Mancha amarilla

***

      Автобус с подростками остановился перед дверями монастыря.Водитель подал знак, и двери с тихим шипением распахнулись — будто сам автобус вздохнул с облегчением, стремясь сбросить живой груз со своих сидений. Медленно, почти нехотя, машина покатила вперёд ещё несколько десятков метров и окончательно остановилась на узкой парковке между двумя покосившимися сторожевыми вышками.       Лагерь «Очищение» при монастыре Ордена Немолчаливых находился так далеко от города, что казалось, будто мир позади растворился в тумане и перестал существовать.       Перед ребятами возвышалось мрачное, наполовину разрушенное здание — смесь военного бункера и древней обители. Высветившие камни напоминали остывшее пепелище. Казалось, время само пыталось стереть это место с лица земли, но безуспешно. Ни вывески. Ни приветствия. Только гул ветра, рвущийся щели старых стен.       Двери автобуса раскрылись шире -как отчаявшийся рот, который вот-вот выплюнет подростков в мёртвую тишину. Наступила пауза. Та самая, когда даже самый нервный не решается встать первым.       Николас заметил, как водитель одёрнул ворот рубашки, тщательно избегая встречаться взглядом хоть с кем-то из пассажиров. Он просто показал на выход -приказ, не приглашение. И тогда к автобусу шагнул первый послушник. Высокий, с опущенным капюшоном, он походил на статую, вдруг решившую ожить. — Выходите. По одному. Номер будет присвоен позже, — произнёс он негромким, но ледяным голосом. Всё как в тот раз. Когда Никки только исполнилось одиннадцать.       Через полгода после дня рождения он стал засматриваться на мальчиков -едва ощутимая тяга, робкое, светящееся чувство. А потом появился он -шатен с зелёными, как чистый изумруд, глазами. Школьный идеал и спортсмен. Играл в экси.       Окрылённый первой влюблённостью, Никки рассказал всё матери спустя две недели.И увидел в её лице не тревогу — ужас. После этого жизнь Никки превратилась в ад. Безжалостный, вязкий, бесконечный.       Сначала — оглушающая тишина. Затем — крики. Плач Марии, ругань Лютера.Через день — наказание: молитвы, отцовские розги. Никки плакал, умолял, но не был услышан. Лютер только твердил, что его сын — самый омерзительный грешник. А позже… в двенадцать Никки отправили в лагерь. В первый и, как он тогда надеялся, последний раз.       Вынырнув из воспоминаний, Никки осознал, что подростки уже начали спускаться по ступенькам. Шаг — камень. Шаг — камень. Шаг — камень. — Следующий, — послушник чуть наклонил голову; капюшон скрывал его взгляд. И Никки сделал шаг вперёд. Внутри всё рушилось — медленно, неизбежно. Данное себе обещание отяжелело плечи мертвым грузом. Перед глазами мутнело. Он не видел никого. Ничего.       Он не помнил, как оказался здесь. Память ускользала — ни инструктажа, ни распределения, ни холодных пальцев наставника, проверявших карманы. Сознание то вспыхивало тревожными всполохами, то вновь тянулось в густую тьму.       Никки очнулся в одиночной комнате. Свежий запах извести щипал ноздри, тишина давила на уши. Он медленно сел, чувствуя дрожь натянутых нервов под кожей.       Перед ним — маленькое окно с толстой решёткой; за ним — только серое небо и тёмная стена.       В комнате стояли стул и растрескавшийся стол без единой царапины, способной подсказать о прежнем обитателе. Слева — аккуратно застеленная железная кровать; над ней висел тяжёлый деревянный крест с грубыми гранями. Справа — потемневшая икона, чей выцветший взгляд словно следил за каждым его движением. — Любите вы это… — тихо пробормотал он в пустоту. Эта комната… это место — тюрьма. Подростки просыпаются по расписанию, завтракают, а после… Молитвы, снова молитвы. Каждый день. Час. Секунду. Молятся, чтобы отмолить свои грехи. У Никки нет грехов. У Никки — «больная» любовь. К мальчикам, собственному полу. Любовь, которую назвали преступлением.       Следующий день был серым. Подъём по расписанию, завтрак… и чтение библии в своей комнате. Первые дни никому из новоприбывших нельзя контактировать друг с другом. «Период очищения от внешнего влияния», — так это называли наставники. На деле же — обычная изоляция. Тишина, давящая на виски; пустота, от которой зудели мысли.       Позже — только во время строевой ходьбы во дворе. И то под присмотром. Никки помнил это правило слишком хорошо.       Сидя за столом, Хэммик поднял голову и взглянул на зарешеченное окно. На землю тихо падал первый снег. В этом году снег пошёл гораздо позднее, чем в прошлом.                   Некоторые может уже начали украшать ёлку… Ёлка. В этом году праздник он проведет запертым, и от этого внутри всё дрогнуло и сжалось. Стало не по себе. Никки опустил взгляд на текст. Перед глазами было размыто.       Было ничего не понятно, но парень упорно делал вид, что прогружен в текст перед собой. Послышались тихие шаги. Затем поворот замка. Никки не обернулся. — Повернись и встань, — громким басом произнёс вошедший. Никки подчинился.       