Thank You for the Venom

      Дазай всегда говорил на тренировках Акутагаве одно.       «Даже слабость не такой страшный порок, как любовь».       Согласно его мировоззрению, любовь — это самое главное зло. И трагедия в том, говорил он, что ты понимаешь это, когда уже оказался влюблён.       Она всегда толкает на глупые поступки, а мафиози не имеют права руководствоваться сердцем, а не рассудком.       Никому из верхушки не хотелось бы узнать, что подчинённый в разгар важной миссии отдал жизнь за свою супругу. Никому не хотелось бы выяснить, что коллега нечаянно проболтался о секретной информации шпиону, потому что не мог перестать говорить о том, как сильно свою девушку любит.       Поэтому как только Дазай заметил, что Акутагава пожирает его глазами, то начал дрессуру.       На тренировке Дазай подошёл к избитому Акутагаве, сидящему на полу и загнанному в угол. Синяки отливали фиолетовым на его острых скулах, Акутагава держал на левой руку, но продолжал смотреть на Дазая, как на дивное чудо.       Дазаю понадобилось огромное усилие воли, чтобы не бросить: «Фу, блять».       — Перестань так на меня смотреть, — процедил он вместо этого. Для него на свете не существовало безобразнее зрелища, чем Акутагава, который снёс тысячу ударов, но всё ещё глядящий преданно. — Сколько раз я тебе говорил, что любовь унижает человека? Сделай уже что-нибудь с этим, или я тебя ещё раз отправлю в стену, — говорил он так, как будто сам за одну лишь надежду, что Ода продолжит писать книги, не был готов поцеловаться со смертью.       — Я не могу ничего с этим сделать, — обречённо выдохнул Акутагава через окровавленные губы.       Он мог растоптать свою гордость, приняв любое мнение Дазая на веру и послушав его в любом другом деле, но только не в этом. Он любил Дазая так сильно, как умеют любить только недолюбленные дети.       Да, он понимал, что его любовь — помеха, и в мафии сильные чувства под запретом, и максимум, что ему позволялось испытывать к Дазаю — трепетное уважение. Но он не мог выключить любовь просто потому, что Дазаю так захотелось.       — Значит, плохо пытаешься. Или совсем не пытаешься, если быть точнее, — презрительно хмыкнул Дазай. — Скажи, какой тебе смысл это чувство в себе удерживать? Тебе никогда не заполучить любви ответной. Максимум, на что ты мог бы рассчитывать — это признание, но судя по твоему отвратительному поведению, тебе и его не видать в этом столетии.       Акутагава понимал — какой бы он ни дал ответ, Дазай любой из них сочтёт глупой отговоркой и откровенным бредом. поэтому сказал просто и честно:       — Мне просто нравится любить демонического гения, — и посчитал, что эта фраза объясняет всё: и желание быть ближе, и желание становиться лучше, чтобы дотянуться до его уровня, и желание всецело понять его душу, и желание заполучить одобрение, и неиссякаемый интерес, и безграничное восхищение.       При этом он умолчал, что ему нравится любить что-то недосягаемо прекрасное. даже если это недосягаемо прекрасное ранит.       — Я очень за тебя рад, — саркастично усмехнулся Дазай. — но, знаешь, мне не надо, чтобы ты потом под пытками сдал нас всех, когда тебе пригрозят моим убийством, — говорил он так, будто правда думал, что Акутагава способен на осознанное вредительство.       — Да что вы такое говорите-то? Я никогда так не поступлю, — обиженно возмутился Акутагава, хотя знал, что Дазай на слово ему не поверит. Если ему так нравится считать Акутагаву потенциальным врагом — тут уже Акутагава не в силах ничего с этим сделать.       Дазай ожидаемо пропустил его реплику мимо ушей, сменил тему и навис над Акутагавой, как царственный коршун над жалким хомячком.       — Знаешь, мне вот просто интересно, а что будет, если дать тебе то, что ты хочешь? Может, тогда тебя отпустит? — он больно приподнял Акутагаву за подбородок, и внезапно перевёл взгляд на его губы.       Акутагава от неожиданности чуть не поперхнулся.       — Можете проверить поцелуем, — выпалил Акутагава. Он не знал, откуда он черпал в себе запасы такой неслыханной дерзости, но если в итоге он благодаря ей заполучит то, что ему хотелось — это же великолепно.       И тогда Дазай претворил в жизнь то, что Акутагава прежде видел только в мокрых сновидениях.       Стоило Дазаю только мимолётно коснуться губ Акутагавы, как Акутагава налетел на него одним махом. Он сразу подался вперёд, игнорируя боль в разбитых коленях, притянул его к себе за шею, впечатался в него всем телом.       Он ласкал безразличные губы, которые не целовали его в ответ, и их вкус льда был слаще и теплее всех. Он расцеловывал все тени прошлых усмешек, отпечатки презрительных ухмылок, жадно глотал весь его яд.       Сама возможность хотя бы вот так вот его губы целовать — дарованное противоядие, которое Акутагава благодарно вкушал.       Любой человек подумал бы, наверное, что Акутагава больной, но ему было умиротворяюще хорошо. Целовать губы человека, который тебя ненавидит, ощущалось как возвращение домой.       По щекам Акутагавы против его воли потекли слёзы, прямо как в их первую встречу, когда Акутагава понял, что у него появился учитель. Когда он пошёл за Дазаем, начал следовать за своим спасителем, подобно утёнку, который первого встречного воспринимает своим родителем.       И сейчас он ощущал себя так, как будто мать, которой у него никогда не было, отозвалась на его зов. Будто та наконец услышала его голодный крик, решила сжалиться, подойти к колыбели и милостиво дать молоко.       Долгожданный покой.       Акутагава будто всё время до этого поцелуя был в обмороке, и сейчас его вернули к жизни, наконец дав понюхать ватку с нашатырём.       — Ну что? — оторвавшись от его губ, спросил Дазай, и от его строгого тона в подвале стало так холодно, как бывает только суровой зимой. — Поубавилось желание пялиться на мой рот?       Акутагаве хотелось целоваться ещё, но он знал, что если попросит, то не получит ничего. Поэтому нужно помалкивать о своей голодной, ненасытной нужде, которую невозможно утолить, и которая выходит из берегов, — особенно когда Дазай сам намеренно, — и к огромной радости Акутагавы, — подбрасывает в огонь дров.       — Я больше не буду это делать, — вместо этого ответил он. Ну, то есть, будет, конечно, но только украдкой, чтобы снова не навлечь на себя гнев Дазая.       — Ты же врёшь, — фыркнул Дазай. — Я вижу тебя насквозь, ты всё такое же зависимое от меня, влюблённое чмо. Горбатого только могила исправит. Но что-то мне подсказывает, что даже твой труп в гробу будет шептать: «Дазай-сан, признайте...».       Глаза Акутагавы вспыхнули бессильной яростью от того, что Дазай вот так вот видел его и его любовь. Но он не стал возражать, ведь сам понимал, что продолжит валяться использованной тряпкой у его ног, потому что Дазай — его царь и бог.       И уж тем более, это закономерный итог после того, как Дазай показал ему, как это приятно — когда он обращает на него свой взор и позволяет целовать себя взасос.       Он знал одно — он бы эту любовь из себя не выдернул, даже если бы мог.       Дети любят своих родителей не за их отношение, а за то, что они для них — всё.