наступила именно сейчас, под размеренное, равнодушное тиканье больничных часов и безжалостный голос человека, который по всем законам должен был стать его главной защитой. Он резко, насколько позволял жесткий шейный корсет, отвернул голову в сторону окна, стараясь не смотреть на отца. В его висках тяжелыми молотами пульсировала кровь, а ногти до глубоких кровавых ссадин впились в ладони. Джонни отчаянно пытался вызвать у себя острую физическую боль, чтобы хоть на мгновение заглушить ту черную бездну, которая разверзлась в его груди. Он дал себе безмолвную клятву: он не заплачет и не покажет этому человеку ни единой слезы, чего бы ему это ни стоило. ​— Уходите отсюда немедленно! — голос медсестры, до этого момента казавшийся тихим и бесцветным, внезапно обрел пугающую, почти металлическую твердость. Она решительно шагнула вперед, перекрывая собой обзор Джорджу Джостару и становясь живым щитом между изломанным телом пациента и его отцом. В ее глазах горел настоящий праведный гнев профессионала, который видел перед собой не влиятельного богача, а лишь угрозу для жизни человека, находящегося в критическом состоянии. — Я требую, чтобы вы покинули палату сейчас же! Ему жизненно необходим покой и медицинская стабилизация, а не ваши бессмысленные и жестокие обвинения. Если вы не выйдете сами, я буду вынуждена вызвать охрану и зафиксировать этот инцидент.       ​Джордж Джостар на мгновение замер, медленно переводя взгляд с сына на женщину в белом халате. Он смерил ее ледяным и настолько уничижительным взглядом, что любой другой на ее месте невольно бы отступил, но медсестра не шелохнулась. Сохраняя абсолютное, почти пугающее спокойствие, отец Джонни небрежным жестом поправил запонки на манжетах своего безупречного пиджака, словно стряхивая с себя невидимую пыль этого неприятного разговора. Он не удостоил сына даже коротким прощальным кивком и вышел из палаты своей тяжелой, уверенной походкой, так и не обернувшись ни разу. Массивная дверь захлопнулась за ним с тяжелым и сухим стуком, который в тишине отделения прозвучал как окончательный разрыв всех связей, отсекая присутствие этого человека от жизни Джонни.       ​После ухода отца и медсестры в палату мгновенно вернулась тишина, но теперь она была совершенно иной — огромной, вакуумной и какой-то мертвой. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем самый громкий крик, создавая ощущение полной изоляции от внешнего мира. В этом безмолвном пространстве остался только один ритмичный и постепенно сводящий с ума звук — мерные удары капельницы, подающей лекарство в вену Джонни. Каждый этот звук в голове юноши теперь резонировал, точно удары метронома или секундомера, который в полной темноте отсчитывает время в жизни, которой фактически больше не существовало. Джонни продолжал смотреть в окно, где сумерки окончательно поглотили город, осознавая, что этот ритм капельницы — теперь единственное, что связывает его с реальностью.       Джонни наконец позволил скопившемуся в легких воздуху вырваться наружу, но это не принесло ему даже тени облегчения. Звук получился рваным и сдавленным, он моментально перешел в короткий судорожный всхлип, который юноша тут же яростно подавил, до боли прикусив губу. Он понимал, что сейчас для слез уже слишком поздно, как, впрочем, и для всего остального в этой жизни. Гордость, которая раньше заставляла его держать спину ровно перед многотысячной толпой, теперь превратилась в его личную внутреннюю тюрьму, не позволяя выплеснуть скопившуюся горечь даже в пустой палате.       ​В эту минуту он отчетливо осознал, что оказался в абсолютной, ничем не заполненной пустоте. Это понимание пришло к нему с пугающей и почти болезненной кристальной ясностью: у него не осталось ничего, что составляло основу его личности еще несколько дней назад. Ноги, которые он всегда считал своими крыльями, превратились в бесполезный груз. Отец, чье одобрение было для него единственным мерилом успеха, окончательно отрекся от него, перестав быть и богом, и судьей. Его будущее, которое еще утром рисовалось ему вымощенным золотом путем к вечной славе, теперь превратилось в густой серый туман, в котором невозможно было разглядеть ни единого просвета.       ​Тишина в больничной палате сгустилась настолько, что ее можно было физически ощутить кожей, словно плотную, невидимую ткань. Раньше весь мир Джонни состоял из бесконечных скоростей и ритмов: бешеного галопа, режущего свиста ветра в ушах и ударов собственного сердца, которые всегда сливались в единый такт с мощным топотом копыт по треку. Теперь же всё его жизненное пространство необратимо сократилось до стандартных размеров больничной койки и неподвижного белого квадрата на потолке прямо над головой. Всё то, что раньше определялось словами «быстрее», «выше» и «сильнее», навсегда осталось за тяжелыми стеклянными дверями этого отделения, в мире здоровых и полных сил людей, к которым он больше не имел никакого отношения.       ​Он продолжал лежать совершенно неподвижно, и в какой-то момент ему начало казаться, что сама кровать под ним медленно растворяется в пространстве. Нижняя половина его тела полностью перестала посылать в мозг хоть какие-то сигналы о своем существовании, создавая жуткую сенсорную пустоту. Джонни не ощущал ни веса собственных бедер, ни тепла кожи, ни даже грубого прикосновения простыней к своим ногам. Возникло сюрреалистичное и леденящее душу ощущение, будто его живое туловище обрывается ровно на уровне талии, плавно переходя в абсолютное ничто. Он чувствовал себя человеком, наполовину погруженным в черную дыру, которая медленно, но верно затягивала в себя остатки его израненного сознания.       Джонни плотно закрыл глаза, но темнота не принесла ему желанного избавления. Перед его внутренним взором снова и снова проплывал образ отца: этот пронзительно-холодный взгляд и брезгливо поджатые губы, выражавшие крайнюю степень отвращения к человеческой слабости. Жестокая фраза о том, что Джонни должен был погибнуть вместо Николаса, теперь не просто эхом звучала в его голове — она буквально выжглась на внутренней стороне его век, превратившись в несмываемое клеймо. Для него это стало последним напутствием в новую реальность, его вторым именем и единственной правдой, которую он готов был принять от этого мира. Весь его прежний путь к успеху теперь казался лишь затянувшейся прелюдией к этому окончательному и справедливому, как ему казалось, приговору.       ​В этот момент он всем своим существом возненавидел окружающую его обстановку: он не хотел видеть врачей с их фальшивым оптимизмом, не хотел принимать открытки с соболезнованиями и, самое главное, он панически боялся наступления завтрашнего дня. Единственным его желанием было, чтобы та пугающая пустота, которая уже поглотила его ноги, начала медленно подниматься выше по телу. Джонни представлял, как это оцепенение добирается до его сердца и навсегда выключает этот невыносимый, режущий глаза свет, заменяя его вечным покоем. Любые мысли о возможном восстановлении и призрачные обещания медиков казались ему лишь дешевой оберткой, в которую взрослые заворачивают горькую ложь для тех, кто слишком труслив, чтобы посмотреть в глаза суровой действительности.       ​Джонни с силой положил предплечье на глаза, пытаясь физически спрятаться от ярких ламп, которые, казалось, специально выставляли его позор на всеобщее обозрение. Мысль о добровольном уходе из жизни больше не пугала его; она стала липкой, холодной и странным образом соблазнительной, маня к себе, словно черная, зеркально-гладкая вода манит изнуренного пловца, потерявшего последнюю надежду удержаться на поверхности. Он всерьез задавался вопросом, зачем ему судорожно цепляться за это существование, если отныне оно превратилось в бесконечную и унизительную череду медицинских процедур под аккомпанемент удушающей жалости в глазах посторонних людей. В его сознании отчетливо билась лишь одна мысль: его отец был прав, и тот роковой день на ферме действительно должен был закончиться иначе.       ​В мыслях Джонни раз за разом прокручивал одну и ту же простую последовательность действий: он хотел рывком откинуть тяжелую больничную простыню, ощутить стопами спасительный холод линолеума и твердо дойти до окна, чтобы распахнуть его навстречу ночному ветру. Он в деталях представлял, как ледяной воздух ударит ему в лицо, мгновенно смывая въедливый запах лекарств и ядовитый осадок отцовских проклятий. В этом воображаемом мире он делал один-единственный шаг в пустоту, в черную безмолвную вечность, где больше не существовало бы ни веса, ни физической боли, ни раздирающего душу разочарования. Ему казалось, что просто упасть и исчезнуть, превратившись в часть этой ночной тишины, было бы высшим милосердием. ​      Но судьба подготовила для него гораздо более изощренную и подлую ловушку, чем простое лишение движения. Горькая ирония его нынешнего положения заключалась в том, что Джонни был лишен даже права на этот последний поступок. Он смотрел на подоконник, находившийся всего в паре метров от него, и понимал, что это расстояние теперь непреодолимо. Он не мог дотянуться до рамы, не мог заставить свои мышцы сократиться и даже не был способен сесть на кровати без посторонней, унизительной помощи медперсонала. Теперь он был заперт в сломанной и абсолютно неподвижной клетке собственного тела, приговоренный оставаться живым свидетелем своего постепенного гниения. Его собственный позвоночник, который раньше обеспечивал ему грацию и силу в седле, превратился в железную решетку, которую невозможно было перепилить никаким усилием воли.       ​Джонни Джостар, еще утром нескольких дней назад бывший великим жокеем и гордостью всей страны, теперь неподвижно лежал на спине, глядя в безразличную стерильную белизну потолка. Именно в эти минуты к нему пришло окончательное осознание того, что он не просто стал калекой. Он стал узником, чей срок заключения равнялся всей его оставшейся жизни, и эта пытка абсолютной тишиной в ногах была лишь самым началом долгого пути в никуда. В этой гнетущей тишине палаты, которую нарушал лишь монотонный писк электронных мониторов, Джонни почувствовал настоящий могильный холод, пробирающий до костей. В свои девятнадцать лет, находясь на пике славы и физической формы, он вдруг понял, что внутри него больше ничего не осталось — он был абсолютно и безнадежно мертв, хотя его сердце всё еще продолжало упрямо отсчитывать удары.