Перед ним стоял его наставник — Даниэль. Никки ещё в одиннадцать лет запомнил его. Высокого, худощавого, со строгими, морщинистыми чертами лица. Короткие черные волосы, носящий все время костюм монарха.       Обычная проверка. Сначала идет осмотр, позже проверяют знание. Молитва должна быть произнесена четко и с чувством. Послушник не должен сбиться — это самый важный критерий.       После неё Даниэль что-то у себя записывает и уходит, оставляя Никки одного. Повернувшись, подросток взглянул в окно. Снег уже не шёл.       Первые дни тянулись однообразно. Завтрак, молитвы. Никки ничем не занимался, кроме как «молился». Читал библию у себя в комнате. Точнее и не читал, делал вид. Ещё в первый раз он выучил всё, заставив себя запомнить. Запомнить так, чтобы даже во сне слетали с языка молитвы.       На пятые сутки их стали выпускать наружу. Небольшой участок территории, где их заставляли убирать снег. Всё это делалось на пользу монастырю и из емкой формулы «трудящийся достоин пропитания», которая из принципа поддержки проповедников превратилась в некий устоявшийся девиз справедливости.       Лопаты выдали молча. Старые, с оббитыми краями, тяжелые, словно созданы для того, чтобы руки ныли уже через десять минут. Никки встал в общий ряд, голова опущена. Всё, как и учили. В этом месте лучше не выделятся. Никогда, быть как все. Никто не говорил. Даже кашляли здесь будто бы вполголоса.       Наставники прохаживались вдоль участка, наблюдая, словно вороны за добычей. Эти дотошные, острые взгляды. Никки чувствует это. Неприятно, противно, словно тебя трогают, раздевают… словно хотят увидеть, потрогать и выпотрошить саму суть Никки. От этих взглядов хочется убежать, спрятаться, исчезнуть. Работа однотипна. Никки отключился от мира, пытаясь игнорировать их. В его мирке он сейчас находится далеко от этого проклятого места. — Эй… — шёпот едва коснулся его уха, словно ледяной водой облили. Никки вздрогнул. Тишина прервалась едва заметным дыханием. — Ты новенький, да? Голос был чужой. С легкой хрипотцой. Уставший, безразличный.       Никки скосил взгляд. По левую руку от него работал парень — не высокий, сутулый, ниже его. Ещё совсем мальчишка, младше него самого. С короткострижеными светлыми волосами. Блондин. Снег цеплялся за пряди, делая их почти белыми. Лицо открытое, смуглое. На щеках царапины неизвестного происхождение. — Молчи, — от чего-то ответил Никки шёпотом. Хотя мог и проигнорить. Парень дернул уголки губ еле заметно. — Расслабься. Они не смотрят.       Он кивнул куда-то вперед, не прекращая работать. Двигался уверенно, будто лопата была продолжением его рук. Будто он делал эту работу из-за дня в день, по несколько часов. Никки приметил про себя, что сейчас парень выглядел. не сломленным. Скорее… настороженным. — Трэвис, — шепот, словно крик, раздался между ними снова. Имя резануло слух. Здесь имена, да и слова редко звучали — их словно стирали. — Никки — собственное имя обожгло язык. Удивительно, что парень помнил его. Трэвис бросил на него быстрый взгляд. Меткий, изучающий. От этого взгляда Никки продрогнул. — Первый раз? — спросил он, будто интересовался погодой. — Возращение, — коротко ответил Никки, бросая взгляд на надзирателей. Странно, что их до сих пор не спалили. Страшно представить, когда вычислят.       Трэвис кивнул. Вновь молчание. Больше он ничего не говорил, будто понял всё без лишних слов. Никки был благодарен ему за это. Испытывать наказание не очень и хотелось. Они продолжали работать. Лопаты скрежетали о камни под снегом. Холод пробирал под рукава, но Никки заметил странную вещь: рядом с Трэвисом… Тишина не ощущалась пустой, а заполненной.       В такой тишине они и работали. Вместе бок о бок. Это было хорошо, в какой-то степени правильно. Время теряло очертание. Движение становились размеренными, почти синхронными, будто они давно привыкли подстраиваться под друг другу, будто они один живой организм. Никки ловил себя на том, что больше не вздрагивает от каждого шороха, не потому, что опасность исчезла, а потому что рядом с ним есть кто-то. Вот что с ним теперь делает одиночество, когда хоть кто-нибудь дает тебе винимое чувство безопасности.        Наставники проходили мимо, останавливаясь, наблюдая. Никки каждый раз сдерживал дыхание, стараясь как можно реже дышать. Казалось даже любой вздох приведет к худшему сценарию. Ещё он старался не обращать внимание, старался вновь уйти из мира. Убежать далеко в глубь подсознание. Когда они уходили, Никки вздыхал спокойно.       Снег под лопатами редел, обнажая темную землю. Руки гудели, спина ныла, дыхание сбивалась, но Никки не позволял себе остановиться. Он просто продолжал. Как Трэвис.       