Треснувшая Скорлупа

      Последующие дни я погрузился в череду изнуряющих экспериментов. Мои два часа свободы я без остатка тратил на заброшенном пустыре, превратив его в полигон для исследования двух сил, что отныне владели моим существом — чакры и «Распада».       С каждым новым опытом различие между моим прошлым и настоящим становилось все более унизительным. Мой «Распад», некогда способный обращать в пыль целые здания, теперь был жалкой пародией на самого себя. Чтобы уничтожить сорванный с дерева лист, мне приходилось сжимать его в кулаке до хруста прожилок, вкладывая в это все силы концентрации. Скорость и площадь распада уменьшились на порядки — словно я променял исполинский молот на карманную булавку, способную лишь на царапины.       Я пытался подпитывать его привычным топливом — ненавистью. Вызывал в памяти образы Всемогущего, своего «наставника», всю ту прогнившую, лживую систему героев. Ярость кипела во мне знакомым адским пламенем, но на эффективности «Распада» это сказывалось едва заметно. Листок разрушался на секунду быстрее, камень крошился с чуть более громким хрустом. Катастрофически мало.       В поразительном контрасте с этим, чакра... Чакра подчинялась мне так, будто я родился с ней. Она была послушным продолжением моей воли, гибким и мощным потоком, что тек по жилам без малейшего сопротивления. Шисуи был прав — не нужно было заставлять, а следовало чувствовать. И я чувствовал. Эта энергия была куда более фундаментальной, чем любая Причуда. Если Причуды были надстройкой, уникальным искажением, то чакра была самой основой мироздания, тканью реальности.       Именно это осознание и натолкнуло меня на единственно логичную теорию. Что, если всё это время я пользовался Причудой неполно? Мы считали, что тело устает от использования способности — это была аксиома, как физическая усталость после бега. Но что, если дело не в мышцах? Что если наше тело в том мире было лишь проводником? Слабым, неэффективным преобразователем некой нейтральной, фоновой энергии, которую мы даже не ощущали? Мы черпали силу из эмоций, потому что именно эмоции — эта первобытная, дикая энергия души — были тем единственным ключом, что мог хоть как-то раскрутить этот невидимый генератор.       Но здесь, в этом мире, ключей было два. Эмоция... и чакра.       Мысль была настолько простой и очевидной, что я чуть не расхохотался. Всю свою прошлую жизнь я пытался разжечь костер, швыряя в него бензин, но при этом не давая ему кислорода. Я использовал эмоции — бензин, — но у меня не было воздуха. Теперь воздух был.       Я закрыл глаза, отбросив ярость. Очистил разум от ненависти к героям, от воспоминаний о Все За Одного. Внутри осталась лишь холодная, пустая тишина. И в этой тишине я нашел ее — чакру. Теплый, пульсирующий поток внизу живота, похожий на второе, более могущественное сердце.       Я не стал пытаться «толкнуть» его. Я просто... направил. Плавно, как гласили самые примитивные свитки, что я успел прочесть в библиотеке. Я представил, как энергия течет из очага по руке, к кончикам пальцев. Ощущение было странным и непривычным — не мгновенная, взрывная волна, рождавшаяся от жажды уничтожения, а плавное, осознанное течение.       И затем, уже чувствуя, как пальцы наполняются сконцентрированной силой, я добавил вторую составляющую. Я выпустил на волю ту самую, родную жажду уничтожения, но теперь она была переполнена холодным, безразличным намерением... желанием, чтобы объект передо мной перестал существовать.       Процесс был совершенно иным, больше похожим на тихое, беззвучное растворение. Я не чувствовал привычного сопротивления материала, его отчаянной борьбы за целостность. Возникло ощущение, будто я просто стираю ластиком нарисованную линию.       Я открыл глаза и разжал ладонь. На ней лежал небольшой камень, подобранный с земли. Он не крошился и не трескался. Он просто... распадался. Медленно, неумолимо, превращаясь в мелкую, однородную пыль, которую уносил ветер. Это было тихое, абсолютное отрицание существования. И в своем безмолвии оно было куда более пугающим, чем оглушительный грохот моего старого «Распада».       Уголки моих губ дрогнули, вытягиваясь в беззвучную, понимающую ухмылку. Так вот в чем дело. Мой «Распад» не ослабел. Его просто лишили дешевого, неэффективного топлива и показали ему настоящий источник питания. Он был диким зверем, которого всю жизнь кормили объедками, а теперь ему впервые дали свежее мясо.       Он был слаб, потому что голодал. И теперь, когда я наконец нашел способ его правильно напитать, он начинал пробуждаться. Конечно, существовал иной путь — тот, что избрал мой наставник, даровав мне сильнейшее тело, идеальный проводник, сводящий к нулю любые потери энергии и позволявший черпать ее из окружающего пространства силой одних лишь эмоций. Но сейчас у меня не было ни такого тела, ни такого наставника. Только я, моя воля и новый, дразнящий источник силы.