***

      ​Поздний вечер принес с собой долгожданное, почти физическое облегчение, когда агрессивное больничное освещение наконец сменилось на мягкие прикроватные лампы. Тени постепенно начали поглощать резкие углы палаты и ту ослепительную белизну кафеля, которая всё время буквально выжигала Джонни глаза. В этом полумраке больничная комната перестала напоминать стерильную операционную и на мгновение превратилась в некое подобие убежища, где можно было просто существовать, не чувствуя на себе осуждающего взгляда ламп. Джонни неподвижно лежал, наблюдая, как последние отсветы заката медленно ползут по потолку, превращая его из давящей бетонной плиты в нечеткую серую завесу.       ​Тишину нарушил негромкий скрип двери, и в палату вошла медсестра — немолодая женщина с удивительно добрыми, но бесконечно уставшими глазами, которая дежурила здесь последние сутки. Она осторожно подошла к кровати, стараясь не тревожить пациента лишним шумом. В руках она держала его мобильный телефон, который всё это время находился на посту охраны. Женщина тихо произнесла, что аппарат полностью заряжен, и аккуратно положила гаджет на тумбочку рядом с кроватью, добавив, что, возможно, Джонни захочется написать кому-то из близких или просто выйти на связь с миром. Ее голос звучал искренне, без той профессиональной фальши, которой так славился остальной персонал, но ее слова отозвались в душе юноши лишь глухой, саднящей болью. ​      После ее ухода Джонни долго продолжал смотреть на темный, безжизненный экран смартфона, не решаясь к нему прикоснуться. В голове пульсировал один и тот же изнуряющий вопрос: «Кому?» Писать Николасу было бесполезно — могильный холм брата не давал ответов уже много лет, оставаясь лишь немым укором его собственному существованию. Обращаться к Богу казалось еще более нелепым занятием, ведь если Всевышний и существовал, то он явно отвернулся от Джонни в тот самый миг, когда стальная подкова коня встретилась с его позвоночником. Наконец, собрав остатки сил, он протянул дрожащую руку и нажал на кнопку включения. Яркая вспышка экрана мгновенно резанула по привыкшим к сумеркам глазам, заставляя его болезненно сощуриться и на секунду отвернуться.       ​Когда зрение немного прояснилось, он увидел на панели уведомлений значок мессенджера. Сообщение пришло еще два дня назад, затерявшись в том самом хаосе, который последовал сразу за его мимолетным триумфом. Номер отправителя был скрыт настройками приватности, а никнейм не вызывал в памяти абсолютно никаких ассоциаций — это был совершенно незнакомый контакт. Джонни с трудом сфокусировал взгляд на короткой строчке текста, которая высветилась поверх заставки. «Слышал, что с тобой случилось. Держись», — гласило послание. Эти слова, написанные кем-то чужим, выглядели странно и почти вызывающе в его нынешнем состоянии. В них не было ни паточной жалости, ни ледяного презрения; это была сухая констатация факта, лишенная лишних эмоций, но именно эта лаконичность заставила Джонни на секунду забыть о мертвой тишине в своих ногах.       Джонни нахмурился, вглядываясь в яркий экран, который продолжал безжалостно выхватывать из полумрака палаты его бледное, осунувшееся лицо. В голове лениво зашевелились подозрения: кто это мог быть? Очередной настырный репортер, учуявший запах свежей трагедии и жаждущий заполучить эксклюзивный комментарий от «павшего чемпиона»? Или, может быть, какой-то случайный фанат, который завтра же найдет себе нового кумира и навсегда забудет имя Джонни Джостара? Он медленно пролистал чат чуть выше, пытаясь разобрать странный никнейм — GoZeppeliGo. Мозг, всё еще заторможенный шоком и приличной дозой обезболивающих, отказывался быстро обрабатывать информацию, превращая буквы в бессмысленный набор символов. ​— Цеппели? Кто это вообще такой?.. — едва слышно пробормотал он вслух, словно надеясь, что произнесенное слово пробудит в памяти хоть какие-то ассоциации. Но память молчала, подсовывая лишь обрывки недавней гонки: золото кубка, свист ветра и тот роковой удар. В этот самый момент статус собеседника в верхней части экрана внезапно изменился на обнадеживающее «печатает…», заставляя Джонни невольно задержать дыхание. ​GoZeppeliGo: О, ты всё-таки прочитал. Я уж думал, что номер не рабочий. ​      Это выглядело странно. Еще более странным казалось то, что какому-то абсолютно незнакомому человеку вообще было дело до того, открыл Джонни сообщение или нет. В этом простом факте сквозило какое-то живое, почти навязчивое нетерпение, которое никак не вязалось с официальным тоном соболезнований. Он медленно, преодолевая сопротивление собственных непослушных пальцев, которые то и дело промахивались мимо нужных букв на сенсорной клавиатуре, начал набирать ответ. ​Johnny: Цеппели? Это кто такой?       ​Ответ прилетел практически мгновенно, словно собеседник на другом конце города сидел, не выпуская телефона из рук, и только и ждал этой реплики. ​GoZeppeliGo: Ты сейчас серьезно надо мной издеваешься??? Пожалуйста, просто скажи, что это такая несмешная шутка. ​Johnny: Я реально не понимаю, кто ты и откуда у тебя мой номер. ​GoZeppeliGo: Ты прям на полном серьезе меня не помнишь? После всего, что было на гонке? ​      Джонни устало и тяжело вздохнул, чувствуя, как раздражение начинает медленно вытеснять апатию. Ему хотелось прямо сейчас отбросить телефон на тумбочку и снова провалиться в забытье, но навязчивая, ритмичная вибрация новых уведомлений раздражала его гораздо сильнее, чем этот бессмысленный диалог с анонимом. Этот человек врывался в его личный ад с какой-то беспардонной легкостью, совершенно не заботясь о том, уместно ли сейчас выяснять отношения.       Джонни нехотя набрал короткую, сухую фразу о том, что на ипподроме было слишком много людей, и он физически не мог запомнить каждое лицо, мелькавшее в толпе или на соседних дорожках. Его пальцы всё еще ощущались тяжелыми и чужими, словно он пытался печатать в толстых зимних перчатках, а яркий свет экрана продолжал вызывать тупую пульсацию в висках. Ему казалось, что эта дистанция и холодный тон должны были заставить собеседника прекратить этот бессмысленный разговор, но у человека на другом конце провода явно были свои планы на этот вечер. ​GoZeppeliGo: Справедливо. Но моё лицо в тот момент находилось прямо рядом с твоим, буквально в нескольких дюймах. Оно очень красивое, кстати. Такое сложно стереть из памяти, если у тебя есть хоть капля вкуса.))       ​Джонни несколько раз медленно моргнул, глядя на эти строки. В его голове, привыкшей за последние часы к траурным речам отца и стерильной вежливости врачей, этот внезапный приступ самолюбования вызвал короткое замыкание. Он искренне не понимал, что за идиот решил выбрать именно этот момент, чтобы хвастаться своей внешностью перед человеком, который только что потерял способность ходить. ​Johnny: ... ​GoZeppeliGo: Ладно-ладно, я шучу. Вижу, ты там совсем скис в своей палате. Я — Джайро. Второе место. Тот самый «почти первый» парень, который унесся куда-то в сторону трибун, пока ты устраивал свой безумный геройский рывок к финишу.       ​Внезапно, сквозь пелену лекарственного тумана и боли, в памяти Джонни вспыхнуло яркое, почти осязаемое воспоминание. Он отчетливо вспомнил того странного итальянца, который всю гонку дышал ему в затылок: сверкающие золотые коронки, на которых было выгравировано какое-то слово, вызывающе-зеленая губная помада и та нелепая, широкополая шляпа, которая каким-то чудом не слетела с его головы при такой скорости. Этот образ был настолько живым, шумным и неуместным в тишине реанимации, что Джонни невольно задержал на нем дыхание. ​Johnny: А. Понял. Это ты.       ​Джайро, судя по всему, не привык принимать поражения даже в текстовых диалогах, а уж тем более — мириться с таким равнодушным приемом. ​GoZeppeliGo: Вот это твоё «А. Понял» звучит так, будто я тебе вчера просто чайник починил или дорогу до библиотеки подсказал, а не боролся с тобой почти что насмерть на этой проклятой трассе. Я тут, можно сказать, пытаюсь проявить спортивную солидарность, а ты отвечаешь мне так, блин.       ​Джонни не удержался. Против его собственной воли, где-то глубоко в груди зашевелилось забытое чувство. Короткий, едва заметный выдох вырвался из его горла, и это было похоже на робкий призрак усмешки, который на мгновение разгладил мертвенно-бледные черты его лица. Впервые за эти бесконечные двое суток кто-то заговорил с ним не как с умирающим лебедем или позором семьи, а как с тем самым наглым жокеем, который обставил всех на финише.       Джонни набрал ответ короткими, резкими толчками пальцев, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, которое было куда проще испытывать, чем ту сосущую пустоту, что мучила его последние часы. Он не понимал, зачем этот парень, едва знавший его на трассе, теперь навязывал ему свое присутствие через экран телефона. ​Johnny: И что именно ты хочешь от меня услышать? Официальное поздравление со вторым местом? Или, может быть, искреннее извинение за то, что я испортил тебе триумф?       ​Наступила недолгая пауза, во время которой Джонни почти видел, как Джайро на другом конце провода замирает, обдумывая ответ. Индикатор «печатает…» то появлялся, то исчезал, словно собеседник подбирал слова, не свойственные его обычному напористому стилю. ​GoZeppeliGo: Вообще-то… я хотел услышать хотя бы то, что ты меня помнишь. А то я уже начал переживать за твое зрение после того финиша.((       ​Джонни опустил глаза на белое больничное одеяло, которое теперь казалось ему бесконечной снежной пустыней, скрывающей его неподвижные ноги. Мысли были вязкими, как патока, и каждое слово давалось с трудом, но он заставил себя продолжить этот странный диалог. ​Johnny: Помню я тебя. Ты очень шумный. Даже в тексте. ​GoZeppeliGo: Это моё второе имя, парень. Первое — «Талантливый», если ты вдруг забыл или пропустил этот факт. ​      Джонни непроизвольно закатил глаза, но поймал себя на мысли, что эта неприкрытая самоуверенность Джайро раздражает его гораздо меньше, чем тихий шепот медсестер. Это была нормальная, человеческая наглость, которой так не хватало в этих стерильных стенах. ​GoZeppeliGo: Ты сейчас в больнице, да? Глупый вопрос, конечно, но всё же.       ​Вопрос был более чем очевидным, учитывая все новости, но Джостар лишь коротко фыркнул, чувствуя, как к горлу снова подступает горечь. Он не хотел обсуждать свои капельницы и диагнозы с кем-то вроде Цеппели. ​Johnny: Бывает и такое. Ничего особенного. ​GoZeppeliGo: Не каждый день люди оказываются в реанимации после победы, знаешь ли. Это не совсем «ничего особенного». ​Johnny: Мне нормально. Справлюсь. ​GoZeppeliGo: Слушай, тебе вообще бывает по-настоящему «не нормально»? Или ты со всеми так разговариваешь, будто тебе за каждое слово выставляют счет? Ты сейчас ведешь себя как дикобраз, который выставил иголки во все стороны.       ​Джонни судорожно выдохнул, глядя на экран. Логика подсказывала ему, что он должен немедленно нажать кнопку блокировки, засунуть телефон глубоко под подушку и наконец-то вернуться в свою привычную темную яму, где нет места для чужих шуток и вопросов. Это было бы правильно и безопасно. Но его пальцы, словно живя собственной жизнью, продолжали замирать над клавиатурой, отчаянно ища хоть какой-то контакт с тем миром, который находился по ту сторону окна. ​       Джонни напечатал свой ответ с какой-то особенной, почти болезненной методичностью, стараясь вложить в короткую фразу всю ту дистанцию, которую он отчаянно пытался сохранить между собой и остальным миром. Он всё еще надеялся, что холодная вежливость отпугнет этого странного итальянца, который так беспардонно ворвался в его личное пространство. Johnny: С теми, кого мало знаю — да.       Однако Джайро, судя по всему, обладал иммунитетом к чужому сарказму и плохо скрываемому желанию остаться в одиночестве. Его ответ, дополненный лёгкомысленным смайликом, выглядел на экране мобильного телефона почти издевательски на фоне давящей тишины реанимационного отделения и запаха хлорки: GoZeppeliGo: Тогда узнавай, я не кусаюсь:) ​Johnny: Зачем тебе это? Какой в этом смысл?       ​Пауза в диалоге затянулась на несколько бесконечных секунд, и Джонни на мгновение показалось, что он наконец-то нащупал ту грань, за которой даже у такого навязчивого собеседника заканчивается любопытство. Он представлял, как Джайро сидит где-то в шумном баре или в своем гостиничном номере, вертит в руках телефон и пытается придумать оправдание своему внезапному интересу к парню, чья карьера только что разлетелась вдребезги. Но когда статус «печатает…» снова возник в верхней части экрана, ответ оказался куда серьезнее и глубже, чем всё, что этот итальянец писал до этого момента. GoZeppeliGo: Хочу понять, какой ты. На гонке ты мчался так, будто для тебя это вопрос жизни и смерти.       ​Джонни до боли стиснул зубы, и эта короткая вспышка боли в челюсти была единственным реальным ощущением, которое напоминало ему о том, что он всё еще жив. Слова Джайро попали в самую цель, вскрыв тот нарыв, который Джостар старательно прятал даже от самого себя. Весь его азарт и та безумная скорость на поворотах действительно были для него единственным способом доказать отцу и самому себе, что он не просто тень своего погибшего брата. ​Johnny: Это было важно. Намного важнее, чем ты можешь себе представить. ​GoZeppeliGo: Я это видел. Твой взгляд на последнем круге... это было что-то запредельное. Но потом, когда всё закончилось и камера крупным планом показала тебя после финиша... честно, на тебя было просто страшно смотреть. :( ​      Внутренности Джонни скрутило тугим, болезненным узлом, и этот внезапный спазм в животе заставил его на секунду прикрыть глаза. Он почувствовал себя абсолютно голым и беззащитным, осознав, что его триумф и последовавшее за ним падение стали достоянием общественности, предметом обсуждения для миллионов людей, включая его главного соперника. Самая интимная и страшная секунда его жизни была зафиксирована объективами телекамер и растиражирована по всем каналам. ​Johnny: Так ты видел само падение? Ты видел, как это произошло? ​GoZeppeliGo: Да. Видел в новостях, как и все остальные. Весь вечер крутили повторы с разных ракурсов.       ​В палате снова воцарилась тишина, но теперь она ощущалась иначе. Маленький экран смартфона продолжал светиться в густых сумерках, оставаясь для Джонни единственным маяком в океане безнадежности. Осознание того, что его позор и немощь теперь — это просто очередной «горячий» сюжет для вечерних новостей, окончательно лишило его остатков самообладания. Он лежал неподвижно, глядя на мерцающие буквы, и понимал, что теперь от этого знания никуда не скрыться: мир видел его не только чемпионом, но и сломленным человеком, лежащим в пыли. ​       Джонни нахмурился, глядя на экран. Каждое сообщение от этого парня ощущалось как бесцеремонное вторжение, но в то же время оно было единственной нитью, связывающей его с миром, где он всё еще был «тем самым Джонни Джостаром», а не «пациентом в палате 402». ​GoZeppeliGo: Неприятно выглядело, конечно. Прям совсем. (ノ﹏<) Но ты жив — это уже что-то. Серьёзно.       ​Джонни отвел взгляд, уставившись на серую стену палаты, где причудливо плясали тени от уличных фонарей, пробивающиеся сквозь жалюзи. «Жив». Какое сомнительное достижение для человека, который больше не чувствует половины собственного тела. Ему хотелось крикнуть в этот экран, что такая «жизнь» — это просто затянувшаяся агония, но он лишь сглотнул горький ком. ​Johnny: Ты мне не знакомый. Нам незачем это обсуждать.       ​Он отправил это, стараясь, чтобы дрожь пальцев не передалась через сухие буквы текста. Ответ Джайро пришел на удивление быстро, но в нем не было ни капли прежнего напора или навязчивого любопытства. ​GoZeppeliGo: Хорошо. Не будем. Разговор на твоих условиях. Я не настаиваю. ​      Это было… странно. Джонни подсознательно ожидал чего угодно: липкой жалости, жадного любопытства или ответной грубости. Но не этого спокойного уважения его границ. Джайро словно почувствовал ту черту, за которую сейчас нельзя было переступать. ​GoZeppeliGo: Хочешь, вместо этого напомню, как именно ты меня обогнал на том повороте? Я могу рассказать очень драматично, со спецэффектами! ✧(≖ ‿ ≖)       ​Джонни почувствовал, как уголки его губ предательски дрогнули. Он поспешно стер эту слабую, зарождающуюся улыбку, прежде чем она успела коснуться его лица. Он не имел права на улыбки. Не сейчас. ​Johnny: Нет. ​GoZeppeliGo: Ого. Прямо так? Может тогда одним словом? ​Johnny: ... ​GoZeppeliGo: Это было красиво. (˘⌣˘ ) ​Johnny: Это три слова.       ​Джонни закрыл глаза, выронив телефон на грудь. Усталость навалилась на него тяжелой бетонной плитой, придавливая к матрасу. Экран смартфона продолжал слабо светиться в темноте, отражаясь в его зрачках, но сил отвечать больше не было. В голове всё еще крутилось это дурацкое «красиво», сказанное человеком, которого он лишил мечты       Джонни на мгновение замер, удерживая палец над кнопкой отправки. Его всё еще мучил этот простой и одновременно неразрешимый вопрос: какая выгода была этому яркому, самоуверенному итальянцу тратить время на переписку с «бывшим» чемпионом, который теперь представлял собой лишь груду сломанных костей под больничной простыней? ​Johnny: Зачем ты вообще мне написал? Какая тебе разница? ​GoZeppeliGo: Потому что был совсем не против поговорить. А ты там, на гонке, выглядел так, будто тебе сейчас точно не до разговоров. Прям совсем в облаках или в аду, не разобрал. Так что… вот. Я здесь. ​      Джонни почувствовал, как к горлу подступает знакомая горечь. «Я здесь» — эти два слова от совершенно чужого человека прозвучали весомее, чем всё присутствие его собственного отца в этой палате. Ему хотелось оттолкнуть эту навязчивую поддержку, защититься сарказмом, как он делал это всегда. ​Johnny: Я сейчас не лучший собеседник, если ты не заметил. ​GoZeppeliGo: А я не лучший слушатель, если честно. Так что мы идеально сочетаемся! ┐(︶▽︶)┌ ​      Несколько долгих секунд Джостар просто неподвижно смотрел на эти светящиеся буквы. В этом ответе не было ни капли той снисходительной жалости, от которой его тошнило. Джайро просто принимал его таким — колючим, злым и поломанным. ​Johnny: Посмотрим. Не обещаю, что это надолго. ​GoZeppeliGo: О! А вот это уже не «нет». Прогресс на лицо! Johnny: Ты очень странный, Цеппели. Прямо очень. ​GoZeppeliGo: А ты очень сложный, Джостар. Будем знакомиться дальше? Без лишней суеты?       ​Джонни прикрыл глаза. Его собственное «Да» казалось ему сейчас прыжком в неизвестность, актом безумной храбрости, на которую он, как считал, больше не способен. Но одиночество в этой синей мгле палаты было настолько осязаемым, что этот шумный контакт в Telegram стал для него единственным способом не сойти с ума от тишины в собственных ногах. ​Johnny: ... Да. ​GoZeppeliGo: Тогда готовься, парень! ٩(◕‿◕)۶ Я пишу много. Очень много. Тебе придется привыкнуть к моему спаму! :) ​       Джонни перевернул телефон экраном вниз, но на сетчатке глаз всё еще плясали яркие белые пятна.       ​Ночь в больнице тянулась бесконечно, превращая палату в подобие огромного, холодного аквариума. В этой синеватой мгле звуки становились плотными, а время — тягучим, как лекарственный сироп. Тишина, слабый свет дежурных ламп в коридоре, пробирающий до костей холод... Джонни чувствовал себя одной из тех рыб, которые заперты за толстым стеклом и постепенно забывают, зачем и куда они плывут. ​      Слова этого странного итальянца продолжали крутиться в голове, не давая провалиться в забытье: «Разговор на твоих условиях». «Хочу понять, какой ты». ​«Зачем он это делает? Что ему от меня нужно на самом деле?» — эти вопросы возникали сами собой, но, к удивлению самого Джонни, они больше не вызывали привычной ярости. Злость была бы куда понятнее; она была его старой кожей, его броней, его единственным родным чувством. Но сейчас, где-то глубоко под многослойными пластами скепсиса, физической боли и жгучей обиды на отца, пульсировало нечто иное. Крошечное, едва уловимое, пугающе теплое чувство.       ​Джонни не привык, что кто-то продолжает стоять рядом после того, как он намеренно бил словами наотмашь. Обычно люди отступали сразу, стоило ему процедить сквозь зубы дежурное «Я в порядке» или «Оставьте меня». Всегда. Без исключений. ​      И от того, что этот Цеппели просто проигнорировал его колючки, было... странно. ​«Пусть напишет мне завтра. Или не пишет. Мне абсолютно всё равно».       ​Он повторял эту мантру про себя снова и снова, пытаясь убедить в этом собственное сердце, пока наконец не заснул, так и не выпустив телефон из ладони. Он не ждал нового сообщения (конечно же, нет). И он точно этого не хотел. Просто в эту минуту он ненавидел давящую тишину палаты гораздо сильнее, чем навязчивое присутствие незнакомца. В этой тишине он оставался один на один с собой, а телефон в руке был единственным якорем, не дающим окончательно раствориться в больничном воздухе. ​