Глухой удар колокола разорвал воздух внезапно, заставляя вздрогнуть от неожиданности всех. Резкий, требовательный и громкий. Никки вздрогнул, но тут же остановился, как и остальные. Лопаты опустились почти синхронно. — В строй — ровный, строгий голос бросил команду. Они выпрямились медленно, не поднимая голов. Снег хрустел под ногами, когда их начади выстраивать линию. Расстояние между Никки и Трэвисом увеличилась, словно бесконечная пропасть. Их разделяли, возвращая каждого на его положенное место — к одиночеству.       Никки почувствовал, как холод, до этого не чувствовавшись, сковал всё тело. Каждое движение давалась заторможено, голова была пусто. Теперь он снова был предоставлен сам себе, снова чувствовал себя одиноким. Мельком удалось заметить движение. Маленькое, совсем-совсем не приметное. Трэвис прошел мимо. Замедлился. Этого хватило, чтобы вздохнуть воздух. Этого хватило, что Никки снова почувствовал себя живым. Колонна двинулась вперёд. Снова серые спины, одинаковые шаги, опушенные головы. Всё вернулось на свои места. Внутри Никки тихим щекотанием отозвалась надежда.       Во второй раз они встретились за общим завтраком. С раннего утра их созвали на завтрак в просторную столовую. Вопреки ожиданием, именно здесь допускалось сидение вместе. Были несколько длинных столов и скамьи, где поместились все грешники. Их недавно начали пускать в монастырь. Никки ненавидел его.       Они сидели на против. Каждый по другую сторону. Каждый ел, не отвлекаясь. Не поднимал взгляда, головы. Каждый уткнулся в свою тарелку. Никки поднял взгляд, быстро, секунда — ровно настолько, чтобы убедиться: это Трэвис.       Трэвис сидел прямо, не сутулясь. И выглядел достаточно напряженно, чем в прошлую их встречу. Тихо ел похлебку. Его светлые волосы казались темнее в полумраке столовой, а царапины на щеках бросались в глаза сильнее при утреннем свете.       Запах похлёбки стоял тяжелый, вязкий. Ложки стучали о металл глухо и однообразно, разрывая тишину на части. Никки тихо вздохнул, взгляд снова устремился перед собой. Ел медленно, почти не чувствуя вкуса, прислушиваясь не к звукам, а самому присутствию.             Трэвис был здесь — напротив, по ту сторону стола, но недосягаемый, как и всё в этом месте.       В столовой стоял особый порядок: молчание не такое давящее, как в комнате, но всё же настороженное. Здесь одиночество чувствовалось не так, чем в комнате. Не так давяще… не так, словно ты находишься в толще воды. Одиночество здесь — как отдельные мирки, собраны в одном месте. И Трэвис, и Никки одни из них.       Завтрак проходил к концу. Скамьи заскрипели, кто-то поспешно поднялся, опасаясь задержаться хоть на секунду. Никки тоже встал, ощущая знакомую тяжесть в груди. После завтрака следует нелюбимая часть пьесы — молитвы в пустом монастыре. Когда он двинулся к выходу вместе с потоком тел, его взгляд на миг нашёл Трэвиса.       Трэвис был словно желтое пятно в этом гнилом месте. Яркие волосы копной выделяли его среди других. В такой же одежде он всё равно выделялся. Его новый знакомый выглядел незнакомого, не так как в прошлый раз. С опушенной головой Трэвис казался победим. Никки бы удивился, если бы мог. Если смог почувствовать себя достаточно, чтобы быть удивленным. Если бы место, где они находились не мало людей. Никакого знака. Никаких жестов. Только мимолетные взгляды.       Но этого и не требовалось. В этом месте даже мимолетные взгляды стали яркими пятнами в их серых буднях.       Когда они в третьей раз пересеклись, это снова произошло почти случайно. Это был монастырь. Бесконечные коридоры тянулись как лабиринт, высокие потолки скрывали свет, а морозный воздух заставлял дрожать тело. В сознание всплыли воспоминание: один из группы Никки заболел. Уже какую неделю (?) никто его не видел.       В этот раз их группы по тридцать человек пересеклись в большом зале, где обычно проходили молитвы. Никки сначала не заметил его — смотрел в пол. Только когда сел на свое обычное место, на скамью, заметил боковым зрением движение. Трэвис сел, не издав постороннего шума. Его руки, все в царапинах, сложились в молитвенном жесте. Темные глаза закрылись. Никки отвёл взгляд. Опустил и повторил за Трэвисом.       Странно, что в этом монастыре были разрешено, то, что мальчишки сидели вместе. Обычно стараются изолировать их по полной. Хоть и дают «свободу» в лице двора и монастыря, но по факту: никто не должен нарушать тишину.       Но Никки это не волновало. Он довольствовался этим. Хоть на миг ощутить себя живым, хоть на миг ощутить, что ты не один.       Молитвы длились. Старческий голос произносил молитву за молитвой. Никки не молился, ни мысленно, никак. Он просто был здесь. Здесь, ощущая присутствие Трэвиса, и чувствуя облегчение. И именно в этот момент Никки пожелал, чтобы этот момент длился вечно.              