То, что принято

Принято считать, что Вокс и Аластор – заклятые враги. Их вражда, на первый взгляд, коренится в банальном противостоянии технологий. Грешники, которые не углублялись в предысторию их отношений, поначалу думают так – да и общая картина, казалось бы, подтверждает эту версию. Все видят в них лишь соперников, жаждущих расширить своё влияние и уничтожить друг друга. Но кто задумывался о тех временах, когда их встречи озарялись улыбками, затягивались в долгие беседы и сопровождались лёгкими, почти невесомыми прикосновениями? Кто помнит, как они регулярно встречались с наступлением вечера в баре, наслаждаясь изысканным виски или джином? Впрочем, чего уж говорить, если даже они сами стараются вычеркнуть те дни из памяти. Вокс и сам верит, что Аластор его ненавидит. Более того – он этим почти гордится. Ведь ненависть – чувство не менее мощное и всепоглощающее, чем любовь. Она въедается в самую душу, в самое сердце, заставляя вновь и вновь возвращаться мыслями к этому человеку. Именно таким врагом Вокс и жаждал стать для Аластора: чтобы при каждой встрече тот ощущал жгучую ненависть, слепое желание уничтожить или подавить. Однако TV-демон неизменно сталкивался лишь с снисходительной усмешкой, будто Аластор оказывал ему великую милость, соглашаясь на эту вражду. И как же горько осознавать, что ты не стоишь даже настоящей ненависти. Вокс отчаянно хотел занять хоть какое-то место в душе Радио-демона, чтобы тот хоть изредка вспоминал о нём. Долгие годы мысли Вокса были заполнены Аластором, в то время как тот явно не страдал от подобной одержимости. Порой, в долгие бессонные ночи, TV-демон вновь и вновь прокручивал в голове обрывки прошлого. Особенно ярко в его памяти всплывал тот самый смех Аластора – насмешливый, издевающийся над наивностью Винсента, будто заевшая пластинка. Когда-то Вокс искренне мечтал стать для него другом, а может, даже чем-то большим. При жизни он без сожаления избавлялся от конкурентов и не желал делить власть ни с кем, но Аластор оказался единственным, с кем Вокс готов был разделить трон и править Адом вместе. Всю его искренность растоптали за мгновение – в том самом баре, где он позволил себе быть настоящим. Сколько раз Винсент репетировал перед зеркалом свою речь, лелея робкую надежду на лучший исход...Откуда же ему было знать, что Аластор лишь рассмеётся ему в лицо? С той самой встречи Вокс одержим одной целью – стать лучше. Доказать Аластору, что может прожить без него, что стал сильнее. И показать, кого тот так легкомысленно упустил. Он лелеял мысль, что однажды Радио-демон горько пожалеет о своём отказе. Но тот день так и не наступил. Наступит ли вообще? Быть может, его любовь переродилась в нездоровую одержимость – жажду признания и стремление превзойти. Но Вокса это уже не волновало. Если бы ему предложили выбор – править Адом и Раем или заставить Аластора пожалеть, – он выбрал бы второе. Вокс часто размышлял: сложилось бы всё иначе, не предложи он тогда свой союз? Он бесцельно тратил время, выстраивая в воображении цепочки событий, которым не суждено было сбыться. Жалел ли он? Да, пожалуй. Но он скорее принял бы смерть, чем признался в этом вслух. И эта одержимость стала его топливом. И годы проносились вихрем статики и ярости, каждый день принося новое доказательство собственного безумия. Его технологии могли подчинить себе целые территории, но они были бессильны вернуть один-единственный взгляд, лишенный насмешки. Он построил империю на фундаменте своей обиды. Но чем громче становился его успех, тем оглушительнее была тишина с той стороны. Аластор будто и не замечал его триумфа. Он продолжал разгуливать по улицам Пентограмма с неизменной улыбкой, словно