Звёздной пылью

      Мириады звёзд на небе искрились, падали, зажигались огнями и рассказывали ему небылицы о собственном происхождении. То были яркие кометы, отдалённо похожие на самый настоящий звездопад; то была звёздная пыль, которую он так тщательно пытался изобразить на холсте недавно купленным маслом.       Он любил рисовать. Видел себя только в этом, больше не в чём. Уиллу было попросту плевать, чем заниматься в будущем, имел ли он другие таланты, которые стоило бы развивать. Мальчик-зомби не видел будущего в себе, — только в войне с Изнанкой или со своим внутренним миром, переросшим в нечто огромное. Обдумывал, мог ли он быть свободным вместе со своим сердцем? Задавался вопросом, хотел ли он стать перелётной птицей, взлетев куда-то ввысь, за облака, где были лишь звёзды, он и трепещущая крылья свежесть. Просто знал, что не мог. — Знаешь… а как ты… ну… вы с Вики поняли, что… вы хотите… встречаться? — …Целоваться? Ох, ты об этом! Ну, знаешь, дорогой мой дружочек, было так много намёков, ты не представляешь! Случайные прикосновения, томные взгляды, улыбка на её губах казалась мне такой чудесной, что я попросту не могла думать ни о чём другом, кроме поцелуев с ней. Она призналась мне, что я тоже была красивой для неё. Знаешь, я так много раз звала её на свидания, что… Почему ты улыбаешься? — Ты выглядишь живой. Завидую.       И Уилл правда-правда завидовал ей той самой неправильной завистью, терзавшее сердце тёмным. Видел, с какой нежностью говорила она об обычной «подруге», с каким изяществом в её глазах появлялись звёзды и как она… жила. Словно ничего вокруг не существовало. Ни ненависти, ни отвращения. Только любовь. Дышала жизнью так, как никогда не получалось у самого Уилла. Была окрылённой по-настоящему. — Завидуешь, ребёнок? А сам ты тот самый зомби-мальчик? До сих пор? Или, может, стал кем-то большим, чем глупая обзывалка?       Она рассмеялась. Её смех всегда будто разрезал воздух — звонко, светло, так, как смеются те, кому мир хотя бы иногда даёт дышать. Он ловил себя на мысли, что завидует не только Вики. Он завидовал самой возможности быть таким живым. И в этом была его самая главная проблема.       Робин умела и в сарказм, и в чувства, но Уиллу было всё равно, когда подруга, его такая понимающая подруга говорила ему о чём-то столь личном. — А тебе? Нравится кто-то?       Слова дались ему медленно, вытаскивая их из глубины своего сознания медленно. Нить за нитью. Он смотрел на свои пальцы — испачканные синей и серебряной краской ночных просторов — и думал, что признание в любви даётся ему сложнее, чем рисунки. Потому что любовь — настоящая, живая, — была единственной вещью, которую он никогда не умел держать этими руками. — Жить не могу без рисования, — он мягко улыбнулся. Уголки губ изогнулись в грустной дуге, когда он слегка склонил голову к плечу, пока говорил. — Конечно мне нравится кое-кто. Мы же… подростки. Очевидно, что у меня есть симпатия. Я люблю одного человека… Он не любит меня и у него есть д… партнёр. — Значит, у всех Байерсов плохо на личном фронте, хах?       Уилл замолчал. Не нашёлся, где ответить, где возразить, где найти в её глупых словах выражение, что она не была права и каплю права. Он состоял из историй о прошлом, будущем, но никогда не жил настоящим. Когда-нибудь, зачем-нибудь, обязательно. Воспоминания он не шибко-то любил. Они вызывали лишь страх и гордость одновременно. Но в них творилась память того, к чему ему только предстояло стремиться.              