Когда дни текли по расписанию, Никки стал замечать одну деталь, которая со временем вошла в привычку. Он всюду замечал Трэвиса. Любое его движение — как ходил, словно мышь, как проворно чистил снег с двора лагеря, как коротко взмахивал рукой — становились для Никки точками опоры в этом замершим мире.       В этом сером месте, где даже время застыло, Трэвис казался будто неподходящей частью пазла. Светлое пятно. И взгляд, Никки пару раз замечал, когда задерживался дольше положено. В черных, словно обугленный уголь, отображалось что-то, что Никки не мог распознать.        А ещё Никки знал, замечал, что не только он стал игроком в этой странной игре. Трэвис тоже. Трэвис ловил каждое движение Никки, мельком, секундным взглядом. Смотрел на него, когда никто не видел. И тоже, Никки надеялся, чувствовал безопасность рядом с ним.       Когда рядом Трэвис — это сигнал безопасности, это доверие. Вот, что Никки понял для себя спустя неделю наблюдения.       Однажды после очередной молитвы и работы во дворе, когда они проходили мимо бескрайных дверей. Никки заметил, мельком, краем глаза, что Трэвис сбавил ход. Теряться в толпе у блондина выходила на раз два, несмотря на светлые волосы. Никки также сбавил ход и… Их взгляды встретились, и на миг время застыло. Незнакомое ощущение, но такое теплое, скрутило живот. Во взгляде напротив Никки прочёл: Ты не один. Я рядом.       И Никки уверен, что и Трэвис прочёл ту же самую фразу. Взгляды, мимолетные, секундные. За неделю это стала привычкой, за неделю это стало их языком. В этот день, скрывшись в своей камере, сидя над библией, Никки впервые позволил себе улыбнуться. Тихо, мимолетно, краешкам губ. И с момента как он вернулся в это ужасное место, Никки почувствовал тепло — редкая роскошь, среди серости и одиночества. В этот день заснул с мыслью о том, что есть в этом мире единственный, кто ассоциируется с безопасностью.              Но сколько бы это не длилось. Это не могло длится вечностью. Это было не обычное утро. Никки проснулся с нехорошим чутьем в груди, это было каждый раз, когда происходило что-то плохое. Никки всегда чувствовал, когда должно было произойти что-то плохое. Неизведанное чувство ныло и болезненно сжималось в груди. Что-то было не так. Воздух казался пустым, слишком ровным, слишком ледяным, будто отобрали что-то важное. На завтраке место напротив — пустое.       Никки сел медленно, не отрывая взгляд от миски. Ждал. Неосознанно, упрямо. Считал удары ложек, вздохи, секунды. Трэвис не пришёл. Сознание не хотело мирится с этим фактом. Казалось, что он придёт. Как всегда, сядет бесшумно и будет есть. Но скамья напротив оставалась холодной и чужой.       Во дворе он искал его машинально — среди одинаковый спин, движений, опущенных голов. Яркого пятна не было. Лопата в его руках казалось тяжелее обычного, движения — бессмысленными. Место рядом зияло пустотой.       Никки молчал. Как всегда, а хотелось кричать. Требовать. Вцепится наставникам в шею и выдавливать ответы. Куда. Подевался. Трэвис. Единственное, что волновало парня. Но Никки молчал, а горло жгло словами, ядом. Руки чесались, появился зуд. Впервые Никки захотел причинить боль человеку, впервые, спустя несколько лет, вновь захотелось ударить наставника.       Но он этого не сделал. Наказание всё еще незажившей раной воет. Никки — трус. И за это себя ненавидит. Внутри всё рушилось медленно и неотвратимо. На молитве он слушал не наставника, а шаги. Каждый шорох отзывалось болью — вдруг? Нет. Рядом сидел совсем чужой человек. Опасный, без имени.       К вечеру, сидя за столом, осознание нанесло тупой удар. Один единственный факт:       Трэвис исчез. Растворился, будто его никогда не существовало. Дыхание сбилось, стало резко больно и сложно дышать. Не задержался. Не заболел. Исчез — так, как исчезают в этом месте, безмолвно. Никто не говорил о нем. Никто не произносил его имени, словно Трэвиса никогда и не было. Словно Трэвис — несбыточная мечта.       Взгляд задержался на зарешеченное окно. Снег падал лениво, почти красиво. В груди образовалась пустота — острая, жгучая. Тепло, которое Никки хранил и позволял себе чувствовать, исчезло. А в голове звенела мысль, безумная, но правдивая: Раз Трэвиса стерли — значит он был настоящим.       Трэвис. Трэвис. Трэвис. Мысленно повторял Никки. Трэвис. Трэвис. Трэвис. Повторял, словно молитву. Повторял так, словно боялся забыть. Словно если забудет — Трэвис исчезнет окончательно.              Будничные дни снова наполнились тишиной и пустотой. Взгляд шоколадных глаз погас. Никки снова стал тенью себя, марионеткой в чужих руках. Подъем, умываться, завтрак, молитва в монастыре, уборка во дворе — старое расписание, без желтого пятна.       Дни тянулись долго, вечно. Молитвы не кончались, сколько бы Никки не молился. Сколько бы не просил бога вернуть лучик света. Безопасность в этом месте. Правильно говорят: «Бог глух к нашим молитвам». Так теперь какая разница?       