гигантская башня Вокса была всего лишь очередной безвкусной вывеской, не заслуживающей даже мимолётного взгляда. Эта снисходительная незаинтересованность жгла сильнее, чем любая ненависть. Ненависть — это признание равной силы. А равнодушие — это приговор. И он видел его – Аластора с той вечной ухмылкой, будто ненависть и ярость Вокса были не более чем фоновая музыка в его личном шоу. И в эти мгновения вся ненависть TV-демона закипала с новой силой, не только потому что Радио-демон опять смеялся над ним, но и знание того, что если бы Аластор прямо сейчас предложил выпить виски, как в старые времена, – Вокс, проклиная себя, согласился бы. Но Аластор не подходил. Он лишь ловил его взгляд через толпу, и его глаза говорили лишь одно: «Ты все еще здесь? Какая преданность». И Вокс понимал, что его величайшим поражением была не проигранная битва, не упущенная территория. Его поражение заключалось в том, что он до сих пор, спустя десятилетия, ждал. Ждал, когда Радио-демон подойдёт к нему. Одной глубокой ночью, когда Вокс был не в силах заглушить белый шум собственных мыслей, он начал опять прокручивать в голове обрывки прошлого... Воздух в баре был густым и тёплым, пахшим старым деревом, дорогим табаком и сладковатым ароматом выдержанного виски. Аластор вращал в руке бокал с виски, льдинка мелодично толкалась о стенки. Статичное радио-шипение, что всегда вилось вокруг него, здесь, в этой уютной полутьме, казалось, смягчалось, превращаясь в тихий, почти музыкальный фон. – Ты просто не хочешь признать потенциал, – Вокс жестом указал на радиоприёмник за стойкой. – Это анахронизм, Ал. Красивый, но бесполезный. Будущее – за движущимся изображением. За мгновенной передачей эмоций, новостей, силы! Аластор мягко покачал головой, и его голос прозвучал с лёгкой, дружеской снисходительностью: – Дорогой мой, ты путаешь скорость с содержанием. Твои «движущиеся картинки» – это просто суета для глаз. Они не оставляют места для воображения. А вот голос... – он сделал паузу, давая тишине заполнить пространство, – голос проникает прямо в разум. Он создаёт образы, куда более яркие, чем любая твоя плёнка. Он требует от слушателя соучастия. – Но изображения... Лицо, голос, действие, доставленное прямо в дом к каждому грешнику! Это не просто влияние. Это тотальный контроль над восприятием. – Вечно ты за контроль, Винсент. Иногда искусство ради искусства - уже достаточная награда. Радио-демон улыбнулся своей фирменной, непроницаемой улыбкой, но в этот момент она казалась менее отстранённой. Он протянул руку и лёгким движением поправил галстук на Воксе, фамильярный жест, который TV-демон позднее будет вспоминать с содроганием. – Слушай, - Вокс кашлянул, чтобы скрыть лёгкое смущение от близости Аластор, – я обдумывал кое-что. Новый проект, что сделает нас непобедимыми... – Непобедимость – скучное состояние, мой дорогой. Она не оставляет места для...импровизации. Но твой энтузиазм, надо признать, забавен. Продолжай в том же духе. Наблюдать за твоим горением – отдельное удовольствие. Аластор произнёс это почти по-дружески. И Вокс, опьянённый не столько алкоголем, сколько этой иллюзией близости, принял эти слова не как отказ, а как вызов. Как обещание будущих разговоров, будущих вечеров и будущего, где они будут править этим проклятым миром бок о бок. В тот вечер под звуки саксофона, они сидели плечо к плечу, когда Вокс что-то оживлённо чертил на салфетке. И кто же знал, что эти встречи и разговоры останутся лишь воспоминаниями? И в тишине, когда он позволял себе быть уязвимым, шептал в ночи единственное признание, которое никогда не сорвется с его губ при свете дня: «Я все еще там. В том баре. Все еще жду твоего ответа».