Уилл посмотрел в сторону, где за зашторенным окном больничной палаты тонули городские огни. Думал о том, как несправедливо устроена эта мирская блажь, в которой ему нет места. Слова застревали в горле. Он снова почувствовал себя тем самым мальчиком, что исчез однажды в ноябре и не вернулся обратно даже спустя несколько лет. Был слишком чувствительным, тихим, слишком… не созданным для обычной жизни. Так шептал ему Векна по ночам, так считал и он сам, исчезая по ночам в неизвестном направлении, просто для того, чтобы присмотреться к ночному небу. — Каждый жив по-своему, Уилл. Но в детстве нет предрассудков. Ты можешь быть собой, хотя бы попытаться открыться миру. Внутри у тебя всё в порядке. Этот человек точно полюбит тебя любого. Ты важен, Уилл. Ты важен своей семье, друзьям. И если думаешь, что тебя никто не видит — ты ошибаешься.       …Уилл долго думал над её словами. Рассуждал над ними, смаковал каждый слог, но так и не мог найти в себе силы ответить: «да. Так оно и есть». Искал выход своего влюблённого в призрачное будущее сердца, боролся с Изнанкой где-то глубоко внутри собственного разума. Пытался быть настолько честным с собой, сколько это было возможно. Ничего не помогало. Он всё также тонул, был ребёнком, который однажды шёл домой и пропал в мире взрослых иллюзий. Он никогда больше не хотел повторения. У сердечной мышцы не было столь сильной прочности. — Иногда людям нужен тот, кто в них поверит…       Уилл поднял голову, услышав знакомый голос мамы. Сердце забилось чаще, совсем немного отстав от ритма его собственных шагов на долю секунды. Он торопился, будто бежал марафон, но, несомненно, у него не было и шанса на победу.       Уилл вздрогнул, поймав знакомый тембр в голосе Майка раньше, чем разобрал слова. Тот говорил мягко, почти неуверенно, и от этого что-то внутри Уилла дрожало. Заставляло дышать тяжелее, вдыхать каждое слово, произнесённое только для него одного. Сердце стало биться чаще — так быстро, что он сбился с шага и на секунду потерял дыхание. Ему показалось, что если он остановится — то признает всё. Внутренняя ненависть зажглась искрой и тут же потухла, оставив вместо себя яростный осколок надежды, который не хотел плавиться.       Поэтому он шёл дальше, чуть быстрее нужного. Мчался к чему-то неизбежному, что для него являло свободу. — Твоя мама и Робин… вроде бы поладили, — небрежно пробормотал Майк, ускоряя шаг, чтобы быть рядом. Уилл вздрогнул, совсем на мгновение повернув к нему голову. — Ты рад этому? — Ага, — выдохнул Уилл. Не совсем уверенно, не так ярко и громко, как такого требуют приличия. — Мама отпугнула демогоргона, спасла Робин. И… всех тоже. Это повлияло на них обеих.       Их руки случайно соприкоснулись. Уиллу хотелось верить, что не случайно вовсе. Он почувствовал тепло — едва заметное, как будто чужая ладонь только что коснулась его кожи сквозь ткань. Дыхание перескочило с тона на эмоцию, оголило нервы и он едва ли не упал, споткнувшись о свою же ногу. Неловкость сквозила в каждом его движении, словно была продолжением тела. Он слышал, как трескалась собственная душа, расправляя крылья.       Пальцы вздрогнули от мысленной ассоциации, где они переплетаются ладонями… К щекам прилила кровь. Майк, похоже, тоже почувствовал нечто неладное — слегка дёрнулся, но не убрал руку полностью. Оставил расстояние в пару сантиметров как напоминание. Будто бы сам желал повторного касания. Уилла передёрнуло и он сжал зубы. Проклятые мысли не давали сосредоточиться. — А… когда твоя мама схватила топор, ты её видел? — ещё тише спросил Майк, и голос его стал осторожнее. Словно бы они снова делились секретами под одеялом, держа фонарик в крошечных ладонях. — Ну… глазами демогоргона.       