Никки перестал ждать, верить. Надеется. Не смотрел по сторонам секундным взглядом, не искал знакомый силуэт, знакомую светлую копну волос. Привычка быстро умерла — здесь всё умирает быстро, словно никогда и ничего не было. Он делал то, что от него требовали, и делал хорошо. Слишком хорошо, чтобы к нему придрались. Бесшумно, чтобы заметили.       Если бы он не повторял его имя, то забыл бы. Подумал, что это был сон. Подумал бы, что Трэвис — олицетворение его несбыточной мечты, его олицетворение безопасности. Но Трэвис был. Существовал здесь.       Иногда ему казалось, что вместе с Трэвисом исчез и он сам. Осталась оболочка — тело без души. Тело марионетки, которое выполняет приказы прежде, чем подумает. Внутри было пусто и ровно, как вычищенный до камня двор.       Ночами лежал, уставившись потолок, и считал не трещины — шаги. Словно каким чудом Трэвис найдет его камеру, вскроет замок, и проберётся внутрь. Глупо. Шаги, которые раздавались по коридору, не принадлежали его лучику. Эти шаги всегда проходили мимо. Всегда мимо.       Он больше не молился. Слова слетали с губ, как заученный стих, без смысла, без веры. Молитва стала фоном, таким же, как скрип полов и удары колокола. Бог молчал. Или, может, его здесь и не было никогда.       Однажды, во время уборки, Никки приметил на краю двора след. Не новый, почти стертый…. Знакомый. Никки сделал сдержанный вздох… Сердце пропустило удар. Остановился на миг, но тут же опустил взгляд. Делать вид, что ничего не видел, гораздо проще, чем лелеять себя очередной надеждой.       Надежда — опасна. Никки убедился в этом который раз. Но именно она давала силы. Силы не сойти с ума в жгучем одиночестве. Именно она пробуждало Никки выживать в этом аду. Не сдаваться и выживать с мыслью, что все это закончится. И именно она, жгучая и упрямая, однажды ночью, заставила вспомнить, то что он похоронил в памяти. Резкий звук колокола разбудил его. Глухой, прерывистый. Не на молитву, а к наказанию. Воспоминание резкое и холодное, словно ведро ледяной воды, обрушилось на голову Никки. Воспоминания свежие и больные замерцали перед глазами. Ему одиннадцать. Нарушил один из важных правил: взглянул на кого-то и заговорил. Тогда его увели двое наставников, крепких мужиков, под локти, так словно он мог вырваться. Это было его первое наказание, и достаточно жестокое. Его привели и бросили в маленькой комнате, темной, холодной. Там не было окон. Только дверь — низкая, оббитая железом. Комната покаяний. Там — смерть надеждам. Голодное сумасшествие. Маленько каменное пространство без света, времени, голоса. Его оставили там надолго — настолько, что дни перестали отличаться от ночей. Они могли не кормить продолжительное время, и ты должен выжить. Если нет, то. Это было не так важно, скорее, всего тебя ждала бы голодная смерть. Молиться велели слух, но через время голос осип, а после пропал. Тишина давила так, что начинало болеть тело. Мысли путались. Ты переставал понимать, где реальность. Повезет если неудачников окажется двое: ты и кто-то еще. Тогда вы можете сидеть вместе, так как комната была лишь одна. Иногда такое случалось, и Никки было смешно от осознания того, что наставники сами же нарушали главное, правило их лагеря: изоляция. Суть их лагеря нарушалась из-за того, что комната покаяний была единственной в своем роде. Хотя за это время многое могло и измениться. Хотя нет -не могло. Если уж в лагере не было ремонта со времён, казалось бы, его открытия, то и наличие второй комнаты было равно нулю. Осознание окатило резко, словно окунает в ляденную воду. Никки задрожал мелко. Понял с холодной ясностью, от которой перехватило дыхание: «Трэвис там. И там он исключительно по вине самого Никки». Поэтому он исчез. Поэтому пропал. Комната покаяния гиблое место. Люди возвращаются оттуда сумасшествием или не возвращаются вовсе. Никки почти смешно и борется над истерическим смехом. Он там. Из-за него. Один. В темноте. В тишине, которая сводит с ума. И впервые за долгое время «сна» Никки ощутил жгучую боль. Живая, настоящая. Значит, он всё еще жив, значит, что Трэвис всё ещё существует. Трэвис есть. И это значило только одно: Никки пойдет за ним. Дождись, пожалуйста, дождись — почти шевеление губ в тихую ночь.       План был прост и надежен, как швейцарские часы. Просто посмотреть на кого, просто заговорить. Но это оказалась сложно. Сложно и тихо. Никки пытался выдавить слово, хоть одно единственное проклятое слово. Но что он выдавил — это лишь хрипота. Он так давно не говорил, что оказался не в состоянии говорить. Смешно? Смешно. Он смешен до жути.       Он не мог ни заговорить, ни посмотреть на кого. Это было выше его сил. Отчетливое ощущение после наказания было живо и гнило в сердце. Причиняло боль. Липкий страх впился в жилы, не давая поднять голову. Звук ударов, звук щелчка, который издает кнут.       