Искажённое отражение

Тишина в гараже была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь мерцанием экранов мониторов и ровным, на удивление спокойным гулом ночного города за толстыми стенами. Но главный звук, который поглотил всё внимание Шэдоу, был тихий, прерывистый свист дыхания у него под боком. Горячее, влажное дыхание. Оно пробивалось сквозь густой мех на его груди, создавая странное, щекочущее пятно тепла. Шэдоу лежал на спине, уставившись в темноту потолка, одной рукой закинув её за голову, а другой бессознательно обвивая плечи того, кто сейчас прижимался к нему так, словно искал защиты от всех кошмаров этого мира. Инфинит. Бесконечный. Шакал, чьё имя когда-то наводило ужас. Командир наёмников, правая рука Эггмана, живое оружие, едва не уничтожившее мир. А сейчас… сейчас он был просто больным, измождённым существом, которое в лихорадочном бреду искало тепла и покоя. Как же так вышло? — этот вопрос, вертевшийся в голове Шэдоу уже несколько недель, снова всплыл с новой силой. Он повернул голову, и его тёмно-рубиновые глаза упали на спящую фигуру. Инфинит уткнулся длинной, заострённой мордой ему прямо в грудь, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Его уши, обычно гордо поднятые или агрессивно прижатые, сейчас безвольно обвисли. Всё его тело, обычно напряжённое, собранное, готовое в любой миг к прыжку или удару, сейчас было расслаблено, размягчено болезнью. Он был беззащитен. И от этого в груди Шэдоу шевельнулось что-то тёплое и колючее одновременно. Он не сразу это осознал, но его пальцы, лежащие на лопатке шакала, начали медленно, почти машинально, водить по взъерошенной шерсти, успокаивающими кругами. Под пальцами своими он чувствовал жар, всё ещё пылающий внутри того тела, и выступающие рёбра. Инфинит всегда был худым, но сейчас он казался хрупким. Милая сердцу шавка, — с неожиданной, почти запретной нежностью подумал Шэдоу, но тут же мысленно поправился, с лёгким укором самому себе. Инфинит — не более. Он закрыл глаза, и память, неумолимая и точная, как его собственный боевой архив, потащила его назад. К тому дню, когда всё началось. * * * Это был не его стиль — тащить кого-то в своё логово. Его стиль — находить, нейтрализовывать, получать информацию на месте и исчезать. Но с Инфинитом всё было иначе. Слишком много вопросов. Слишком много угроз. После падения Империи Эггмана шакал исчез, и его молчание было опаснее, чем любая его атака. G.U.N. рыскали по его следу, но Шэдоу нашёл его первым. Он застал его в заброшенном доке, не скрывающегося, а просто сидящего на ящике и смотрящего на заходящее солнце. Он был без маски. Без своего Фантомного Рубина. Просто измождённый, исхудавший шакал в потрёпанном шматье, с пустым взглядом, устремлённым в никуда. Бой был коротким. Слишком коротким. Инфинит отбивался вяло, почти безвольно, как будто это была просто рутина. Его знаменитые высокомерения, иллюзии, вся его мощь — куда-то испарились. Шэдоу, раздражённый таким сопротивлением, просто скрутил его, надел наручники-энергоподавители и, перекинув бесчувственное тело через плечо, отнёс в свой гараж. Это было ближе всего. И приватно. Первый их «разговор» в гараже был жёстким. Шэдоу не был садистом, но он был эффективен. Ему нужны были данные: планы Эггмана, запасные базы, пароли, списки агентов. Всё, что могло пригодиться. Инфинит, прикованный к стулу, лишь усмехался. Эта усмешка, кривая и безрадостная, бесила Шэдоу больше, чем прямое неповиновение. «Говори», — требовал Шэдоу, его голос был низким и опасным. «И что ты мне предложишь? Помилование?» — хрипел шакал, выплёвывая кровь на пол. — «Или, может, компанию в моей клетке? Нет уж, пёс. Я предпочитаю гнить в одиночестве». Шэдоу не стал торговаться. Он использовал силу. Он знал, как давить на болевые точки, как ломать сопротивление. В какой-то момент, разозлённый упрямым молчанием, он не рассчитал усилие и с хрустом сломал шакалу запястье. Он ожидал криков, мольбы, может, даже попытки договориться. Но не этого. Инфинит закричал, да. Это был нечеловеческий, животный вой, полный такой первобытной боли, что у Шэдоу на мгновение сжалось сердце. Потом крик