Уилл замедлил шаг. Стало совсем уж неловко, страшно вспоминать. Он замедлился, вглядываясь в горизонт, а после — в спины уходящих к туннелям Мюррею и мамы. Робин шла чуть позади них, то и дело оглядываясь на замедлившихся парней. — Да. Очень чётко. И… я чувствовал то же, что он. Ярость. Холод. Желание разорвать. Но я ощущал и себя. Чувствовал, что… я могу быть и здесь тоже… Чертовски сильно боялся. За маму.       Майк слегка наклонился к нему, словно хотел услышать лучше, заставив их неловко замереть напротив друг друга. — Ты хотел её защитить. Это нормально. — Хотел. Но не мог. Это… — Уилл сглотнул. — Как смотреть фильм ужасов, который нельзя выключить. — Без обид, но твоя мама крутая, — с усмешкой произнёс Майк и хмыкнул, пытаясь сгладить напряжение. — Ну да, полторашка, — выдавил Уилл и заулыбался.       Они оба тихо засмеялись — нервно, слишком громко для ситуации, но от этого становилось легче. Смех был ниточкой, связывающей их. Обычной вязкостью звуков в море странного. — Векна, как кукловод, контролирует коллективный разум, — сказал Майк чуть позже, уже с серьёзностью в голосе. — Может, ты… ну… тоже можешь подёргать за ниточки, если подключишься? — Вот только я вовсе не Векна, — Уилл улыбнулся. Напряжение полностью покинуло его плечи. Стало как-то легче дышать. Он и не знал, что так сильно хотел дышать обыденно, полной грудью. Только Майк мог заставить его стать свободным.       Воздух вокруг них потрескивал, оголяя давно позабытые отзвуки свободы, которые он сам спрятал где-то внутри. Он на мгновение сжал руку в кулак, но тут же расслабил. Перед Майком не хотелось напрягаться. Хотелось просто жить. — Да как сказать… — То есть, я зло, пытающееся уничтожить мир? — На этот раз он засмеялся искренне. В глазах сверкали смешинки, игривый тон расслабил и Майка. — Нет! — Майк фыркнул, запнувшись на мгновение. — Я… не это имел в виду. Просто… ты такой же волшебник. Ну… как он. — В настолке! — напомнил Уилл и задумчиво скользнул взглядом по лицу Майка.       Сейчас, именно сейчас ему это разрешалось. Они общались друг с другом, рядом не было кого-то, перетягивающего внимание на себя. Только кучерявый Майк с запинками в голосе, с неуверенностью в тоне, вылетающей яркой звездой.       — В настолке — да. А в реальности… ты скорее чародей. Ты родился таким, а не выучил заклинания. — Майк пожал плечами, произнеся каждое слово с такой уверенностью, что Уилл затаил дыхание, вслушиваясь до дрожи в пальцах в этот монолог, отдающий всего себя ему. — И… без магии в Изнанке нам не справиться.       Уилл краем глаза заметил Робин. Она стояла чуть впереди, готовилась спускаться вниз. Смотрела прямо на них. Так понимающе, что Уилл безвольно опустил плечи и слегка кивнул ей. В её взгляде сквозило тепло, пронизывая его насквозь. Он вздрогнул, не ожидав, что его так сильно это тронет.       Он шутливо толкнул Майка в живот, пытаясь скрыть то, что почувствовал. И улыбнулся — по-настоящему, широко, ярко. Так, словно на секунду стал самым счастливым человеком на свете. И Майк, увидев это, улыбнулся тоже — растерянно, но от души.       Они шли к туннелям. К детям. К опасности. К тому, что их разорвёт или спасёт.       Но сейчас — в этот короткий миг — они были просто двумя мальчишками, которые идут рядом. И это было почти достаточно, чтобы Уилл снова поверил, что у него есть место в мире.       …До того момента, пока всё не провалилось в адову дыру. В самый центр того, что считается Бездной.       