***

      В квартире Цеппели горел яркий, почти праздничный свет, резко контрастирующий с синими сумерками больничной палаты Джонни. Джайро сидел за кухонным столом, по-хозяйски закинув ногу на ногу и покачивая тяжелым ботинком в такт каким-то своим мыслям. На нем всё еще была та самая спортивная кофта, насквозь пропитавшаяся запахами ипподрома, дорожной пыли и соленого пота.       ​Телефон в его ладони продолжал светиться открытым чатом. Джайро перечитывал последние сообщения. Один раз. Дважды. Ладно, честно говоря, уже трижды.       ​Он коротко хмыкнул, и на его лице расплылась та самая самодовольная улыбка, обнажающая золотые коронки с надписью «GO! GO! ZEPPELI». ​— Ну и тип, — негромко произнес он в пустоту кухни, откидываясь на скрипучую спинку стула. — Сухой, как черствый хлеб.       ​Но именно в этой колючей сухости и было нечто странно цепляющее, заставляющее Джайро снова и снова возвращаться к экрану. Джонни Джостар не пытался казаться лучше, чем он есть. Он не пытался понравиться, не лебезил и не искал сочувствия, хотя имел на него полное право. Он был пугающе честным в своей закрытости, бил словами прямо в цель — даже если всё его «прямо» состояло из двух коротких, как выстрел, слов.       ​Джайро и сам не мог до конца объяснить, почему этот диалог с «дикобразом» так сильно зацепил его. Наверное, ему чертовски нравилось, что этот парень не боится отвечать коротко и не пытается быть «удобным» собеседником для своего недавнего конкурента. В мире, где все вокруг либо завидовали, либо фальшиво улыбались, ледяная искренность Джонни ощущалась как глоток очень холодного и очень честного напитка. ​— «Это три слова», — передразнил он сообщение Джонни, невольно усмехаясь. — Зануда. Но талантливый зануда, этого не отнимешь.       ​Он завертел в пальцах один из своих стальных шаров, чувствуя его привычную тяжесть и идеальную прохладу металла. Джайро уже знал, что завтра утром он напишет снова. И послезавтра тоже. Потому что за этой «черствой коркой» явно скрывалось нечто такое, что стоило его внимания.       Джайро положил телефон на край деревянного стола, но не прошло и минуты, как рука сама потянулась обратно. Он снова взял аппарат, разблокировал его и привычно провел большим пальцем по экрану, будто проверяя, не пропустил ли он уведомление, которое могло прийти бесшумно. Но чат молчал. Последнее «... Да» от Джонни висело внизу экрана, как точка в конце долгого и изнурительного дня. ​— «Посмотрим»... — прошептал Джайро.       ​Странно, но это скупое, почти безразличное слово от Джостара казалось ему сейчас куда теплее и искреннее, чем все дежурные «спасибо» и восторженные похвалы, которые он слышал от других людей за последние месяцы. В этом «посмотрим» была жизнь, была борьба, а не просто заученная вежливость. ​— Спит уже, наверное, — сказал он самому себе, наконец решительно откладывая телефон в сторону. — И правильно. Намучился парень.       ​Джайро встал, щелкнул выключателем, погружая кухню в темноту, и отправился в спальню. Он лег, вытянувшись на кровати, но сон, который обычно приходил мгновенно, на этот раз застрял где-то на полпути. В голове, наводненной образами прошедшего дня, настырно вертелось одно и то же: ​«Какого черта я вообще так переживаю за этого парня? Мы же толком и не знакомы».       ​Он перевернулся на бок, уставившись в глухую стену, по которой ползали тени от оконных рам. Мысль о жокее с ледяными, пронзительными глазами, которые даже на финише горели каким-то неземным огнем, не отпускала его. В Джайро проснулся азарт исследователя или, скорее, того, кто нашел уникальный механизм со сломанной деталью. Ему до дрожи в пальцах хотелось расколоть этот твердый орех. Узнать, что там прячется за этой броней из сарказма и боли. Что осталось от того чемпиона, когда у него отняли главное? ​«Утром напишу. Пусть терпит. Я от него так просто не отстану», — эта мысль, похожая на план действий, наконец принесла ему подобие покоя. Только после этого Джайро закрыл глаза и провалился в глубокий сон без сновидений