перешёл в скулёж, жалобный и детский. Слёзы текли по его морде, смешиваясь с кровью и потом. Но слов, внятных слов, не было. Только проклятия, сквозь стиснутые зубы: «Чёртов ублюдок!.. Доволен?.. Давай, сломай другую!..» И тогда Шэдоу понял. Инфинит не молчал из-за верности Эггману или своим принципам. Он молчал, потому что был уверен: как только Шэдоу получит всё, что нужно, он его убьёт. Это была не стойкость. Это была отчаянная, искалеченная упёртость загнанного зверя, который предпочитал умереть под пытками, чем дать своему палачу удобный повод для финального удара. Шэдоу отступил. Он смотрел, как шакал, всхлипывая, прижимал сломанную руку к груди, его гетерохромные глаза — золотой левый и синий правый — были полы ненависти, боли и… страха. Да, страха. Того самого страха, который Шэдоу видел когда-то в глазах других, но никогда — в глазах этого конкретного противника. Именно тогда он впервые действительно разглядел эти глаза. Ненавистные ему глаза. Золотой отлив одного казался фальшивым, как позолота на оружии, а синева другого — ледяной и бездонной, как океанская пучина. И этот шрам. Длинный, старый, аккуратно заживший рубец, пересекающий правый глаз сверху вниз. Он получил его явно давно, ещё до их первой встречи, до Фантома Рубина, до Эггмана. От клинка. Кто-то когда-то пытался его ослепить. Кто-то почти преуспел. Шэдоу отвязал его. Не сказав ни слова, он принёс аптечку и начал обрабатывать раны, накладывать шину на сломанную кисть. Инфинит не сопротивлялся. Он просто смотрел на Шэдоу с немым вопросом, смешанным с недоверием. Он ждал подвоха, новой уловки. Но подвоха не было. Было лишь молчаливое лечение, а потом — тарелка с консервами и стакан воды, поставленные перед ним. * * * Следующие дни прошли в напряжённом молчании. Инфинит оставался в гараже, потому что у него не было сил уйти, а Шэдоу… Шэдоу не выгонял его, потому что не мог найти для этого внятной причины. Он просто наблюдал. Их диалоги, если их можно было так назвать, начались с ничего не значащих фраз. «Двигайся, ты наступишь на провод». «Консервы в шкафу». «Не трогай этот монитор». Потом, однажды ночью, Шэдоу, работая за компьютером, услышал за спиной тихий, срывающийся голос: «Ты мог меня убить. Почему не убил?» Шэдоу не обернулся. «Ты был бесполезен мёртвым». «А сейчас?» — в голосе шакала послышалась знакомая едкая нотка. «Сейчас ты всё ещё бесполезен. Но менее раздражаешь». Он услышал короткий, хриплый смешок. Это был первый раз, когда Инфинит смеялся без злобы. Разговоры о деле так и не возобновились. Вместо этого они начали говорить о прошлом. Сначала осторожно, краешком, как бы случайно. «Этот шрам…» — как-то раз, глядя, как Инфинит пытается одной рукой открыть банку, Шэдоу кивнул в сторону его лица. Шакал замолчал, его синий глаз сузился. «Старая история. Один хороший человек решил, что мир станет лучше с одним одноглазым шакалом». «Он ошибся», — констатировал Шэдоу. «О да», — Инфинит усмехнулся, и в этой усмешке была бездна горечи. — «Он ошибся. Я выжил. А он — нет». Он не стал рассказывать детали, и Шэдоу не стал давить. Но в этой короткой фразе было всё: насилие, предательство, месть. Знакомый цикл. Другой раз, глядя новостной репортаж о Сонике, Инфинит мрачно проворчал: «Он всегда такой… солнечный. Надоедливо солнечный». «Это его способ существования», — ответил Шэдоу, отводя взгляд от экрана. «А твой?» — шакал посмотрел на него прямо. — «Быть тенью? Одиночкой?» «Я — это я. Мне не нужно быть кем-то другим». «Удобная философия. Пока все вокруг пытаются тебя переделать», — пробормотал Инфинит, отворачиваясь. Именно в такие моменты Шэдоу начал понимать. Они были похожи. Оба — продукты насилия и экспериментов. Оба — оружие, которое искало свою цель. Оба — одинокие волки, отринутые обществом. Но была и ключевая разница. Шэдоу вспомнил свою ярость после пробуждения, своё желание отомстить всему человечеству за Марию. Он помнил, как был на краю, как его пальцы сжимались, готовые обрушить на планету хаос. И он помнил Соника. Надоедливого, дерзкого, непобедимого Соника, который не дал ему совершить непоправимое. Который своим упрямством, своей