Его трясло, выворачивало кости, напрягало мышцы. Мама, такая заботливая мама, помогала ему, поддерживая своим хрупким телом. Джойс в этот момент была его личной героиней, которой следовало поставить памятник. Он правда хотел её поблагодарить, но… не мог. Демогоргоны вылезали из дыр в пространстве, разрывали военных на части острыми когтями, попросту были жестокими марионетками для того, чтобы быть полезными своему хозяину. Он слышал с каким отвратительным чвоканьем оторвалась чья-то голова, залив асфальт под ними кровью.       Он не боялся, нет. Но видения, грязные видения заставляли его верить, что это именно он сотворил. Именно он набрасывался на военных, отрывал им руки и ноги, спокойно долбил череп незадачливого государственного служителя об стену, пока глазные яблоки не лопнули, оказавшись снаружи тела.       Его мутило. Уиллу никогда не было настолько страшно, как сейчас, когда он видел, как монстры Изнанки гонятся за фургоном, с Робин и детьми, как за Лукасом открывались ворота за воротами, разламывая землю на части.       Уиллу хотелось умереть прямо там, ведь иррациональная вина захватывала разум, давила на виски горем, потому что… им не победить. Зверьё было слишком сильным, военные слишком слабы даже со своими огнемётами. Даже когда его скручивало на полу, он прощал их. Но ненадолго. Он почувствовал, чем увидел, как по облитой кровью земле идёт самый настоящий Дьявол этих земель. — Не подходи к нему! Не подходи!       Голос матери звучал словно закадровый, дикторский, объясняющий происходящее. Верно. К нему направлялся Векна. Он не знал, что стало с Джойс, но она больше не кричала… Он надеялся, что ей не свернули голову. Новая дрожь пронзила всё его тело.       Шаг за шагом, что он приближался, Уилл был уверен, что и в этот раз его заберут. Его отправят обратно в Изнанку, откуда он так долго и безрезультатно бежал. В своих снах. Наяву. Был глупцом, посмевшим задуматься о том, что он силён, что Векна… не имел над ним власти больше. Сладкая ложь была столь сладка, что скрипела сахаром на зубах, когда его медленно подняли с земли и телекинезом притянули ближе. — Видишь их, Уильям? Видишь детей? Знаешь почему я выбрал их, чтобы изменить мир? Потому что они слабые. Слабые телом и разумом. Их легче сломать. Легче подавить. Подчинить. Идеальные сосуды. А ты… — Его голос звучал по воздуху влажным холодом, заполняя все дыры между человеческим и нечеловеческим.       Пальцы, такие сухие, не человеческие вовсе, коснулись его щеки. Нежно. Медленно. И от этой нежности Уилл задышал хрипло, отчаянно, будто в лёгкие загнали стекло. Он раскрыл рот, не зная, что делать, как себя чувствовать — была ли в этой нежности искренность, или всё было ложью, растущей изнутри мужчины. К нему так давно никто не прикасался с такой нежностью… Стало противно от отвращения к самому себе. — Ты, Уилл… — по щекам текли слёзы. Он надеялся, что не выглядел настолько жалким, чтобы его жалел враг. Но прикосновения к щеке не прекращались. — Ты был первым. И ты так легко сломался. Ты показал мне пределы возможности, то чего я смогу достичь. Как оказалось, разум некоторых просто не может принадлежать этому миру… Их разум принадлежит мне. Но не твой.       Он ушёл, оставив Уилла лежать на земле. Он видел глазами монстров, как Векна наказывал его за слом — как демогоргоны неслись к его друзьям, пытались сделать больно… пытались сделать больно Майку…              Слова Векны растворились в воздухе, будто их кто-то вырвал раскалённым жгутом из реальности. Внезапно — не его боль, не его мысли, не его страхи — а чужие, — пронзили разум, сотворив что-то особенное. Это было так резко, слишком громко, что он почувствовал, как что-то скрежетало внутри него. Лезвием проводили по оголённому нерву, по глазам, заставляя его ослепнуть на несколько коротких мгновений. Видение рвануло вперёд, повлекло за собой… и порвалось.       