***

      Утро просочилось в больничную палату неохотно, заполнив пространство вязким серым светом, который напоминал подтаявший мокрый снег на обочине дороги. Джонни открыл глаза тяжело, чувствуя, как веки словно слиплись от долгого, беспокойного сна. Первым делом в сознание ворвалась знакомая глухая боль в спине, ставшая его единственным осязаемым спутником, но ниже поясницы по-прежнему царила пугающая, вакуумная пустота. Он даже не стал делать попытку пошевелить ногами, зная, что ответом будет лишь неподвижность одеяла. Вместо этого он заставил себя сосредоточиться на ровном, размеренном дыхании, стараясь не позволить подступающей панике затянуть его в привычную воронку отчаяния, где реальность рассыпалась на части.       ​Телефон лежал на деревянной тумбочке, тускло поблескивая корпусом в утренних сумерках. В какой-то момент Джонни захотелось просто проигнорировать его существование, остаться в своем коконе из тишины и белых простыней, но странное, едва осознанное любопытство оказалось сильнее апатии. Он медленно протянул руку, чувствуя непривычную слабость в мышцах, и коснулся гаджета. Экран мгновенно отозвался яркой вспышкой, которая на мгновение ослепила его, высветив новое уведомление от того самого странного собеседника. Сообщение от GoZeppeliGo пришло всего двадцать минут назад, и само его наличие в такой ранний час заставило Джонни невольно сфокусировать зрение. ​GoZeppeliGo: Доброе утро! ☀️ Если ты сегодня всё ещё в своем фирменном стиле «мне нормально», то подай какой-нибудь знак. Любой знак. Хоть просто «ок» напиши, чтобы я знал, что телефон не вылетел в окно. (￣ω￣)       ​Джонни несколько раз моргнул, перечитывая эти строки. В этой бесцеремонной манере общения было что-то настолько живое и неуместное в тишине палаты, что уголок его губ против воли едва заметно дернулся вверх. Это не была полноценная улыбка, скорее невольная реакция на чужую энергию, которая пробивалась даже сквозь пиксели экрана. Он замер на секунду, а затем короткими, осторожными движениями набрал ответ, словно пробуя почву под ногами. ​Johnny: Ок.       ​Пауза после отправки длилась едва ли пару секунд. Создавалось полное впечатление, что Джайро сидел на другом конце города, вцепившись в телефон и ожидая именно этой короткой реплики. Ответ прилетел мгновенно, сопровождаемый характерной вибрацией, которая эхом отозвалась в ладони Джонни. ​GoZeppeliGo: Ну всё, порядок! Значит, боец жив и готов к труду и обороне. Значит, можно продолжать тебя доставать дальше и не мучиться угрызениями совести. :)       ​Джонни тихо выдохнул, и этот звук был подобием смешка, который он слишком долго подавлял в себе. Странное чувство защищенности от этого бессмысленного, на первый взгляд, диалога начало медленно вытеснять утреннюю хандру. Ему вдруг стало по-настоящему интересно, каков предел навязчивости этого итальянца, и он решил подлить масла в огонь, набрав встречный вопрос. ​Johnny: У тебя что, действительно так много свободного времени? Тебе совсем нечем заняться с утра пораньше?       Ответ прилетел практически мгновенно, будто Джайро только и ждал повода, чтобы продолжить этот бессмысленный, но почему-то важный для обоих спор. Экран мигнул, выбрасывая на поверхность новые строчки, пропитанные той самой неуемной энергией, которой так не хватало в пропахшем антисептиками воздухе. ​GoZeppeliGo: Вообще-то нет, дел по горло. (￣▽￣) Но на тебя я выделил в своем графике отдельную квоту. Считай это эксклюзивным предложением только для чемпионов!))       ​Джонни невольно отвернулся от экрана на секунду, уставившись в окно, словно пытался скрыть свою реакцию даже от пустой палаты и равнодушных стен. В груди шевельнулось что-то, отдаленно напоминающее азарт, который он чувствовал перед стартом, когда мир сужался до одной-единственной цели. Он снова перевел взгляд на телефон и, помедлив, набрал то, что первым пришло в голову. ​Johnny: Ты действительно очень странный человек, Цеппели. Прямо пугающе. ​GoZeppeliGo: Ты это уже говорил вчера, память у тебя отличная. Но факт остается фактом: сегодня ты ответил мне. Так что по всем правилам честной игры я записываю это на счет своих безоговорочных побед! ٩(◕‿◕)۶ ​      Джонни по инерции уже занес пальцы над клавиатурой, чтобы осадить собеседника чем-то вроде «не радуйся раньше времени» или «я просто проверял время», но внезапно остановился. Он почувствовал, что привычная броня из сарказма сегодня кажется слишком тяжелой и неудобной. Ему больше не хотелось тратить силы на то, чтобы казаться безразличным. Вместо колкости он отправил фразу, которая для него самого прозвучала как признание капитуляции перед этим странным утром. ​Johnny: ...Утро сегодня вполне нормальное. ​      Не успел он закончить мысль, как телефон снова завибрировал в ладони, словно Джайро боялся, что если он замолчит хоть на секунду, Джонни снова уйдет в свою раковину. ​GoZeppeliGo: Вот! Видишь? Это уже почти похоже на настоящий человеческий разговор! Продолжай в том же духе, дикоб... эээ... в смысле, Джонни. :)       ​Джонни тихо, почти неслышно вдохнул полной грудью, и это движение больше не отозвалось резкой болью в позвоночнике. Ему стало... легче. Совсем немного, на какую-то крошечную долю процента, но этого было достаточно, чтобы он впервые за последние три дня перестал чувствовать себя абсолютно пустым сосудом. Он долго всматривался в это нелепое «дикоб... эээ... Джонни» и внезапно хмыкнул. Это нельзя было назвать смехом — скорее, коротким, судорожным дерганием воздуха в горле, но для человека, который еще вчера всерьез думал о конце, это было сродни возвращению из глубокого обморока.       Экран смартфона снова мигнул, вырывая Джонни из секундного оцепенения. Свет от дисплея в сероватом утреннем полумраке казался почти живым, пульсирующим в такт настойчивым уведомлениям. ​GoZeppeliGo: О! Да ты сегодня, кстати, прямо в ударе! ヽ(°〇°)ﾉ Считай сам: ты выдал целых двенадцать слов вместо обычных трех. Это не просто прогресс, это качественный скачок в эволюции нашего общения!       ​Джонни замер, задумчиво постукивая указательным пальцем по гладкому стеклу экрана. Этот парень явно обладал избытком энергии, которую ему было некуда девать, и теперь он щедро выплескивал её на первого встречного. «Болтливый тип», — пронеслось в голове у Джостара, но в этой мысли уже не было того прежнего яда, который отравлял его существование еще вчера. Вместо этого он почувствовал странное желание поддержать эту нелепую пикировку, просто чтобы не возвращаться в липкую тишину своих мыслей. ​Johnny: Может, дело не в прогрессе. Просто сегодня ты раздражаешь меня чуть меньше, чем вчера. Пользуйся моментом.       ​На экране тут же возникли три прыгающие точки — Джайро печатал ответ так быстро, будто его пальцы летали над клавиатурой со скоростью скаковой лошади на финишной прямой. ​GoZeppeliGo: О, боже! Пожалуйста, зафиксируй это заявление официально! Я ждал этого признания всю свою сознательную жизнь.       ​Джонни непроизвольно закатил глаза, качнув головой на жестком больничном подголовнике. Эта манера собеседника превращать любую мелочь в театральное представление начинала его забавлять. ​Johnny: Не драматизируй так сильно. Это всего лишь сообщение в мессенджере. ​GoZeppeliGo: Ничего не могу с собой поделать. Я профессиональный жокей, а драматизация и пафос — это неотъемлемая часть нашей профессии, разве ты не знал? ╮(￣ω￣)╭       ​Наступило короткое мгновение тишины. Джонни на секунду оторвался от переписки, и реальность тут же обрушилась на него всей своей стерильной тяжестью. Палата вокруг была слишком белой, слишком неподвижной и пугающе беззвучной. В этом вакууме телефон, согревавший ладонь и вибрирующий от чужих шуток, казался единственной по-настоящему «живой» вещью во всей вселенной. Это маленькое устройство в руках стало для него чем-то вроде аппарата искусственного дыхания, только накачивало оно не кислород, а забытое чувство сопричастности к нормальной, не больничной жизни.       Джонни замер, глядя на экран, и почувствовал, как внутри снова начинает ворочаться то самое холодное чувство, которое он так старательно пытался усыпить за последние полчаса. Вопрос о планах на утро казался ему невинным способом продлить диалог, но ответ Джайро ударил наотмашь, вернув его в жестокую реальность, где мир продолжал вращаться, а лошади продолжали скакать, даже если один из жокеев навсегда выбыл из строя. ​Johnny: И что именно ты делаешь в такую рань? Тоже в постели валяешься и в телефон пялишься?       ​Ответ прилетел мгновенно, с той же беспардонной скоростью, к которой Джонни уже начал понемногу привыкать. ​GoZeppeliGo: Нет, парень, я уже на ногах. Тренируюсь вовсю! ٩(◕‿◕)۶ Некоторые из нас, знаешь ли, вовсю готовятся к следующим соревнованиям. Нельзя расслабляться, если хочешь быть первым.       ​Джонни физически напрягся, его пальцы невольно сжали корпус телефона крепче, чем следовало. Словосочетание «следующие соревнования» отозвалось внутри резким, ядовитым уколом под дых. Для Джайро это была обыденность, часть графика, а для Джонни это теперь звучало как хроника с другой планеты, доступ на которую ему был закрыт навсегда. Он почувствовал, как в горле встает сухой ком, а желание продолжать шутить мгновенно испарилось, уступив место привычной глухой защите. ​Johnny: Понятно. Это хорошо. ​GoZeppeliGo: Ого. У меня такое стойкое ощущение, будто я сейчас ляпнул что-то совсем неправильное... :0       ​Джонни на секунду задержал дыхание, чувствуя, как сердце начинает стучать чуть быстрее, отдаваясь пульсацией в висках. Его пальцы буквально зависли над виртуальной клавиатурой, не решаясь нажать ни на одну букву. Ему хотелось сорваться, выплеснуть всю ту желчь, что скопилась, но вместо этого он заставил себя выдать максимально нейтральную реакцию. ​Johnny: Нет. Всё нормально. ​GoZeppeliGo: Врать ты совсем не умеешь, Джостар. Прям катастрофически. (¬_¬") Ладно, не буду лезть в душу, раз ты так выставил иголки. Тема закрыта.       ​Джонни было по-настоящему странно и даже дико, что этот шумный, нагловатый тип так легко и внезапно отступил. Без лишних расспросов, без фальшивого сочувствия и, самое главное, без того самого очевидного вопроса «почему ты до сих пор в больнице?», который сейчас висел в воздухе между ними, как заряженное ружье. Джайро словно обладал каким-то звериным чутьем: он понял, где проходит граница боли, и просто отошел назад, не пытаясь её перепрыгнуть. ​      В палате снова стало тихо, но теперь эта тишина не казалась такой мертвой. Джонни смотрел на экран, осознавая, что этот скрытый за аватаром человек сейчас проявил к нему больше такта, чем родной отец за все годы.       Телефон в руке Джонни снова завибрировал, нарушая установившееся было хрупкое молчание. Джайро, верный своей манере, не стал долго выдерживать драматическую паузу и вернулся к диалогу с обезоруживающей прямотой. ​GoZeppeliGo: Слушай, а ты сам-то как сегодня? Выспаться хоть нормально удалось?       ​Джонни нехотя скользнул взглядом по буквам. Ему не хотелось признаваться, что ночь прошла в полузабытьи, перемешанном с липким страхом и фантомными ощущениями в ногах, которые на самом деле были лишь игрой его измученного разума. ​Johnny: Не очень. Тяжело было. ​GoZeppeliGo: Ну понятно. Я смотрю, у тебя есть врожденный талант отвечать так, чтобы я абсолютно ничего не понял из твоих слов. (¬_¬") Мастер лаконичности, не иначе.       ​Джонни чуть дольше обычного задержал пальцы над клавиатурой. Он чувствовал, как этот итальянец планомерно, шаг за шагом, расшатывает его внутренние настройки, заставляя думать над ответами дольше, чем над тактикой на скачках. В этом была какая-то странная игра, правила которой он еще не до конца осознал. ​Johnny: Так и задумано. Не люблю лишних слов. ​GoZeppeliGo: Ну и ладно, дело твое. Мне вообще-то норм. Можешь хоть точками отвечать, я всё равно буду спрашивать, пока мне не надоест. А надоедает мне редко, имей в виду! :)       ​Джонни замер, тупо уставившись в светящийся экран. В его голове не укладывалось, как кому-то вообще может не надоедать получать в ответ холодные, обрывистые фразы, которые больше напоминали отписки, чем живую беседу. Кто вообще так делает? Нормальные люди обычно уходят после второго «ясно», оскорбившись или потеряв интерес. Но Цеппели, похоже, не входил в категорию «нормальных». ​      Он почувствовал, что просто молчать сейчас — значит признать свое поражение в этой словесной дуэли. Ему нужно было перехватить инициативу, сменить тему и создать хотя бы видимость того, что он тоже умеет вести разговор, а не только отбиваться от чужих вопросов.       Этот итальянец обладал удивительной способностью превращать любой серьезный или мрачный момент в какой-то абсурдный балаган, но при этом умудрялся попадать в самую суть. ​Johnny: Ты всегда такой... громкий? Даже в текстовых сообщениях от тебя шум в ушах.       ​Ответ прилетел почти мгновенно, словно Джайро только и ждал повода для самопрезентации. ​GoZeppeliGo: Стараюсь соответствовать имиджу! ( ` ω ´ ) На самом деле, молчаливые люди меня пугают. Есть в них что-то подозрительное. ​Johnny: Почему это? По-моему, тишина — это нормально. ​GoZeppeliGo: Потому что у таких, как ты, в голове крутится тысяча мыслей одновременно, а вслух вы выбираете сказать только одну. (ー_ー) И я никогда заранее не знаю, какая именно из этой тысячи «выпадет» на меня. Это как ходить по минному полю.       ​Джонни невольно моргнул. Эта метафора была... неожиданно точной и не глупой. Он действительно привык фильтровать каждое слово, оставляя внутри целые океаны невысказанного гнева и боли. ​Johnny: Можешь не переживать так сильно. На тебя редко что-то по-настоящему тяжелое «выпадает». ​GoZeppeliGo: Опа! Это что, скрытая угроза? ​Johnny: Нет. Просто констатация факта. ​GoZeppeliGo: Жаль... (´д` ) Обожаю угрозы по утрам ​      Джонни тихо, почти незаметно выдохнул. Он до последнего ненавидел признавать, что этот идиотский диалог действительно работает лучше любого обезболивающего. Ему стало легче. Совсем немного, но эта тяжесть в груди, которая мешала дышать в последнее время, начала постепенно рассеиваться. И тут же экран мигнул новым сообщением. ​GoZeppeliGo: Кстати! Я тут подумал на досуге... Если тебе там совсем скучно в своих четырех стенах — я могу записать и прислать тебе голосовое, как я ругаюсь на итальянском во время тренировки. Говорят, это очень мотивирует на свершения!)       ​Джонни чуть приподнял брови, представляя этот поток экспрессии в тихой палате. ​Johnny: Не надо. Избавь меня от этого. ​GoZeppeliGo: То есть ты имеешь в виду «пока не надо», да? Я правильно считал подтекст? (≖ ‿ ≖) ​Johnny: Нет. Совсем не надо. ​GoZeppeliGo: Я всё равно запишу и оставлю в черновиках. (￣ω￣) Вдруг ты передумаешь через пять минут, а у меня уже всё готово!       Джонни прикрыл глаза, позволяя голове тяжело опуститься на подушку. Он отчаянно старался убедить самого себя, что этот затянувшийся утренний диалог его утомляет, но внутри, в самой глубине сознания, крепло осознание, которое он боялся озвучить: он действительно ждал каждого следующего вибросигнала.       ​Факт оставался фактом — телефон в его руке перестал быть просто куском пластика и стекла. Когда устройство снова коротко вздрогнуло, возвещая о новом сообщении, молодой жокей тяжело вздохнул, стараясь изобразить досаду на то, что этот Цеппели пишет слишком часто. Однако он тут же разблокировал экран, не давая уведомлению даже на секунду задержаться на заставке. ​GoZeppeliGo: Слушай, я тут вот о чем подумал... Ты вообще когда-нибудь улыбаешься? Ну, по-настоящему.       ​Джонни нахмурился, чувствуя, как вопрос застает его врасплох. Это было слишком личным для переписки с человеком, которого он видел всего пару раз в жизни. ​Johnny: Бывает. Как и у всех нормальных людей. ​GoZeppeliGo: И когда же это было в последний раз? Хотелось бы подробностей!       ​Джостар надолго задержал пальцы над клавиатурой, глядя на мигающий курсор. Ему хотелось огрызнуться, отшутиться или просто промолчать, уйдя от ответа, но в итоге он выбрал пугающую своей простотой честность. Слишком много лжи и притворства окружало его в последнее время, чтобы продолжать эту игру в прятки. ​Johnny: Я не помню. Честно.       ​ ​GoZeppeliGo: Жаль. Честно говоря, я бы очень хотел это увидеть когда-нибудь. :D ​      Джонни в упор уставился на сообщение, не зная, как реагировать на такое прямолинейное заявление. В нем не было привычной издевки, и это сбивало с толку. ​Johnny: Зачем тебе это? Какой в этом смысл? ​GoZeppeliGo: Интересно же! Ты всё время такой… эм, отстраненный. Это вызывает у меня нестерпимое желание увидеть хотя бы одну живую эмоцию на твоем лице. Разбить этот лед, понимаешь?       ​Джонни по привычке хотел ответить резко, оборвать этот сеанс психоанализа на корню, но слова словно застряли где-то посередине. Он чувствовал, что его защита медленно, но верно дает трещину. ​Johnny: Я вполне нормальный. Просто не люблю выставлять всё напоказ. ​GoZeppeliGo: Вот именно это я и хочу понять — какой ты на самом деле, когда никто не смотрит.       ​Джонни тихо, почти беззвучно фыркнул, чувствуя, как раздражение смешивается с чем-то похожим на признательность. ​Johnny: Ты слишком многого хочешь, Цеппели. Тебе не кажется? ​GoZeppeliGo: Мне можно, я ведь второй номер этого шоу! По статусу положено быть любопытным. ┐(︶▽︶)┌ ​Johnny: Ты напоминаешь мне об этом уже второй раз. Думаешь, я страдаю амнезией? ​GoZeppeliGo: А вдруг ты решишь об этом забыть? Я должен поддерживать свою репутацию главного конкурента! ​      Джонатан медленно покачал головой, глядя в экран. Ему было странно и пугающе легко отвечать на эти выпады. Словно они перебрасывались мячом, и этот ритм помогал ему забыть о неподвижности собственного тела. ​Johnny: Я не забуду. Такое сложно забыть.       ​Наступила пауза. В палате снова воцарилась тишина, но она больше не давила на плечи. Джонни лежал, глядя на экран и прислушиваясь к мерному стуку собственного сердца, которое, кажется, начало биться чуть ровнее.       Потом сообщение: GoZeppeliGo: Ты можешь не отвечать, если устаёшь Серьёзно. Я пойму       Джонни замер. В груди кольнуло что-то неприятное и одновременно мягкое. Johnny: Я в порядке GoZeppeliGo: Это твоё любимое слово? Johnny: Почти GoZeppeliGo: Тогда я добавлю своё любимое «Ладно» Вот и договорились       Он набрал, спустя минуту: Johnny: А ты что делаешь сейчас?       Он сам удивился этому вопросу.       Ответ вспыхнул мгновенно: GoZeppeliGo: Сейчас ем, а потом на тренировку Ты любишь пасту?       Джонни моргнул. Johnny: Какая связь? GoZeppeliGo: Я итальянец. Это важно!!       Джостар вдруг позволил себе вдох с улыбкой. Он стер её пальцем, будто она могла остаться на лице. Johnny: Ешь свою пасту Не отвлекайся GoZeppeliGo: А ты не отвлекайся от… ну… лежания? Johnny: Очень смешно GoZeppeliGo: Я стараюсь Кстати. Если понадобится что-то — скажи       Джонни тут же сжал телефон. Johnny: Не понадобится GoZeppeliGo: Посмотрим       Он выдохнул. Это раздражало.       И немного успокаивало.