Ужасный звук удара по голой кожи, запах крови. Всё это ощущалась достаточно ясно. И хоть в этом наказаний избиений не было, Никки было страшно. Страшно до жути, до дрожи, до тихой истерики.       День за днем, неделя за неделей, час за часом Никки продолжал пытаться. Сначала — украдкой, почти незаметно для самого себя. Он ловил взгляды наставников, мимолётно, затем начинал задерживать взгляд, изучать. Потом — ближе. Подходил на шаг, на полшага, но каждый раз отступал. И каждый раз ненавидел себя за это. Горло сжималось, язык словно деревенел, слова застревали в горле. И он продолжал ненавидеть себя за это.       Пока ненависть не переросло в ярость. На себя, на ситуацию, на этих идиотов, которые думают, что спасают грешников. Смешно. До жути смешно, и Никки хочет рассмеяться.             Смеяться и смеяться. До боли в животе, до слёз. Поступки, что они называют «грехами» — это всё одно сплошное идиотизм.       И чем дальше, тем сильнее ощущалась эта ярость. Напряжение, что он копил всё это время, — плотное, горячее, как сжатая пружина. Никки ловил себя на том, что руки сжимаются в кулаки сами по себе, ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Он больше не чувствовал привычного липкого страха — вместо него раздражение.       Он смотрел, анализировал, и ненавидел. Каждый раз когда звенел колокол, объявляя о наказании. Каждый раз, когда замечал, что мальчишек оставалась все меньше и меньше. И их не забрали домой, потому что срок еще не пришел. Их забирали для наказания. Они возвращались, Никки замечал, как расцветали россыпь синяков на тонких руках. Смотрел и ненавидел.       И это злило сильнее. И однажды это злость и ненависть вырвались наружу.       Вовремя утренней молитвы он больше не сдерживал себя. Не мог. Старческий голос старика священника резал уши, словно нескончаемая пытка. Внутри всё кипело. Сердце колотилось, грудь сдавливалась, пальцы сжимались в кулаки. — Хватит! — сорвалось с его губ так громко, что эхо пронеслось по залу — Вы не спасаете! Вы ломаете нас!        Никки заскочил со своей места. Мельком заметил, как ребята вздрогнули. Наставники замерли. Поднялся шёпот растерянных невинных, но потонул в тишине зала. Никки смотрел ровно, на старика, не моргая: — Вы называете нас «грешниками», а поступки — «грешны»?! — крик рвался из груди, обжигая легкие — Но какой это «грех»? Жить как захотим?! Любить как захотим?! Чувствовать?! Разве это преступление?!       Он вскинул руки, тело тряслось, пальцы впились в ладони, оставляя следы и приносили боль. Глаза пылали. Каждое слово — крик: — Вы ломаете нас! Ваши молитвы — кнуты! Ваши слова — скандалы! Вы учите нас боятся, стыдится, ненавидит себя! Вы учите нас быть как все! А зачем?! Какой в этом смысл?! Вы вдолбили в нашу голову то, что мы никто в этой жизни! Что жить надо, как все люди! А как живут эти самые люди?! Боятся, ненавидят, стыдятся себя?! Вот это вы называете «исцелением»?! Вот это ваша ничтожная «вера»?! Это не исцеление, не вера! Это пытка, ваш эгоизм! Вы убийцы! Убийцы наших душ, нашей индивидуальности!        Он шагнул вперед, почти в упор к старцу, и крик сорвался снова — такой, что зал содрогнулся, эхо билось о стены: — Бог видит это?! Одобряет?! Он глух к вашему лицемерию, вашим «правилам»! Вы думаете, что, ломая нас, вы очищаете?! Вы — слепы! Вы ничего не понимаете!       Никки замахнулся руками, и слова хлынули новой лавиной, без передышки, без контроля: — Мы не ваши марионетки! Мы живые! Мы чувствуем, любим, существуем! И никакая тишина, никакое наказание, никакая «очистительная молитва» не сделает нас другими! Никогда и ни за что!       Зал содрогнулся. Кто-то застонал, кто-то вжался в плечи, наставники отшатнулись, словно ожидали, что Никки набросится на них. Но он кричал, до хрипоты, до боли в горле. Продолжал.       Дверь тихо отворилась, никто не обратил внимание, и в зал вошёл Даниэль — личный наставник Никки. Его лицо было хмурым, глаза прищурены, а походка — уверенная, но с оттенками угрозы. Он подошёл к Никки медленно, почти бесшумно, словно хищник, выжидающий свою жертву. — Что это за… поведение Николас Эстебан Хэммик?! — голос Даниэля разорвало тишину, образовавшуюся, когда, Никки переводил дыхание — Ты смеешь кричать в этом месте?! Кричать на наставников?!       Никки перевел взгляд на Даниэля. Как давно он не слышал его криков. Сердце стучало бешено, ненависть снова забурлила в крови. — Я кричал на вас, — тихий, ровный, холодный шепот отразился эхом в этой тишине — потому что вы — рука поднялась, палец коснулся чужой одежды — ломаете людей, называя «грешниками» ни в чем неповинных ребят. Делая из них марионеток.       Даниэль шагнул ближе, его лицо почти коснулась лица Никки. Взгляд холоден, остер, как лезвие: — Ты не понимаешь, что такое дисциплина! Ты не понимаешь… — но Никки перебил его, крикнув: — Я понимаю больше, чем вы думаете! Я понимаю, что ваша «дисциплина» — это страх и подчинения!       