Детские прихоти

Марьино всегда пахло старой пылью и розами. Но в тот вечер, когда Евгений Базаров впервые почувствовал его, воздух загудел по-другому. Это был тяжёлый, душный аромат жасмина и горячего мёда — запах Омеги в преддверии течки. И исходил он не от кого-нибудь, а от Николая Петровича Кирсанова. Евгений, Альфа с острым, как скальпель, нюхом, замер на пороге. Его внутренний зверь поднял голову, ошеломлённый. Этот мягкий, стареющий барин, отец его друга, пах как самая желанная, самая зрелая Омега. — Что с тобой, Базаров? — озабоченно спросил Аркадий, Бета, не чувствовавший ничего, кроме лёгкого беспокойства в воздухе. — Ничего. Духота. — отрезал Евгений, сжимая кулаки. С того вечера адвокатская практика Николая Петровича стала его проклятием. Он избегал общих обедов, ссылаясь на опыты, но не мог закрыться от запаха, который проникал сквозь стены, сводя с ума. Он, нигилист, презирающий все «естественные» инстинкты, был пойман в ловушку биологии. Однажды ночью он не выдержал. Запах стал невыносимым, сладким ядом, пожирающим разум. Базаров, как лунатик, спустился в кабинет. Дверь была приоткрыта. Николай Петрович сидел в кресле, его лицо было бледным и влажным от пота, пальцы судорожно впились в подлокотники. Он был в самой гуще волны. Их взгляды встретились. В глазах Кирсанова-старшего был не страх, а что-то древнее, молящее. — Уходите, — прошептал он, но его тело, его запах кричали об обратном. Базаров переступил порог. Дверь закрылась с тихим щелчком. — Вы… вы не должны… — начал Николай Петрович, но слова застряли в горле, когда Альфа приблизился, заполняя собой всё пространство. — Должен? — голос Базарова был низким, хриплым от желания. — Природа не признаёт долга. Только необходимость. Это был не акт любви. Это был шторм, землетрясение. Жестокое, безжалостное утверждение власти Альфы над поддавшейся Омегой. Евгений ненавидел каждую секунду, ненавидел слабость в теле под ним, ненавидел свой собственный животный торжествующий рык. А когда всё закончилось, и он увидел на лице Николая Петровича не отвращение, а стыдливую, почти благодарную истому, ненависть обратилась внутрь, став частью его самого. Утром Аркадий был неестественно бледен. Он отвел Базарова в сторону. — Женя, я должен тебе кое-что сказать. Это ужасно. Мой дядя, Павел Петрович… он влюблён в тебя. Базаров расхохотался, горько и цинично. — В меня? Альфу-нигилиста? Бред. — Это не шутки! — голос Аркадия дрогнул. — Он… он мой Альфа-отец скрывал это годами. После смерти княгини Р. его вторая природа подавилась. Он принимал подавители, чтобы никто не узнал, что он Омега. А теперь… теперь твой запах, твоя сила свели его с ума. Он признался отцу вчера вечером. Ревнует. К тебе. В голове у Базарова всё сложилось в чудовищную мозаику. Так вот почему Павел Петрович всегда смотрел на него с таким сложным, яростным интересом. Не политическая ненависть, а желание Омеги, запертой в клетку условностей. И Николай Петрович… он отдался ему не только из-за инстинкта. Он пытался защитить брата? Отвлечь Альфу на себя? Отношения с Николаем Петровичем стали их грязным секретом. Встречи кратки, яростны и полны молчаливой ненависти, граничащей с одержимостью. Базаров издевался над ним, называя «мой старый грешник», а Кирсанов-старший лишь краснел и принимал его поцелуи как наказание. Однажды, вернувшись после одной из таких «сессий», Базаров застал в своей комнате Павла Петровича. Аристократ был бледен, но держался с невозмутимым достоинством. В руках он сжимал носовой платок — тот самый, пропитанный запахом Николая и Евгения. — Я знаю всё, — тихо сказал Павел Петрович. Его запах подавителей был едким, искусственным, но под ним пробивалась горькая нота раненой Омеги. — Вы погубили моего брата. Вы… забрали то, что по праву должно было принадлежать мне. — Ваши права меня не интересуют, — огрызнулся Базаров, но чувствовал, как почва уходит из-под ног. — Ошибаетесь, — Павел Петрович сделал шаг вперёд. Его глаза горели. — Я предлагаю сделку. Вы отдалитесь от Николая. Навсегда. А я… я стану вашей Омегой. Добровольно. Без этой грязи, что между вами. Это было ошеломляюще. Базаров смотрел на этого гордого, изломанного человека, предлагающего себя в обмен на спасение брата. Ненависть и желание сплелись в тугой узел. — Вы меня презираете, — констатировал Евгений. — Более чем. Но мой инстинкт сильнее моего презрения. Как и ваш. Сделка была заключена. Павел Петрович оказался совершенно другим любовником. Холодным, язвительным, каждый прикосновение было битвой, каждый стон — поражением. Евгений ломал его гордыню, а тот, стиснув зубы, принимал это, находя в унижении странное, извращённое наслаждение. Николай Петрович, почувствовав охлаждение Базарова, впал в отчаяние. Его тихая, покорная Омега-натура не выдержала. Однажды ночью он пришёл к сыну. — Аркадий, — голос его дрожал, — я… я жду ребёнка. От Базарова. Мир в Марьино рухнул окончательно. Аркадий, сломленный этим признанием, сбежал в имение Одинцовой. Для него отец навсегда умер в ту ночь. Базаров, узнав о беременности, пришёл в ярость. Ребёнок? Плод его слабости, его падения? Он пришёл в комнату к Николаю Петровичу, где тот лежал, больной и разбитый. — Избавься от этого, — потребовал он. — Не могу. Не позволю, — впервые в жизни Николай Петрович показал сталь. Он посмотрел на стоящего в дверях Павла Петровича. — Мы уедем. Вместе. Я и мой ребёнок. И мой брат. Павел Петрович кивнул, его лицо было маской. Он добился своего. Он получил брата назад, ценой собственного унижения. И он навсегда разлучил Базарова с тем, кого тот, сам того не понимая, начал желать по-настоящему. В день их отъезда Базаров стоял у окна и смотрел, как коляска увозит обоих братьев. Он, великий отрицатель, был побеждён. Не идеями, не пулей на дуэли, а тёмной, извращённой игрой инстинктов и человеческих сердец. Он остался один в опустевшем доме, с отравленной душой и осознанием, что самые страшные тайны — не в пробирках, а в крови, что течёт по венам, связывая отцов и детей, братьев и любовников в один безысходный, порочный круг.