***

      Когда Джайро вышел из тренировочного манежа, вечерний воздух ударил в лицо прохладой, резко контрастируя с душной атмосферой тренировки. Тело гудело: мышцы налились приятной, но тяжелой усталостью, а промокшая насквозь футболка неприятным, липким компрессом льнула к спине.       ​Где-то позади тренер всё ещё выкрикивал замечания другим наездникам — его голос, хриплый и требовательный, эхом отскакивал от деревянных барьеров. Но Джайро уже отключился. Шум ипподрома, цокот копыт, запах опилок — всё это мгновенно отошло на второй план, превратившись в белый шум.       ​Мысли, словно намагниченные, крутились вокруг одной точки. Вокруг странного, поломанного мальчишки из больничной палаты.       ​Джонни Джостар.       ​Цеппели достал телефон. Движение было почти автоматическим, рефлекторным, как проверка подпруги перед скачкой.       ​Экран вспыхнул, высвечивая знакомый чат.       Он пролистал последние сообщения.       Его собственные — длинные, цветастые, заполняющие пространство.       И ответы Джонни. Короткие, рубленые, сухие. ​«Да». «Ок». «Посмотрим».       ​Казалось бы, тут не чему улыбаться. Любой другой на месте Джайро давно бы бросил попытки разговорить эту стену. Но, чёрт возьми, уголок его губ всё равно дернулся в ухмылке.       ​В этом была какая-то особая, извращенная честность.       Этот парень отвечал так, будто каждое слово стоило денег, и он отдавал этот долг крайне неохотно. Будто выдавливал из себя буквы через силу, только чтобы от него отстали. ​      Это кардинально отличалось от всех, с кем Джайро привык общаться. В его мире — мире спорта, интервью и фанатов — люди всегда старались. Старались понравиться, произвести впечатление, пошутить, польстить. Они были яркими, громкими и… пустыми.       ​А этот…       Этот писал как человек, у которого просто не осталось сил на социальные танцы. Он не тратил энергию на притворство.       ​Он не был слабым. Джайро видел его глаза на треке — там была сталь.       Он был… выжженным. Изнутри. Как поле после пожара, где остался только пепел и черные остовы деревьев.       ​Джайро выдохнул, задумчиво прокручивая телефон в пальцах, словно стальной шар.       ​Он не жалел Джонни. Жалость — чувство липкое и унизительное, и Цеппели презирал его.       Но было что-то в этом упрямом «мне нормально», что цепляло его где-то под ребрами. Какое-то мрачное достоинство.       ​Он пока не понимал — зачем ему это нужно. Почему он тратит время на парня, который, кажется, ненавидит весь мир. Но он чувствовал азарт. Он хотел продолжить этот странный, односторонний диалог. Хотел найти брешь в этой броне. Добиться хотя бы одного момента, когда Джонни перестанет защищаться и резать каждую фразу ножом. ​ «Странный тип… — подумал Джайро, останавливаясь у своей машины и глядя на темнеющее небо. — И всё же… чертовски интересный». ​      Он разблокировал экран и начал набирать сообщение.

***

      Солнце окончательно капитулировало перед ночью.       Палата погрузилась в густые, синие сумерки, которые скрадывали очертания мебели, делая стерильную комнату похожей на подводную пещеру.       ​Дверь тихо скрипнула. Заглянула медсестра — лишь силуэт в проеме. — Мистер Джостар, у вас сильные боли? Может, обезболивающее? — Нет, — голос Джонни прозвучал сухо и хрипло. — Не нужно.       ​Он отказался не потому, что не болело. Спина ныла глухой, тянущей болью, которая не отпускала ни на секунду. Но эта боль была единственным доказательством того, что он всё еще чувствует хоть что-то. Лекарства превращали мозг в вату, а он хотел сохранить ясность. Пусть и мучительную.       ​Дверь закрылась.       Он снова остался один. Лежал неподвижно, уставившись в потолок, который теперь был просто серым прямоугольником над головой.       ​И снова на него навалилась та самая Пустота.       Она приходила каждый вечер, садилась на грудь и мешала дышать. Ощущение бессмысленности. Ощущение конца.       ​Но сегодня…       Сегодня эта пустота казалась не такой бездонной, как вчера.       В ней появилась крошечная трещина. Тонкая нить, связывающая его с внешним миром.       ​В тишине раздался звук вибрации. ​      Телефон, лежащий на тумбочке, мигнул, осветив палату коротким холодным светом.       ​Новое сообщение. GoZeppeliGo: Эй Я вот думаю: ты вообще слышал мой голос? Или мы так и будем писать как какие-то анонимные персонажи форума?       Джонни задержал дыхание.       Голос?..       Он написал: Johnny: Мне и так нормально GoZeppeliGo: Конечно И всё же — предлагаю прогресс Голосовое? Маленькое       Джонни уставился на экран.       Это уже переходило границы… его же зоны комфорта.       Но… он не хотел заканчивать разговор.       Он набрал: Johnny: Ты первый       Ответ — мгновенно: GoZeppeliGo: Ладно. Держись. Я сейчас :)       Появилось аудио.       Джонни не дышал, пока нажал «воспроизвести».       На записи Джайро сказал коротко, уверенно, с лёгким ехидством: GoZeppeliGo: голосовое сообщение. Спокойного вечера, Джостар.       И всё. Три секунды.       Но голос… Голос был тёплый. Ровный. Живой.       Джонни смотрел на экран ещё долго, не веря, что один звук может выбить почву под ногами сильнее, чем падение.       Он не знал, что ответить.       И через минуту записал: Johnny: голосовое сообщение. …и тебе тоже, Цеппели. GoZeppeliGo: Вот Это уже почти диалог И всё-таки потом я тебе отправлю голосовое с тренировки       Джонни тихо выдохнул. Он не понимал, как всё это произошло.       Но на теперь точно знал: он ждал следующего сообщения.

***

      Джайро уселся в машину, бросил шлем на пассажирское сиденье, включил кондиционер и снова открыл чат.       Пальцы сами побежали по экрану. GoZeppeliGo: Эй. Ты ещё там? Или уже сбежал от скуки? :P       Он даже не успел подумать, как это может прозвучать — ответ пришёл почти сразу. Johnny: На месте       Цеппели вздохнул с облегчением, сам себе не признаваясь, что ждал ответа.       Он набрал: GoZeppeliGo: Как день?       Ответ короткий — как всегда: Johnny: Так себе       Джайро фыркнул. «Фантастический уровень подробностей.» GoZeppeliGo: Дам подсказку: можно отвечать чуть длиннее двух слов Johnny: Не привык GoZeppeliGo: К разговорам? Johnny: К людям       Джайро застыл.       Ну вот так, между строк, как будто случайно. Без жалоб, без самосожаления, просто факт: «к людям не привык».       Он постучал пальцами по рулю, собирая мысль. GoZeppeliGo: Ладно. Тогда я буду простым Хочешь — учись на мне Я человек громкий, заметный, примитивный. Самый лучший вариант для тренировки       Минутная пауза. Он подумал, что, возможно, перегнул.       Но: Johnny: Ты слишком уверенный       Джайро ухмыльнулся. GoZeppeliGo: Это или талант или диагноз?       Появилось «печатает…» Johnny: Скорее второе       Джайро вскинул брови и рассмеялся.       Он набрал: GoZeppeliGo: Хорошо) Диагноз так диагноз       Потом добавил: GoZeppeliGo: Чем ты занимался сегодня? Johnny: Ничем GoZeppeliGo: Ты вообще что-нибудь делаешь?       Тут же пришёл ответ: Johnny: Стараюсь дышать ровно. Это уже работа GoZeppeliGo: Понял Не мучайся. Не буду спрашивать дальше Johnny: Спасибо       Это «спасибо» было настолько неожиданным, что Джайро уставился на экран пару секунд, не двигаясь.       Потом он медленно выдохнул и написал: GoZeppeliGo: Пойдёт. Хотя я привык к более бурным реакциям Johnny: Не дождёшься GoZeppeliGo: Посмотрим       Он слегка улыбнулся. Не так, чтобы кто-то увидел. Но достаточно для себя.

***

      В палате было тихо, только капельница тикала. Джонни сидел, держась за телефон одной рукой — пальцы слегка дрожали от усталости.       Экран мигнул. GoZeppeliGo: Кстати. Ты так держался на гонке… Честно, я не думал, что у тебя все так серьезно будет :'( Ну, максимум несколько дней отдохнуть — и снова в седле       Слова ударили так резко, что Джонни даже не сразу понял, что сердцу стало больно. «Несколько дней». «Отдохнуть».       Легко сказать.       Он почувствовал, как в груди поднимается глухая, тупая обида — от того, что он не может сказать правду.        Johnny: Не говори так, когда не знаешь деталей       Джостар закрывал глаза.       Он не был злым. Ему просто было… тяжело.       Тяжело читать такие фразы, тяжело молчать, тяжело держать всё в себе. GoZeppeliGo: Слушай… если ты и дальше будешь отвечать по два слова, я реально приеду и буду трясти тебя, чтобы из тебя выбить хотя бы одно нормальное предложение       Джостар резко замер. Не от шутки — от самого факта.       Он быстро написал: Johnny: Не приезжай       Ответ пришёл мгновенно, полностью прекращая тон шутки: GoZeppeliGo: Эй-эй Это была шутка Я не поеду к тебе без твоего разрешения       Джонни не знал, что ответить.       Поэтому через пару секунд просто написал: Johnny: …понял GoZeppeliGo: Хорошо Договорились       Пауза. GoZeppeliGo: Слушай, если что-то скажу не так — ты говори, ладно? Я плохо фильтрую Но я не пытаюсь тебя задеть       Джонни смотрел на экран…и впервые за переписку почувствовал что-то вроде лёгкого облегчения.       Он набрал: Johnny: Хорошо GoZeppeliGo: Ну всё. Кричать не будем Идём дальше       Джонни закрыл глаза.