Даниэль сделал резкий шаг назад, удивление мелькнуло в глазах, но быстро растворилось. — Ты забыл свое место, Николас! — воскликнул он пуще прежнего — Ты думаешь, что можешь перечить мне? Можешь перечить богу, да он…       Никки прервал его, засмеявшись. Его смех. Холодный, острый, сумасшедший, пронеся по всему залу, отдаваясь эхом. Взгляд шоколадных глаз темный, холодный, пугающий. Даниэль замер, смотря прямо в этих глаза. А Никки все смеялся, до слез, до боли. Как он мечтал. — Да! Да! Я перечу! — как только смех зашел на нет, крикнул парень и отошел на пару шагов назад, делая дистанцию. Поднял руки и расправил их. — Потому что ваш порядок это чистой монеты идиотизм! Потому что ваши правила — это идиотизм! Потому что, бог так не велел! Вы хоть раз читали библию? Тогда удивлю вас, там наказание, имеет совсем-совсем другое значение! И я больше не буду молчать, не буду терпеть ваши крики, ваши удары, ваши «молитвы»!       Даниэль молча стоит, словно впервые за долгое время видит Никки. Видит какой он на самом деле. Настоящим. В зале повисло напряженная тишина. Но это было ненадолго.       Даниэль отмер и сделал шаг, его лицо исказилось от гнева, зрачок глаз сузился. Он поднял руку, будто хотел ударить. Никки стоял прямо, твердо смотря на «учителя». Секунда и. удар по правой щеке. — Ты еще узнаешь, что значит настоящий контроль! — прошипел наставник, каждый звук звенел, как удар колокола.       Место удара горело, но Никки не отступил. Впервые за свою жалкую жизнь, он не боялся. Не отступал и выглядел гордо, чувствовал себя свободным. — Я не боюсь! — выкрикнул Никки. — Ни тебя, ни ваши крики, ни удары! Ни вашу идиотскую идеологию! Как вы там говорите, бог видит ваши грехи, и накажет вас. Я это верю, я верю то, что вы все… вы, наставники, грешны. Не мы, не подростки, которые еще жизни не видали! А вы, старые, гадкие, старики!       И это был занавес. Лицо Даниэля покраснело от злости, Никки казалось, что у него пойдет пар из ушей. Казалось, словно он сейчас повторно ударит. Никки смотрел только на него, не замечая других наставников. Именно они решились действовать. Даниэль сделал резкий жест, и двое взрослых бросились к Никки. Он попытался отшатнутся, сопротивлялся, вырывался, кричал, но хватка была железной — крепкой, словно цепи. — Не прикасайтесь! — кричал Никки, пытаясь вырваться. Но слова растворялись в ненавистной тишине, а руки, что сжимали его за плечи и руки, не отпускали. Он бился, топтался, вырывался, его крики сотрясали воздух, но взрослые держали его намертво, словно он был вещью. — Ты идешь со мной — холодный голос Даниэля резал воздух. Никки заметил, как мальчишки сразу же опустили головы вниз. Трусы.       Никки дернулся в последний раз, прежде чем почувствовать сильный удар по солнечному сплетению, и мир растворился. В глазах потемнело, и веки медленно закрылись. Сознание быстро улетучилось. Он обмяк, и если бы не крепкие руки, то упал бы. Последней мыслью было: «Это было не зря».              Сознание возвращалось медленно. Никки находился словно под гущей воды. Звуки были притуплены. А тело было настолько тяжелым, что просто не поднялось. Никки не чувствовал ничего, казалось, что все чувства притупились. Но это было ненадолго. Со временем парень начал ощущать боль. В висках, в груди, в спине, в районе живота. Во всем. Во всем теле. Ныло и болело. Болело и ныло. Вот что Никки чувствовал. Он не хотел просыпаться, но: — Никки… Знакомое имя. Это его? — Никки. Голос становится громче и громче. Такой, что в ушах заболело. Никки сморщился. Хотел было сказать: «отвянь», но понял, что не может говорить. Во рту сухо, горло болит, словно он кричал. Попытавшись, что-то вспомнить, сразу же заболела голова. — Никки… Да, погоди же ты, не видно, Никки хуево? Голова трещит, да. — Никки, блин! С третьей попытки всё-таки разлепив глаза, перед ними расплылась разноцветное пятно.       Слегка нахмурившись, Ники моргнул. Через минуту эта самое пятно начало выводить черты, знакомые черты. А после из этого пятна появился Трэвис. Никки практически не узнал. Растрепанные, грязные светлые волосы. Одежда воспитанника местами было порвана. Под левым глазом отчётливо виден синяк. — Ты очнулся, — тихий, мягкий, хриплый голос. — Где. — Никки выдавил, глотая сухость во рту. — Комната покаяний. Ты наверняка слышал о ней.       Никки ощутил, как напряжение постепенно сползает с плеч, как пружина медленно отпускает. Он хотел встать, что-то сказать, но слова застряли, застряли между болью и неясным облегчением. — Я... — начал Никки, но Трэвис кивнул, как бы запрещая говорить. — Не говори ничего, тебя и так… побили. — нахмурился Трэвис, смотря на явно побитого Никки. — Что?.. — Скажем так… — Трэвис прочистил горло — До попадания в эту комнату, тебя избили… Насколько могу судить, сильно. Ты лежал без сознание… два дня. неделю? Не знаю.       