верой во что-то хорошее, остановил его. А потом была Руж. Циничная, прагматичная Руж, которая, тем не менее, протянула ему руку, втянула его обратно в подобие общества, дала ему… если не дружбу, то партнёрство. Причал. А что было у Инфинита? Его толкали лишь глубже в бездну. Его банда наёмников, «Шакалы», разбежались как трупы, оставив его одного в этом болоте. Эггман использовал его как разменную монету, как батарейку для своего оружия, которую выбросив за ненадобностью, после первой же оплошности. Мир видел в нём лишь монстра, которого нужно уничтожить. Никто не протянул ему руку. Никто не сказал «стоп». Никто не попытался влить обратно. Может, я смогу стать для него тем, кем для меня был в своё время Соник? — эта мысль возникла у Шэдоу внезапно и показалась ему абсурдной. Он не был героем. Он не верил в спасение. Но… Если не он, то кто? G.U.N.? Они бы просто посадили его в клетку или расстреляли. Соник? Соник простил бы его, попытался бы подружиться, но их миры были слишком разными. Соник не понимал тьмы, которая жила внутри таких, как они с Инфинитом. Только Шэдоу понимал. Потому что он нёс такую же тьму в себе. Если не больше… — пронеслось в его голове, когда он снова посмотрел на спящего шакала. И вот теперь… Теперь этот свирепый и буйный шакал, этот отморозок, сладко дремал у него под боком, доверчиво уткнувшись мордой в его грудь. Его горячка ещё не прошла. Приступ начался внезапно: озноб, жар, бред. Инфинит метался по гаражу, бормоча несвязные обрывки фраз, крича на кого-то из своего прошлого. Шэдоу мог бы просто запереть его в одной из комнат и переждать. Но он не стал. Он поймал его, когда тот, обессиленный, почти падал. Прижал к себе, чувствуя, как то тело бьётся в лихорадочной дрожи. Принёс воды, заставил выпить жаропонижающее, уложил на свой собственный диван, на свои собственные подушки. И вот самый невероятный факт: даже сейчас, когда это влажное от пота и горячки тельце жалось к нему, пачкало его идеальный мех, мешало спать, Шэдоу испытывал лишь лёгкое, фоновое раздражение. Но не досаду. И уж тем более не злобу. Скорее… странную, обременяющую ответственность. И что-то ещё. Что-то, что заставляло его руку лежать на спине шакала, а пальцы — продолжать эти успокаивающие поглаживания. Инфинит во сне что-то пробормотал и сильнее прижался к нему, его длинные, острые когти непроизвольно вцепились в ткань жилета Шэдоу. Беззащитный. Совершенно беззащитный. Он доверяет мне, — с внезапной ясностью осознал Шэдоу. В своём бреду, в своей слабости, он инстинктивно ищет защиты у меня. Того, кто сломал ему руку. Того, кто мог его убить. Это было одновременно и пугающе, и… трогательно. Шэдоу медленно, чтобы не разбудить, повернулся на бок, лицом к Инфиниту. Он приподнял руку и очень осторожно, кончиками пальцев, провёл по полоске меха между ушами шакала. Шерсть была мягкой и горячей. Может, и получится, — думал он, глядя на спокойное, наконец-то, лицо. Может, я смогу стать его якорем. Его «стоп». Его шансом. Шакал вздохнул глубже, и его дыхание выровнялось, стало более спокойным. Кажется, жар начал отступать. Уголок его рта, обычно искривлённый в гримасе презрения или боли, дёрнулся в подобии улыбки. Шэдоу не улыбнулся в ответ. Но его собственное тело наконец расслабилось. Напряжение, которое он носил в себе последние несколько часов, дней, недель, начало уходить. Он закрыл глаза, всё так же держа руку на голове шакала. Гараж снова погрузился в тишину, но теперь она была другой. Не пустой, а наполненной. Наполненной тихим дыханием, биением двух сердец и хрупким, едва родившимся доверием, которое было сильнее любой вражды, больнее любой раны и ценнее любой информации. Заблудшая душа нашла, если не причал, то хотя бы временную гавань. А страж этой гавани, сам того не ожидая, нашёл в ней смысл, возможно, больший, чем все его миссии по спасению планеты. В конце концов, спасти одно потеряное существо — разве это не тоже самое, что спасти мир? Особенно, если этот существо — твоё собственное отражение, смотрящее на тебя из бездны двумя разными глазами: одним — из жидкого золота, другим — из холодной, но больше не одинокой, синевы.