***

      Первые недели их переписки напоминали ходьбу по тонкому льду. Вроде бы общение шло, сообщения сменяли друг друга, но каждый раз казалось, что они балансируют на краю чего-то шаткого, ненадежного. Одно неверное слово — и лед треснет.       ​Джонни отвечал сухо.       Настолько сухо, что со стороны это выглядело почти грубостью. Но за этой грубостью не стояло желание обидеть. Это была защитная реакция — как у раненого зверя, который скалится, чтобы к нему не подошли слишком близко. ​      6:48 утра.       ​Джостар открыл глаза. Впервые за долгое время он проснулся не от липкого ужаса ночного кошмара, а от тишины.       В этой тишине раздался звук. Короткая вибрация телефона на тумбочке. GoZeppeliGo: Проснулся? Или ещё нет?       Он долго смотрел на светящийся экран, чувствуя, как реальность медленно возвращается. Johnny: Проснулся GoZeppeliGo: Тут такие вещи нужно говорить с радостью, знаешь? Восклицательные знаки, смайлики, все такое Johnny: Радости нет GoZeppeliGo: Честность. Мне нравится       Джонни нахмурился. «Странный», — в сотый раз подумал он.       Этот парень находил плюсы там, где их не было.       Но на следующее сообщение он ответил уже быстрее, почти не задумываясь. Johnny: Ты рано встал GoZeppeliGo: Да. Тренировки сами себя не отработают Валькирия смотрит на меня с укором(       Так это и продолжалось почти каждый день. Коротко, буднично, но пугающе стабильно.       Вскоре их переписка превратилась в ритуал. В единственный каркас, на котором держался его рухнувший день.       Утром — короткая перекличка.       Днём — чуть более свободные фразы, вопросы.       Вечером — долгие диалоги, затягивающиеся за полночь.       ​Джонни ловил себя на мысли, что ждет этих сообщений.       Он ненавидел себя за эту слабость. Презирал эту зависимость. Но продолжал ждать. ​      А потом случился сбой. Johnny: Как спалось?       Он отправил это сообщение утром.       Ответа не было час.       Два.       Три. ​      Джостар проверял телефон каждые десять минут. Потом каждые пять. «Может, занят. Тренировка. Дела».       ​Но ответа не было и вечером. И на следующее утро экран оставался черным. Johnny: Ау?       Тишина. Холодная, равнодушная тишина цифрового пространства. Johnny: Джайро? Что то случилось?       Внутри Джонни начала подниматься паника. Старая, знакомая, ядовитая.       Они общались ежедневно. Эта нить казалась прочной. И теперь, когда она внезапно оборвалась, ему стало не просто непривычно — ему стало страшно.       ​Страх шептал ему на ухо самые жестокие вещи: «Ты ему надоел». «Он понял, что тратит время на калеку». «С тобой скучно. Ты нудный. Ты пустой». «Все уходят. И он ушел».       ​К следующему утру Джонатан был на грани. Он не выпускал телефон из рук ни на секунду, сжимая его так, что пальцы побелели. Он боялся пропустить вибрацию, но еще больше боялся увидеть сообщение, которое подтвердит его страхи: «Хватит. Не пиши мне больше».       ​Когда телефон наконец завибрировал, сердце Джонни пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Руки дрожали так сильно, что он едва смог разблокировать экран. GoZeppeliGo: ДЖОННИ!!! Я идиот!! Я уронил телефон в ведро воды Он сутки лежал в рисе Я не мог тебе написать поэтому:((       Джонни прочитал это сообщение.       Раз.       Два.       Огромная, горячая волна облегчения накрыла его с головой, вымывая страх. Он откинулся на подушку, чувствуя, как напряжение покидает мышцы. Johnny: … Зачем ты держал ведро воды? GoZeppeliGo: Это не то, что ты думаешь Ты вообще о чём думаешь? Джонни приподнял бровь, глядя на экран. Johnny: Не знаю. Ты написал странно GoZeppeliGo: А ты странно читаешь Короче Жив телефон. Я победил ведро. Все в порядке :D       Джонни впервые за долгое время усмехнулся. По-настоящему. Искренне. Его руки всё ещё мелко дрожали, но теперь это была дрожь отступившего адреналина.       ​В этот же вечер Джайро прислал голосовое.       На записи что-то шуршало, падало, а потом голос Джайро — живой, хрипловатый, настоящий — начал виртуозно материться на смеси итальянского и английского, пытаясь одной рукой завязать бинт на ноге.       ​Джостар прослушал это сообщение... три раза.       Просто чтобы убедиться, что он вернулся. Что этот голос звучит в его палате.       ​Но ответил он в своем с тиле: Johnny: Тебе нельзя со спортом дружить Ты слишком неуклюжий для такой самоуверенности GoZeppeliGo: Ты сейчас со мной на одной волне Поздравляю))       Джонни долго смотрел на светящийся экран в темноте палаты.       Почему эта глупая, бессмысленная переписка так нужна ему? Почему она стала важнее лекарств и прогнозов врачей?       Он не знал ответа. Или боялся его знать.

***

      Каждое утро начиналось теперь одинаково: он открывал глаза — и рука тянулась не к кнопке вызова медсестры, не к стакану воды, чтобы смочить пересохшее горло, а к телефону.       Ему нужно было подтверждение, что он не один.       ​И почти всегда там уже висело новое сообщение.       Сегодня было так же. GoZeppeliGo: Ты опять рано Скажи честно: ты вообще спишь? Или ты вампир? :O       Джонни поморщился от тупой, ноющей боли в спине, которая приходила вместе с сознанием. Он медленно набрал: Johnny: Иногда GoZeppeliGo: Ты — самый точный человек, которого я знаю «Иногда» — это когда? По праздникам? Johnny: Когда получится       Джонни замер, ожидая очередной шутки или совета "выпить теплого молока". Но Джайро удивил его. GoZeppeliGo: Ладно Не душу Поспишь, когда сможешь       Эта короткая, почти небрежная фраза — «не душу» — почему-то подействовала сильнее любого утешения.       Джайро понимал границы. Он чувствовал, когда нужно отступить и не лезть в душу с грязными сапогами.       ​Джонни сдавленно вдохнул, чувствуя, как плечи, напряженные с самого пробуждения, немного опускаются.       Этого было достаточно, чтобы пережить еще один день.

***

      Днём, когда палата наполнялась бледным, разбавленным пылью солнечным светом, а из коридора доносился приглушенный шум больничной жизни, телефон снова ожил. ​GoZeppeliGo: ​Слушай, гипотетический вопрос Если бы ты сейчас был на ногах — где бы ты хотел быть? ​      Джостар застыл. Вопрос ударил под дых. Пальцы дрогнули, зависнув над экраном. В груди сжался ледяной ком. «Если бы я был на ногах…»       Он знал ответ. Он видел его каждую ночь во снах. Он чувствовал запах ветра, слышал стук копыт, ощущал дрожь земли. Но написать это было невозможно. Это значило бы признать масштаб потери.       ​Он медленно, с усилием подавляя эмоции, набрал: ​Johnny: ​Не знаю ​GoZeppeliGo: ​Серьёзно? Вообще никаких идей? Даже самых безумных?:О ​Johnny: ​Нет       ​Это была ложь. Самая горькая из всех, что он писал.       Пауза была долгой, но не напряженной.       Джайро, казалось, взвешивал слова. Он не стал давить, не стал уличать во лжи. ​GoZeppeliGo: ​Хорошо Когда захочешь — скажешь А пока я выбираю за нас обоих: мы на море. С ледяным лимонадом) И под огромным зонтом, потому что, судя по твоему характеру, ты бледный, как вампир, и сгораешь за пять минут       ​Джонни тихо, почти беззвучно усмехнулся. ​Johnny: ​Ты точно меня не видел ​GoZeppeliGo: ​Ну, правда. Я видел тебя лишь мельком Пока что ​      Джонни вцепился взглядом в эти два слова. «Пока что».       Они обещали будущее. Они подразумевали, что будет «потом».       Это словосочетание застряло в груди, грея и пугая одновременно. Оно было страшнее любой боли, потому что дарило надежду.

***

      Переписка стала неотъемлемой частью его существования.       Она была необходима как глюкоза в капельнице. Как обезболивающее. Как воздух, сон и еда.       ​Однажды вечером, когда больничное крыло погрузилось в сонную тишину, нарушаемую лишь ритмичным писком мониторов, пришло сообщение, которое заставило его похолодеть. ​GoZeppeliGo: ​Знаешь, я заметил одну вещь Ты никогда не спрашиваешь про меня Это не претензия, расслабься. Просто наблюдение. Факт       ​Джонни замер.       Он перечитал сообщение дважды. Ему казалось, что Джайро и так заполняет собой всё пространство — он говорил за двоих, шутил за двоих, жил за двоих.       Но теперь, словно кто-то направил прожектор в темный угол его души, он увидел правду.       ​Да.       Он особо не спрашивал.       Он сознательно держал дистанцию. Он не узнавал деталей, не запоминал имен друзей Джайро, не спрашивал о его планах.       Потому что боялся.       Боялся привязаться к живому человеку.       Боялся стать зависимым.       Боялся быть тем, кого бросают, когда узнают правду.       ​Он медленно, чувствуя тяжесть в пальцах, набрал: ​Johnny: ​Я не знаю, что спрашивать       ​Ответ пришел мягкий, без упрека: ​GoZeppeliGo: ​Начни с простого Самого банального Сможешь?       ​Джонни глубоко вдохнул спертый воздух палаты. Руки предательски дрожали. ​Johnny: ​Как прошёл твой день?       ​Пауза длилась ровно пять секунд.       За эти секунды он успел пожалеть. Успел захотеть удалить сообщение. Успел подумать, что выглядит глупо.       ​Но потом экран взорвался текстом. ​GoZeppeliGo: ​ВОТ! Вот это оно! Просто и идеально:))       ​Дальше последовало огромное сообщение — поток сознания, полный жизни. Описание адской тренировки, смешные жалобы на нового коня, который «смотрел на меня как на идиота и явно планировал убийство». ​      Джонни читал всё. Каждое слово. Каждую запятую. Он не заметил, как начал читать медленнее, словно пытаясь растянуть этот момент, впитать чужую жизнь, чтобы заполнить свою пустоту.

***

      Но лед был тонким.       В один из вечеров Джайро написал, казалось бы, безобидную вещь: ​GoZeppeliGo: ​Слушай, погода отличная. Погулял бы ты по коридору, а? Тебе нужен кислород. Сидеть сутками в четырех стенах — вредно для мозга ​      Джонни окаменел.       Взгляд заметался: окно, потолок, белая стена, неподвижные ноги под одеялом.       Реальность ударила наотмашь.       Он не мог погулять. И он не собирался говорить об этом. ​Johnny: ​Не хочу.       ​Но этого оказалось мало для Джайро, который привык мотивировать людей. ​GoZeppeliGo: ​Не хочешь или ленишься? Давай, вставай Через «не могу»       ​Сердце пропустило удар. Резко. Больно. В глазах потемнело. Стыд смешался с яростью. ​Johnny: ​Не твоё дело.       ​Он отправил это и тут же пожалел. Но пути назад не было. ​GoZeppeliGo: ​...Понял Извини       ​Пауза повисла между ними. Не просто неловкая — тревожная, тяжелая пауза.       Джонни закрыл глаза, чувствуя, как жгут слезы. Он ненавидел себя за то, что сорвался. Ненавидел свою беспомощность. Ненавидел то, что этот хрупкий мостик может сейчас рухнуть. ​Johnny: ​Просто не спрашивай об этом       ​Ответ был тихим, покорным: ​GoZeppeliGo: ​Не буду. Обещаю       ​И всё.       Они продолжили разговор, но теперь осторожнее, будто ступали по битому стеклу. И от этой осторожности Джонни стало еще страшнее.

***

      ​К пятому месяцу его заточения в больнице Джонни уже не мог врать себе.       Он ждал сообщений. Он жил ими. Он нуждался в них, как в наркотике.       ​Однажды глубокой ночью телефон тихонько звякнул. ​GoZeppeliGo: ​Эй Ты спишь?       ​Джонни лежал в темноте, глядя в потолок. ​Johnny: ​Нет ​GoZeppeliGo: ​Я тоже Лежу и думаю: почему ты никогда не пишешь первым? ​      Джонни напрягся. Вопрос был справедливым, но болезненным. ​Johnny: ​Не умею начинать разговоры. Не хочу навязываться ​GoZeppeliGo: ​Я заметил И всё равно... ты отвечаешь. Даже если коротко Знаешь, о чем я думаю? ​Johnny: ​Ты не думаешь, что я… надоел тебе?       ​Пальцы дрожали. Он вытащил этот страх наружу, обнажил его.       ​ ​GoZeppeliGo: ​Если бы ты мне надоел — я бы сказал. Прямо в лоб Я такой человек, ты знаешь ​      Пауза. А дальше — честнее: ​GoZeppeliGo: ​А так… я, наоборот, боюсь, что ты исчезнешь первым. Что тебе надоест моя болтовня       ​У Джонни внутри что-то сжалось. Резко, глубоко, до боли в диафрагме.       Он, Джайро Цеппели, звезда, боялся потерять его? ​Johnny: ​Не исчезну ​GoZeppeliGo: ​Хорошо Тогда и я нет ​      Это было похоже на клятву. Тихую, цифровую клятву в ночи. Джонни, наконец, закрыл глаза не от отчаяния, а от странного, пульсирующего тепла в груди.