В его глазах блеснул белый свет, когда он увидел — глазами, всей кожей — как демогоргон нападал на троих: Робин, Лукаса, Майка… но никогда на него самого — того, кто больше всех заслуживал кары. Он ненавидел, насколько слабым и беспомощным был. Сколько боли ему придётся перетерпеть, чтобы всё, наконец, закончилось?..       Тонкие нити мира дрогнули. Надорвались. Потянулись к нему.       Он даже не понимал, что делает. Просто что-то другое в нём резко распрямилось — как если бы его всю жизнь держали под водой, и он наконец вдохнул. Тепло. Свет. Никогда не ярость, не злость, не разрушение, — потому что он никогда и не умел приносить разрушение тому, что ему не нравилось. Там был дом. Замок Байерсов. Рисунки, что он прятал по тумбочкам, потому что было стыдно. И день, когда Майк впервые улыбнулся ему.       Именно этот свет был тем, что разорвало тьму.       Что-то внутри него щёлкнуло, вывернулось наружу потоками силы. Не холодной, как у Векны. Не злой и отчаянной, как у Эл. А такой, от которой в груди становилось тепло, будто он снова маленький и рисует Майка под деревом. Воздух вокруг треснул, пока сила потоком слов и эмоций скапливалась на кончиках пальцев.       Уилл услышал восхищённый вздох. Он не понимал, что это было. Он даже не чувствовал своего тела — только боль, будто раскалённую иглу в затылке, кровь, стекающую по губам… и пустоту.       Потом всё исчезло на несколько долгих мгновений. Оставался только подвал — где он и Майк впервые сыграли в свою самую первую кампанию.       А когда он открыл глаза, то мир уже был другим.              Он ничего не помнил. Просто в какой-то момент его коснулись взволнованные пальцы, принялись стирать кровь из уголков глаз, из-под носа. Майк прижимался к нему, выглядел таким восхищённым, таким почтительным, что у Уилла закружилась голова. Он ничего не помнил, но помнил горячий воздух на своих губах, ласковое переплетение пальцев, глубокий тёмный взгляд. — Ты помнишь, Уилл? Хотя бы кусочек того, что именно ты сделал? Ты помнишь, как спас меня?       Но Уилл не помнил. Он дрожал под холодом, одежда липла к телу от прохладной воды в ноябре, от собирающихся туч на горизонте. Он мечтал о звёздных нитях, собранных на висках у Майка. — Не тряси ты его! Господи, Уилл, с тобой всё…?       Майк был так близко, что он видел каждую трещинку на его губах. Он представлял, как сухой ветер ласкал его, как были отчаянными его попытки создать из прекрасного человека нечто запретное. Щёки вспыхнули, когда мама повернула его к себе. — Боже, Уилл, да ты весь горишь! — Н-нет, мам, я просто… Со мной всё в порядке.       Он ничего не помнил, но голоса продолжали окутывать его приятной патокой, в которой он тонул. Тёплые, взволнованные, сбивчивые, — они казались ему далёким раем, будто Уилл всё ещё стоял перед Векной. Дрожащий и испуганный, словно котёнок, пока звук доходил с задержкой — мир вокруг был плёнкой, что подрагивала от старости в кинопроекторе. — Уилл… Уилл, посмотри на меня, — Майк провёл пальцами по его виску, осторожно, как будто опасался разрушить что-то хрупкое внутри себя. — Эй. Я здесь.       Он смотрел на него так близко, так честно, что Уилл почувствовал, как дрожь проходит по телу новой волной. Мир сузился до лица напротив — до этих тёмно-карих глаз, где отражались серые тучи и что-то ещё… что-то такое, о чём он боялся думать вслух. Видимо, Майк боялся тоже. — Ты спас меня, — повторил Майк, медленнее, глуше. — Ты вернулся. Снова. Тебя никто не забрал от меня… от нас! Да…       Уилл сглотнул, с трудом разжимая губы, которые не слушались его, принадлежали другому человеку, но уж точно не ему. — Я… не помню, — шепнул он так, словно каждое слово нужно было вытаскивать из горла осколком стекла. — Майк… я не знаю, что сделал. Объясни. Я…       Я помню то, как мы с тобой встретились. Помню наши игры в DnD, но ничего более. Я не знаю, спасал ли я кого-то, или меня спасли опять. В который раз меня спасли, пока я беспомощно парил над землёй?       