Никки смотрел на него. Трэвис — рядом. Словно желтое пятно в сером мире. И на этот раз Никки позволил себе вдохнуть. Глубоко. Не смотря на боль в легких. Мгновение, такое редкое в этом месте, когда можно дышать без страха. — Тц… ударить бы тебя, да только не могу… — фыркнул от досады Трэвис и сместился немного влево от Никки. Но всё ещё находился близи.       Комната прогрузилась вновь в тишину. Среди холодные, давящих стен, Никки услышал: медленный, спокойный вдох. Не его. Трэвиса. Словно наконец-то блондин смог сделать вдох, наконец-то спустя столько времени расслабился. Впервые и Никки, и Трэвис по-настоящему расслабились. Впервые смогли вдохнуть глубоко и медленно. Впервые почувствовали себя в безопасности. — Трэвис, — шепчет Никки спустя минуты спокойной тишины — почему ты здесь? Я вот из-за прихоти отца.       После этого вопроса послышался тяжелый вдох. Трэвис не ответил сразу. Его грудь медленно поднялась и так же медленно опустилась. Он смотрел куда-то в стену напротив, туда, где не было ничего, кроме трещины, уходящей вверх, будто даже камень здесь пытался сбежать. — Я тоже, — наконец сказал он. После послышалась усмешка. Тихая, надломленная. — Отец нашел мой дневник. Пх, я так искусно прятал его с пяти лет, что самому себе удивляюсь. А в тот день недостаточно хорошо его спрятал, и он нашёл. Сказал, что «ещё не поздно исправить это», что «это не любовь» … а после кнут и автобус. И вот мы здесь. Никки молчал. В груди что-то сжалось — не болью, а тяжестью. Слишком знакомо. Слишком похоже. — Я думаю он был прав. Это ненормально, это не должно быть так. Никки не знает от чего больше разозлился. От слов или от того, что думал сам так, когда-то. Не знает, но злость за секунду поднялась из дна разума, с будоражила кровь. — Нет. — холодный ответ. — Не смей, так говорить.       Секунда. Никки, невзирая на боль, дернулся вперёд. Тело отозвалось вспышкой боли — резкой, жгучей, ядовитой. Он зашипел, но не отступил. Вторая секунда. И он уже рядом с Трэвисом. Сжимает в кулаках часть одежды, смотрит прямо в изумленные глаза. — Не смей, — повторил он чуть тише — не смей говорить так, будто это правда. Трэвис вздрогнул. Смотрел в глаза, напротив. Такие живые, такие… пылающие яростью. — То, что говорят наши отцы — бред, — начал он — Это не любовь? А что тогда? Болезнь? Нет, это не болезнь, это просто ещё одна форма любви. Мы не больны, потому что это нормально. Слышишь? Потому что наша любовь — нормальна! Никки смотрел в глаза напротив и видел. Видел проблеск понимания в этих черных глазах. — Я блять, так хочу ударить тебя за эти слова — устало произнес Никки, но вопреки своим же словам, опустил голову на плечо… кого? Знакомого? Друга? Никки и сам не знает.       Трэвис выдохнул и осторожно, будто боясь причинить ещё больше боли, приобнял его за плечи. Его руки. лежали неловко, неуверенно, словно он не знал, имеет ли право так держать. Но всё же держал. И этого было достаточно.       Никки на мгновение замер, уткнувшись лбом в чужое плечо. Ткань была жесткой, пахла пылью, потом и чем-то металлическим… кровью, наверное. Дышать было тяжело, грудь ходила рывками, будто он только что выбрался из воды и всё ещё не верил, что может вдохнуть до конца. — Я не беру свои слова назад, — фыркнул Никки через время — просто знай это. Трэвис рассмеялся. На этот раз почти счастливо. — Какой же ты упрямый, — смешок, а за ним слабый тычок в бок. — Не издевайся, — буркнул Никки, а через минуту добавил — rayito de sol. Трэвис замер. Никки это почувствовал, а ещё взгляд. Взгляд, что прожигал в нём дырку. — Что ты сказал? А ну переведи! — воскликнул он. — Не-хо-чу, и вообще, не ори на ухо — Никки приподнял голову и встретился с взглядом Трэвиса, показывая язык. — Боже, ну и ребёнок, — Трэвис закатил глаза, Никки рассмеялся. — И вообще, встань, раздавишь.       Никки вновь показал язык, но послушно встал. При помощи Трэвиса сел рядом, облокотившись на холодную стену. Глубоко вдохнул, легкие заболели, и выдохнул. Трэвис рядом сидел молча. Вновь тишина. Уютная, теплая тишина. Никки нравилась так молчать с блондином. В это мгновение они могли расслабиться и просто наслаждаться присутствием друг друга. Никки склонился, макушкой касаясь чужого плеча. Трэвис не дернулся, не отстранился. Просто сидел, будто знал, что парню сейчас нужно. И это было достаточно. Воздух был тяжелым, вязким, но никто из них не чувствовал его.       Никки закрыл глаза, удобно устраиваясь на чужом плече. Теплом, живом. Он ощущал его — без слов, без обещаний, просто присутствие, которое говорило больше, чем все разговоры вместе взятые.       И комната, со всеми её стенами, холодом и сыростью, внезапно исчезла на фоне этой тишины.       Тишины, полной спокойствия. Полной редкого доверия. Полной того, чего в этих стенах не должно было быть. Они просто сидели рядом. Молчали. И им это было достаточно.