***

      Они общались почти каждый день. Иногда сутками напролет, иногда — перебрасываясь парой фраз.       Но однажды Джонни случайно открылся больше, чем планировал.       Это было вечером, когда в коридоре грохотали колесики каталок с ужином. ​GoZeppeliGo: ​Представь уровень трагедии. Меня сегодня тренер заставил бегать по стадиону!! Самого! Своими ногами! Без коня! Это катастрофа. Я чуть не умер от скуки и одышки:_(       ​Джонни моргнул. ​Johnny: ​Ты же спортсмен? ​GoZeppeliGo: ​Я жокей! Мой спорт — сидеть и выглядеть круто, пока конь делает всю работу Мы бегаем, только когда жизнь заставит       ​Джонни лежал абсолютно неподвижно. Его ноги были мертвым грузом под одеялом уже полгода.       Слова вырвались из пальцев сами, минуя фильтр осторожности. ​Johnny: ​Могло быть хуже ​GoZeppeliGo: ​Например? Что может быть хуже бега? ​Johnny: ​Например, ты мог бы лежать в одной палате несколько месяцев подряд. Не вставая       ​Тишина. Длинная. Вязкая. Тяжелая.       Джонни смотрел на отправленное сообщение и хотел разбить телефон о стену.       ​Прошла минута. Две. ​GoZeppeliGo: ​Чёрт Да Прости. Это действительно хуже       ​Джонни опустил взгляд. Теперь он ждал вопроса. Логичного, неизбежного вопроса: «Почему ты лежишь? Что с тобой?» ​      Но вместо этого пришло: ​GoZeppeliGo: ​Хочешь — расскажи детали Не хочешь — не рассказывай Я всё равно тут. Никуда не денусь ​      Джонни сжал телефон так, что пластик едва не скрипнул. Грудь сдавило спазмом. Стало легче — и одновременно больнее. ​Johnny: ​Лучше не надо ​GoZeppeliGo: ​Окей Не трогаю. Тема закрыта       ​И это принятие, это уважение к его тайне было сильнее любой поддержки, любых банальных слов «держись».

***

      После этого диалога Джонни долго лежал, глядя в темноту.       Внутри боролись два чувства.       Первое: облегчение, что Джайро не стал копаться в ране.       Второе: липкий, холодный страх. «Когда он узнает… когда он увидит меня в кресле… он уйдет. Все уходили. Отец ушел. Друзья ушли. И он уйдет».       ​Мысль была невыносимой. В этот момент телефон коротко звякнул, разрывая спираль самобичевания. ​GoZeppeliGo: ​Эй Я тут, пока писал тебе, со всей дури долбанулся локтем о дверной косяк Это было эпично, больно и очень глупо. Я даже взвизгнул, как девчонкаXD Дай мне хоть одно «хах», чтобы я не чувствовал себя полным неудачником( ​      Джонни смотрел на экран. На этот идиотский, громкий, раздражающий и такой живой текст. Его губы дрогнули. Сами собой. Настоящая, не вымученная улыбка коснулась лица. ​Johnny: ​Хахах ​GoZeppeliGo: ​Вот! Аж два раза!! :О Я знал, что это возможно! Всё, теперь мне не так больно. Спи, дикобраз.       ​И всё снова стало… проще. На эту ночь.

***

      Каждый вечер Джайро завершал разговор неизменным ритуалом. ​GoZeppeliGo: ​Если что — напиши Я всё равно не сплю раньше часу ночи Или двух       ​И каждый раз Джонни отвечал своей привычной стеной: ​Johnny: ​Я попробую       ​В этих коротких, сухих словах Джайро читал не просьбу, а мольбу: «Не уходи первым. Не исчезай, пока я ещё здесь».       Но Джонни в ответ думал лишь одно: «Он уйдёт. Сразу же, как только поймет, кем я стал». ​      И всё же он продолжал писать. Потому что каждая переписка делала его одиночество менее черным. На несколько часов в день больничная палата переставала быть холодной, белой могилой, а становилась всего лишь комнатой.

***

      Их общение шло стабильно, как часы — каждый день, словно они заключили негласный, жизненно важный договор.       Джонни уже поймал себя на том, что знает расписание тренировок Цеппели, знает, когда у того обед, и знает, что по четвергам Джайро особенно ворчлив, потому что это «день ненависти к ранним пробежкам».       А Цеппели... Он научился читать молчание Джостара. Он понимал, что «мне нормально» означает «мне больно, но я терплю», что «пока» означает «не уходи».       ​Но сам Джонни оставался непроницаем. Он сдерживал каждую эмоцию, каждую подробность, касающуюся его настоящего состояния, как опасное вещество в закрытом контейнере.       ​Телефон мигнул. Внезапный вопрос Джайро пробил его оборону. ​GoZeppeliGo: ​Ты сегодня какой-то тише обычного Что-то случилось?       ​Джонни прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение поднимается от затылка. Пальцы медленно опустились ниже клавиатуры. ​Johnny: ​Нет. Всё нормально ​      Пауза была резкой, но не тяжелой. Джайро немедленно считал ложь. ​GoZeppeliGo: ​Ты знаешь, что когда ты говоришь «всё нормально», звучит так, будто ты требуешь, чтобы никто не спрашивал? ​      Он задержал дыхание. ​Johnny: ​Может, так и есть

***

​      Джайро сидел в раздевалке, прислонившись вспотевшей спиной к холодному металлу шкафчика. Запах кожаной сбруи и разогретых мышц заполнил ноздри. Конь сегодня снова был неуправляем, и тренер кричал, но Джайро не слышал ни крика, ни шума. Мысли крутились вокруг этих двух фраз, записанных на экране. ​«Может, так и есть». Что ты скрываешь, Джостар? Что ты защищаешь с такой жестокой силой? Почему я узнаю о тебе только то, что ты позволяешь? И почему мне, черт возьми, настолько жизненно важно узнать больше? ​      Он вытер лицо мокрым от пота полотенцем. — Дурень, — бросил он собственному отражению в блестящем шкафчике. — Успокойся. Это просто переписка. Но телефон он не убрал. Джонни стал его самой сложной, самой желанной загадкой.

***

GoZeppeliGo: ​Что ты сегодня делал? ​Johnny: ​Ничего ​GoZeppeliGo: ​Ты ВСЕГДА делаешь ничего? Это же физически невозможно ​Johnny: ​Почти ​      Джайро уставился в экран, пытаясь пробить стену.       Что значит «почти»? Что за гранью этого «ничего»?       Почему этот человек так похож на туман — прекрасный, притягивающий, но не дающий себя потрогать, ускользающий, как только к нему приближаешься? ​      Он набрал, чувствуя, как его терпение подходит к концу. ​GoZeppeliGo: ​Слушай Ты же понимаешь, что рано или поздно я спрошу?       ​Пальцы Джонни заныли от напряжения. Он знал, что этот вопрос висит в воздухе, как гильотина. ​Johnny: ​Не спрашивай Серьёзно ​GoZeppeliGo: ​Ладно Не буду       ​И это короткое, немедленное согласие, эта внезапная уступка, парадоксальным образом, резали Джонни сильнее, чем если бы Джайро продолжил давить.

***

      День прошел в тумане. Слова медсестры о реабилитации и шансах на восстановление были лишь жужжанием, которое не достигало сознания.       Когда телефон завибрировал, он почувствовал, как стена его одиночества вибрирует в ответ — кто-то снаружи снова напомнил о себе. ​      К восьмому месяцу их общение стало тем странным, тихим пространством, где Джонни мог существовать без напряжения. Он не делился главным, но делился мелочами, и Джайро, похоже, научился читать его между строк. ​GoZeppeliGo: ​Я сегодня чуть шею не свернул на тренировке(( У нас молодой конь. Психованный и очень быстрый       ​Джонни не думал, прежде чем набрать ответ. Это был чистый рефлекс. ​Johnny: ​Ты жив?       ​Ответ прилетел мгновенно: ​GoZeppeliGo: ​Разочарован, что тебя это волнует Я ожидал более едкого комментария ​      Джонни выдохнул через нос, и его губы слегка дрогнули. ​Johnny: ​Если бы ты шею свернул, мне пришлось бы искать кого-то нового, чтобы меня раздражал А это утомительно ​GoZeppeliGo: ​Так. Теперь я точно уверен, что ты не робот Отлично       ​Джонни усмехнулся — это было одно из тех редких движений, когда его лицо двигалось не от боли, а от реакции на чужую жизнь. ​Johnny: ​Ты слишком много обо мне додумываешь ​GoZeppeliGo: ​А ты слишком мало о себе говоришь Мы квиты ​      Эта фраза, сказанная с такой легкой, но непоколебимой уверенностью, заставила его замолчать.       Джонни отвернулся к стене. И впервые за много месяцев почувствовал — не может сказать больше, но очень хочет.

***

      Поздний вечер. ​GoZeppeliGo: ​Ты знаешь, за эти месяцы я понял одно: Ты отвечаешь так, будто экономишь буквы. У тебя лимит на символы? ​Johnny: ​Может быть ​GoZeppeliGo: ​И сколько у тебя букв на день? Десять? Двадцать? Если так, то я буду давать тебе скидку Каждые два ответа можешь оставлять пустыми       ​Джонни устало прикрыл глаза, но улыбка, маленькая и нежная, дрогнула уголком губ. ​Johnny: ​Ты идиот ​GoZeppeliGo: ​Не отрицал ни разу:) Спокойной ночи, дикобраз <3

***

      Он уже не пытался отрицать очевидное — он привязался.       Слишком сильно. Больше, чем стоило бы. И каждый раз, когда слышал голосовое сообщение от Джайро, его грудь будто сжимало теплым, но опасным кольцом.       Он не должен был ждать. Не должен был надеяться. ​      И всё же он ждал. И всё равно надеялся.       ​Эта мысль — что он привязан, что он уязвим — не давала ему спать.       Но в тот вечер он всё равно написал первым. Нарушил негласное правило. ​Johnny: ​Ты ещё не лёг?       ​И тут же пожалел. Это было слишком… смело.       Но ответ пришёл мгновенно, без задержки. ​GoZeppeliGo: ​Нет Ждал, когда ты спросишь ​      У Джонни дрогнули пальцы. Он долго смотрел на экран, чувствуя, как по телу разливается что-то нежное и пугающее. ​Johnny: ​Я не собирался ​GoZeppeliGo: ​И всё же — спросил <3

***

      Джайро сидел на крыше старой конюшни — теплое дерево пахло сеном и дневным солнцем. Вечер был ветреным, но тихим.       Телефон лежал в руке, а палец непроизвольно рисовал круги по стеклу.       Он уже несколько дней не мог выкинуть из головы одну мысль: он должен увидеть его. Не только его слова, но и его лицо, его глаза. ​Хочу увидеть, как он выглядит, когда говорит «ок». Хочу понять, его спокойствие — это броня или просто стиль переписки?       И вот эта мысль стала настолько навязчивой, что он, наконец, набрал. ​GoZeppeliGo: ​Слушай А если… после выписки… если ты будешь не против… Мы могли бы выпить кофе? Просто кофе. Ничего лишнего       ​Он перечитал своё сообщение. Прямое. Без шуток.       Он отправил.       И стал ждать. Секунду, пять, десять.       Ответ не приходил.       И впервые за долгое время его охватило гадкое, неприятное чувство: Чёрт… возможно, слишком рано. Возможно, он испугается. Возможно, я дурак.

***

      Джонни увидел сообщение — и мир вокруг него остановился.       Кофе.       Встреча.       Внешне — невинное, обыденное предложение.       Но внутри него словно кто-то вырвал стул из-под ног.       Он сидел на кровати, стиснув пальцы до белых костяшек. Тело оцепенело. Встретиться? Как?       Он же увидит его. Увидит, что он не просто "тихий". Увидит, что он такой... прикованный.       ​Джонни опустил голову, уткнувшись в телефон. Он знал, что если он согласится, всё разрушится. Если он солжет о причине отказа, Джайро может обидеться.       ​Пальцы дрожали над клавиатурой. Он стирал и писал снова. ​Johnny: ​Не знаю (Стер.) Johnny: Посмотрим (Стер.)       ​Наконец, он набрал единственную фразу, которая была не холодной, а беспомощно честной. ​Johnny: ​Я сейчас не могу об этом думать       ​Он отправил.       Ему стало плохо от этого ответа. Он звучал не отстранённо, а слишком больно.       Кажется, Джайро тут же понял, что столкнулся с его главной тайной.