Тот тихо выдохнул, опуская лоб к его лбу. Нежность этого прикосновения была настолько противоречивой всему, что творилось вокруг, что Уилл на пару секунд перестал дышать. Как будто мир попытался стать нормальным, хотя бы на миг. Несмотря на горы трупов вокруг них. Он чувствовал себя таким… очищенным от всего. Лишь бы они остались рядом ещё на немного. — Ничего, — прошептал Майк. — Главное, что ты здесь. Со мной. Теперь я по праву могу назвать тебя своим чародеем.       И это было так по-майковски — простая фраза, сказанная с такой силой, будто он держал её годами, боялся выронить, боялся признаться, что она означала только лишь правду. Уилл почувствовал, как внутри сжимается то самое место, где когда-то жила боль, затем надежда, затем сила, что стала в одночасье принадлежать ему. Может быть, он и правда чародей? — Майк… — он едва успел сказать, прежде чем пальцы друга скользнули по его щеке, стирая чужую кровь, оставляя после себя только тепло.       Майк смотрел в него — и не отводил глаз. Наконец-то. Будто вокруг них ничего толком не существовало, даже взволнованной Джойс, которая удивительно тихо наблюдала со стороны. Всё рассыпалось, исчезало, пока не остались только они двое. В пепле, в крови, с лёгкими ранами от удара об землю. Двое. Потерянные среди дождя и хаоса, но всё равно принадлежавшие друг другу. — Я думал, что потеряю тебя на мгновение, — прошептал Майк, голос стал сухим, почти сорванным. Его пальцы касались щеки, не отстранялись, будто бы не имели права убраться восвояси, пока Уилл дрожал на холоде. — Я не могу… я не выдержал бы. Пожалуйста, не исчезай так больше. Даже не думай!.. Скажи, что Векна не заинтересован в тебе. Я не вынесу.       Ветер тронул его волосы. Пахло ноябрём. Уилл впервые за всё время почувствовал, что может вдохнуть глубже — и не задохнуться. — Я здесь, — он выдохнул. Или, может, ему просто показалось, что он выдохнул. — Пока ты держишь меня… я здесь.       И Майк взял его руку — не так, как берут друга, не так, как хватают в панике. Он взял её так, будто ему наконец-то позволили прикоснуться к истине. Глубокой, долгой, запретной истине.       Джойс всё также молчала, смотря в потерянные, но счастливые глаза сына. Глаза его больше небыли белыми, не были покрытыми коркой силы, словно у безумца, решившего уничтожить весь мир ради нескольких человек. Она не знала, как там Мюррей и Робин. Не знала, жив ли Лукас. Но в глазах её дорогого, такого хрупкого сейчас сына загорались и гасли целые вселенные, состоявшие целиком и полностью из звёзд. — Я всегда держу, Уилл, — сказал он, почти шёпотом. — Я никогда не отпускаю, хорошо? Если… если ты только позволишь.       И в этот момент Уилл понял, что тьма внутри него впервые за много лет… отступила. На один вдох. На одно касание. На одну секунду, в которой он смотрел на Майка — и видел, что тот смотрит на него так же.       Так же. Всегда. Наконец-то.       Может быть, ему стоило поблагодарить Робин за то, что посмела открыть ему глаза на всё это.       Он неловко переплёл свои пальцы с Майком и мягко выдохнул, освобождаясь от многолетнего груза, держащего его за горло. Да. Он точно поблагодарит эту девушку за всё. И за обретённые в страхе силы жить дальше.