Марионетка.

Она любит губы Марионетки — потому что они предсказуемы: они никогда не обветриваются, никогда не трескаются, никогда не давят сильнее, чем нужно. Они всегда мягкие, всегда бледные и холодные — но холодные ровно настолько, что лёгкий иней на коже Коломбины тает от них; что обжигает так, как, порой, не обжигает огонь. Она любит её руки — какими бы грубыми, бестактными, чёрствыми они ни были; это — часть Сандроне, в самых мельчайших деталях похожая на неё саму. Её руки костлявые и угловатые, пальцы — тонкие, словно паучьи лапки. Эта параллель всегда приходила в голову, когда они касались хрупкого, божественного тела; ведь Дева Луны — добыча; Сандроне, следовательно — её хищник. Она любит её глаза — мёртвого голубого оттенка с зрачком, больше напоминающим бездонную яму; они всегда были и есть красноречивее любых слов, ведь в их немигающем взоре таилось нечто большее, чем просто злоба. Жгучая ненависть, отравляющая и опьяняющая всё то светлое, что когда-то наполняло Субретку. Она может назвать ещё множество вещей, которые есть в Марионетке, и которые она готова в ней любить, — до потери пульса, до замёрзших слёз на ресницах, до дрожащих коленей — но не станет рассказывать: потому что они гораздо более жестоки, чем можно себе представить. Плечи? Слишком острые. Настолько, что всякий раз, когда миниатюрная пташка пыталась на них опереться, то обязательно резалась — чем вызывала на невыразительном лице улыбку. Ей всегда нравилось смотреть, как Коломбина скулит от волнения; смотреть на то, какая она жалкая — настолько великая и сильная, чтобы оказаться на Третьем месте, но дрожащая от одного намёка на боль. Кожа? Её не повредить; на ней не оставить своего следа, её нельзя пометить как свою — ею нельзя обладать. Всякий раз, когда, в пылу очередной перепалки, — или чего-то ещё? — она пыталась укусить эту бездушную машину, ничего не выходило — особенно это расстраивало, когда хотелось увидеть болезненный алый шифр, отпечатанный на белом холсте её собственными зубами. Спина? Там этот дурацкий ключ, который Сандроне запретила ей трогать..! даже когда очень хочется, даже когда зацепиться больше не за что — если мир не представляет из себя ничего, кроме одного смазанного пятна, если окружающая действительность слишком враждебна. О, право, это так жестоко! Разве те, кто безоговорочно друг другу доверяет, — по крайней мере, так Куутар всегда казалось — стал бы не позволять такой простой вещи? Особенно когда сама она позволяет делать с собой всё, что только может прийти в голову. — Ты сегодня тихая. Её голос — скрипучая симфония металла; присутствие — давящая пластина из стали; язык — увесистый мясницкий нож, нежно, почти неуловимо касающийся кожи, грозящий порезать, но никогда не режущий по-настоящему. Признаться честно, и сама Сандроне никогда не касалась этой тонкой грани “настоящего“: так, лишь ходила кругами совсем близко, однако никогда на самом деле не стремясь хоть с ней быть честной и откровенной. Это — то, что Коломбине в ней не нравится. Он лживая, стервозная, абсолютно невыносимая кукла — без совести, без чести, без желаний, без сердца. Но, почему-то, она каждый раз возвращалась к ней, стоило приметить какую-нибудь новую безделушку в её руках — замена жалкому и уязвимому “извини“; почуять новые духи — подобие дурацкому “посмотри на меня“; увидеть, почувствовать, достать до самой её души — ощутить на себе это грациозно обставленное “останься“. Пальцы невольно дрогнули в чужих волосах, но Субретка не позволила себе опустить к ней глаза. Марионетка фыркает — опасно мягкий, но резкий звук: она готова без умолку смеяться над этой хрупкой девчонкой; над тем, как она раз за разом позволяет подойти слишком близко — и снова пораниться. Во всяком случае, так казалось ей самой: всегда приятно думать, что один твой вид способен привести остальных людей в ужас — а один взгляд подобен смертному приговору для тех, кто стоит ниже тебя? Какое счастье, что сейчас — именно она склонила голову к хрупкому плечу. — Голубушка, — о, она готова отдать всё что угодно, лишь бы услышать это слово не в таком презренном тоне, — хорошо ль с тобой всё? И пальцами холодными проходится по рёбрам; сама того не замечая хватает замирающее в груди дыхание Девы, утаскивает в свои вечные объятия — запирает на ключ. — Заткнись и продолжай. И тонкими ручонками обвивается вокруг её шеи — не душит, ни в коем случае; лишь пренебрежительно оставляет подле себя. — Раньше ты любила поговорить, — задумчиво глядит на неё Сандроне. И впрямь: раньше хоть что с ней делай — будет говорить без устали, но теперь... Обиделась, что ли? Просто смешно. — И мне всегда нравилось, как я заставляла тебя споткнуться о слова. И сердце замирает — так, будто столь грубое “нравится“ было чем-то сокровенным и тайным: Коломбина часто замечала, как чужие глаза смотрят на неё; как трепещут кукольные ресницы, не то от раздражения, не то от радости. Впрочем, что бы там ни говорило сердце — его глас никогда не будет услышан этой машиной. О, нет уж, ей слишком чужда привязанность, чужда страсть и любовь — такой, какую её представляют люди и боги. Она колет и режет; она пытает и убивает — она делает всё, что заставило бы всех, наконец, оставить её в покое. Её движения — резки; цели — жестоки; нравы — колючи, а сама она — нечто на грани; нечто неспособное быть частью ни одного, ни другого. Но это и не важно. Ведь это — то, что Коломбина в ней любит.