***

      Телефон в руке дрогнул. ​      Он вдохнул — слишком резко, слишком глубоко. На экране висела его фраза: «Я сейчас не могу об этом думать».       Это не было ни твердым «нет», ни обнадеживающим «да». Это было нечто среднее, лишенное воли, — чистое, нефильтрованное отступление.       ​Джайро выдохнул и сел ровнее на жесткой крыше конюшни. Он считал себя проницательным. И теперь, глядя на эти пять слов, он понял то, что подсознательно чувствовал давно: Джонни боится. И боится он не его, Джайро, а чего-то, что касается исключительно его самого. Чего-то, что он тщательно скрывал.       ​Цеппели не стал давить, не стал задавать уточняющих вопросов, которых требовал его мозг. Наоборот, он написал максимально мягко. ​GoZeppeliGo: ​Ладно Тема закрыта. Я ее не трогаю Когда захочешь, ты сам скажешь       ​Он наблюдал, как три точки — «печатает…» — появляются и исчезают на экране несколько раз. Джонни переписывал сообщение, взвешивал, удалял.       Наконец, пришло короткое, почти неслышное слово. ​Johnny: ​Спасибо       ​Джайро позволил себе усталую, но теплую улыбку. ​GoZeppeliGo: ​Всегда пожалуйста, Джостар       ​На самом деле, он хотел добавить еще что-то — утешить, рассмешить, — но вовремя остановился. Слишком много слов в этот момент могли разрушить хрупкую передышку.

***

      Наступили несколько дней напряженной тишины.       Они общались, но Джонни стал еще более лаконичным, чем обычно. Он не был холодным или злым. Он был просто… тише. Заметно тише.       Для стороннего наблюдателя это было бы незаметно, но Джайро, который уже научился читать его по междометиям, почувствовал это сразу. ​      Он продолжал присылать короткие голосовые сообщения — смешные отчеты о тренировках, жалобы на коня, который «планировал его убийство», иногда просто звуки ветра.       Джонни слушал каждое. Иногда по два раза.       Но отвечал он теперь в односложные, неприступные фразы: «понятно», «да», «ок». ​      Пока однажды Джайро не выдержал. ​GoZeppeliGo: ​Ты меня избегаешь?       ​Долгая, мучительная пауза. Он уже почти пожалел о вопросе, но не успел удалить. ​Johnny: ​Нет. ​GoZeppeliGo: ​Точно? Ты ведешь себя так, будто держишь палец на кнопке аварийного выхода ​      Секунда. Две. Три. ​Johnny: ​Просто думаю много ​GoZeppeliGo: ​О чем? ​Johnny: ​О разном ​      Джонни пытался спрятаться за непроницаемостью даже в переписке, но Джайро, давно его читающий, не собирался сдаваться. ​GoZeppeliGo: ​Эй Если ты не хочешь встречаться — так и скажи Это нормально Я не обижусь       ​Ответ пришел быстро. Слишком быстро, чтобы быть продуманным. ​Johnny: ​Дело не в тебе ​      И затем: ​Johnny: ​Просто… не время ​      В этих трех словах прозвучала такая глубокая, безысходная боль, что Джайро опустил голову. Не во мне? Тогда в чем? Почему этот парень так отчаянно боится? Что он прячет?       ​Но он не задал ни одного из этих вопросов.       ​Вместо этого он написал: ​GoZeppeliGo: ​Хорошо Тогда вот что: я рядом. Я здесь Пока тебе это нужно       ​Тишина.       А потом — то, чего он не ожидал увидеть так быстро. ​Johnny: ​Мне нужно

***

      Он сидел в темноте палаты, держа телефон обеими руками.       Фраза «Мне нужно» вырвалась из него сама, почти непроизвольно.       Теперь она висела в чате, как признание в слабости, которого он не собирался делать. ​      Он боялся. Очень. До тошноты.       Но впервые за очень долгое время кто-то сказал ему: «Я рядом» — и не ушел. Не отвернулся. Не отверг.       Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри зарождается непривычное чувство. Может быть… может быть, он не обязан все время быть колючим дикобразом.       ​Он написал последнее на сегодня. ​Johnny: ​Спокойной ночи, Джайро       ​Ответ пришел сразу, теплый, как дыхание. ​GoZeppeliGo: ​Спокойной, Джонни Johnny: <3 GoZeppeliGo: Тебя... Точно не подменили?

***

      Джонни выписали тихо, без пафоса. Он пролежал в больнице год.       Медсестра принесла тонкую папку с документами, врач пожелал «терпения и дисциплины», а санитары катили каталку с его вещами, будто это был обычный день.       Но для него самого этот момент был странным, пустым. Словно он выходил не из больницы, а из какой-то защитной оболочки, которая закончилась.       ​Он набрал Джайро коротко: ​Johnny: ​Меня выписали ​GoZeppeliGo: ​Уже?! Где ты сейчас? Я могу... ​Johnny: ​Не надо. Я сам       ​Он спрятал телефон в карман старого худи, которое дал ему один из санитаров. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким — бледным, в инвалидной коляске, полным тревоги.       Такси доехало до его старого дома быстро. ———       Коляска мягко покатилась по знакомой дорожке. Вот он, тот самый дом, в котором он рос. Где смеялись, где Николас носился по коридорам, где пахло маминым кофе.       Он дрожащими пальцами вставил ключ в замок.       Повернул.       Замок не поддался.       Он попробовал еще раз. И еще. В груди поднималась тошнотворная, липкая тяжесть. ​      В этот момент дверь резко распахнулась.       На пороге стоял его отец. Высокий. Идеально одетый. С лицом, на котором застыли холод и раздражение, будто Джонни снова опозорил его.       Джордж Джостар окинул его взглядом. От коляски до его бледных рук.       И в глазах его мелькнуло не боль. Не жалость. Не тревога. Только чистое, ледяное презрение. ​— Ты здесь больше не живешь, — сказал он без малейшей паузы, словно это была давно заготовленная реплика.       Он бросил в сына ключ — тот упал на колени Джонни, звякнув о металлическую раму коляски. — Вон. Мать оплатила тебе на месяц квартирку. В другом конце города. Чтобы не мозолил глаза. ​      Удар. Но не физический, а по воздуху, которым Джонатан пытался дышать.       ​Губы его дрогнули. Он тихо спросил: — А мои… вещи?       Отец чуть вскинул бровь, словно вопрос был нелепым. — Какие вещи? А. Те, что мы выбросили год назад? Они на свалке. Здесь нет места твоим… воспоминаниям.       Джонатан сглотнул, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — эти вещи… которые… которые мы с Нико— — Не смей произносить его имя! — рявкнул отец так, что в груди у Джонни всё оборвалось. Голос его дрожал от ярости и ни капли не от отцовской любви. — Вали отсюда!       Дверь захлопнулась с такой силой, что стекло в ней вздрогнуло.       ​Тишина.       Коляска тихо покачнулась назад от удара.       Джонни смотрел на закрытую дверь, затем медленно развернул коляску. Он не позволил слезам выйти. Он не по зволил ему это увидеть.

***

      Такси ехало долго. Новый район оказался грязноватым, шумным, слишком далеким от всего, что он знал.       Мутные окна, облупленная краска подъезда, тяжелый запах сырости и старости.       Он поднялся на сварливом, грохочущем лифте.       Квартира оказалась однокомнатной. Крошечной. Скрипучей.       Матрас лежал прямо на полу, заменяя кровать.       Ванны не было — только маленькая, неудобная душевая кабина, куда коляска никак не проходила.       Никакой мебели, кроме старого стола и табуретки. ​      Он закатил коляску внутрь, закрыл дверь. Прислонился затылком к ней, отрезая себя от гула подъезда. Тяжесть в груди стала невыносимой.       Он перекатился с коляски на матрас. Переложиться было неудобно, но он смог.       Упал плечом, спиной, головой в тонкую, чужую подушку.       И только тогда позволил себе вдохнуть. Вдох — длинный, дрожащий.       Он уткнулся лицом в ткань, как будто мог спрятаться в ней от всего мира. ​      Весь воздух, который он держал внутри, вырвался сдавленным звуком, который издает человек, державший боль слишком долго.       Он плакал не громко. Слезы просто потекли, горячие и горькие, на ткань.       Он не вытирал их. Не боролся. Просто лежал.       В пустой, чужой квартире. На голом матрасе. Без вещей. Без прошлого.       И единственное, что лежало рядом, — его телефон.       ​Он тянулся к нему долго. Словно это было последнее, что связывало его с миром.

***

      Неделя текла так же вязко, как воздух в этой квартире. Каждый день был одинаковым — серым, пустым, чужим.       Джонни отвечал Джайро все реже. Сначала — раз в день. Потом — раз в два дня. Потом — почти никак.       Телефон вибрировал, экран вспыхивал, но пальцы Джонни просто… не слушались.       Не потому что не хотел, а потому что любое действие казалось ненужным, излишним. Он практически не ел, не выходил. Лишь колесо коляски иногда скрипело, напоминая о движении в пустом пространстве.       ​Он смотрел на телефон часами. Сообщения приходили. Каждый день. Утром. Вечером. Иногда ночью.       И каждый раз, когда экран загорался именем GoZeppeliGo, в груди что-то сжималось так сильно, что становилось трудно дышать. ​GoZeppeliGo: ​Ты где? GoZeppeliGo: Ты пропал GoZeppeliGo: Ты вообще жив? ​      Джонни прочитал.       Но не ответил. Он не знал, что сказать. Слова застряли где-то глубоко.       Он думал о Николасе, о том, как всё развалилось, о том, что он теперь здесь. Отец был прав: ничего хорошего не осталось.       Единственное, что удерживало его от полного падения, — то, что Джайро продолжал писать. ​GoZeppeliGo: ​Эй Ты не обязан рассказывать Но дай хоть один знак, что ты там       ​И это «ты там» был единственным вопросом за всю неделю, который пробивал его броню. Но он всё равно игнорировал.

***

      Для Джайро эта неделя стала пыткой. Не гонки, не тренировки, не дурацкий конь — а тишина.       Проклятая, давящая тишина от одного-единственного человека на другом конце экрана.       Джонни, который научился писать чуть больше двух слов, который умел вывести его из себя одним сообщением, которому он, Джайро, теперь писал первым каждое утро, потому что беспокоился. Потому что стал ждать, привыкать. Потому что нравилось слышать его короткие, колючие фразы.       А теперь — пустота. ​      Джайро писал каждый день, без пропусков. Не потому что был навязчивым, а потому что чувствовал растущее, грызущее беспокойство.       Сначала он думал, что Джостар устал, потом — что занят, затем — что что-то не так.       Цеппели злился, потом пугался. Он срывался на тренировках, перечитывал последние сообщения, пытаясь понять, что сделал не так.       Это было похоже на неделю, в которой у него забрали воздух. Оставили только тревогу и тоску.       ​Но он не сдавался. Каждый вечер он писал снова: «Если хочешь тишины — ок. Но не пропадай.»       И каждый раз получал то же — ничего. Память подсовывает каждое его «мне нормально». Каждое его «не спрашивай». Каждое «не приезжай».       Впервые за много лет он проверял телефон каждые десять минут. Как идиот. В голове вертелось: «Он не должен исчезать вот так. Он же мне… он важен». «Напиши хоть что-то. Даже точку. Даже пустое сообщение. Мне нужно знать, что ты там». ​      Он знал: если Джонни не ответит, он всё равно не перестанет писать. Но было страшно. Страшно не знать, что с ним. ​      Цеппели решил: если завтра он не ответит — он плевать хотел на его «не приезжай». Он поедет сам. Найдет. Посмотрит в глаза. Спросит. Лучше получить по голове от него лично, чем это безумие.       Он ходил по комнате, хватался за голову. Садился. Вставал. Обратно садился. ​      И тогда, поздним вечером, телефон взорвался вибрацией. Экран загорелся. Имя — то самое, которое он уже неделю пытался выцарапать из пустоты.

***

      Вечером седьмого дня, когда тишина стала почти физической, Джонни наклонился и медленно поднял телефон с пола.       Он устал бояться. Устал прятаться.       И, самое важное, — он устал от одиночества.       ​Он пролистал чат, от начала до последнего сообщения Джайро. Его глаза остановились на фразе: «Я всё равно тут». И внутри что-то щёлкнуло, тихо, но болезненно.       Даже если всё разрушится, ему уже не будет хуже.       Нет… будет. Намного. Если он потеряет Джайро тоже.       Но так дальше продолжать он тоже не мог. ​      Он пытался набрать сообщение дрожащими пальцами. Сердце стучало болезненно. ​Johnny: ​Давай встретимся       ​Он нажал «отправить» и почти бросил телефон — будто тот обжигал ладонь.

***

      Экран телефона Джайро вспыхнул поздним вечером — и он рванулся к нему так резко, будто ждал этого всю неделю.       Он увидел сообщение: «Давай встретимся».       Сердце упало, перевернулось, и снова подпрыгнуло, взрываясь облегчением. ​      Он не стал думать, не стал анализировать. Пальцы сами написали: ​GoZeppeliGo: ​Да ​      Как будто он держал это слово наготове семь дней подряд.

***

      Джонни сидел на матрасе, тяжело дыша. То, что он сделал, пугало его до дрожи. Но в груди впервые за долгие недели появился слабый, почти незаметный импульс движения. Желание выбраться. Хоть кому-то навстречу.       ​Он ждал инструкций. И она пришла: ​GoZeppeliGo: ​Бар на Центральной Я буду там заранее       ​Джонни прочитал фразу несколько раз.       И впервые за много дней прямо вслух сказал себе: — Я справлюсь. ​      Хотя не был уверен ни на йоту. Но выбора не осталось. Он не мог больше прятаться под одеялом. Он должен был попробовать.