***

      Следующие несколько месяцев растянулись в изнурительную, монотонную гонку с самим собой. Я выжимал из своего скудного свободного времени каждую секунду, превращая заброшенный пустырь в адский тренировочный полигон.       Каждый день был битвой на истощение. Я доводил себя до предела, выкачивая чакру до той опасной черты, за которой тело начинало подавать тревожные сигналы — предательская дрожь в конечностях, муть в глазах, пляшущие тени на периферии зрения, слабая, но настойчивая тошнота, подкатывающая к горлу. Это напоминало попытку пробежать марафон с легкими, способными лишь на короткий спринт. Я уперся в физиологический потолок этого жалкого тела и понимал: пределы нельзя сломать одним рывком. Только методично, день за днем, подходить к этой стене, упираться в нее и по крупице, по микротрещине, откалывать кусочки, расширяя границы. Попытка проигнорировать предупреждения и выжать еще каплю энергии грозила серьезным, возможно, необратимым повреждением. Эта мысль вызывала во мне знакомое, ядовитое раздражение. Я, способный когда-то сравнивать с землей города, был вынужден считаться с хрупкостью детского организма.       И даже с осознанием новой природы моей силы, с этим симбиозом чакры и холодной воли к разрушению, я все еще оставался слабым. Слишком слабым. Листок, камушек — с ними не было проблем. Они исчезали в тихом, беззвучном распаде. Но все, что было больше или прочнее, оказывало отчаянное сопротивление.       Булыжник размером с мою голову я мог лишь покрыть паутиной мелких трещин, выложив на это практически весь свой запас чакры. Дерево поддавалось чуть легче, но вместо того. чтобы рассыпаться в пыль, оно лишь гнило и трухлявело в месте контакта, и то на несколько сантиметров вглубь. Земля под ногами и вовсе смеялась надо мной — максимум, чего я мог добиться, это оставить на ее поверхности небольшой, едва заметный шрам, словно от кислоты.       Мои запасы энергии, конечно, росли. Но темпы этого роста были удручающе медленными, черепашьими. Каждый день я прибавлял к своему «костру» лишь по одной щепке. А мне был нужен лесной пожар, способный поглотить все на своем пути. Я вновь, как и в первые дни после пробуждения, уперся в стену невежества. Книги в публичной библиотеке могли дать лишь общую теорию, сухие исторические сводки. Практических руководств, техник контроля и увеличения чакры, там не было. Они были под замком, за стенами Академии или в свитках кланов.       Обращаться к Шисуи за подобными мелочами мне не хотелось. Его доброта и открытость были... подозрительны. В них сквозила та самая слабость, то самое наивное желание «помочь», что в моем прошлом мире всегда оказывалось ширмой для собственных интересов или проявлением жалости. Я не нуждался ни в том, ни в другом. Мне была нужна сила, а не сочувствие.       Решение, как это часто бывает, пришло само, причем самым банальным образом. Однажды, направляясь на свой полигон короткими, уже выверенными тропками, я стал невольным свидетелем разговора четверых ниндзя. Судя по всему, это был наставник — джоунин в поношенном жилете и с нашивкой на рукаве — и трое его подопечных, генинов. Их позы, расслабленная, но уверенная манера держаться, привычная бдительность во взгляде — все говорило о том, что из Академии они выпустились не так давно, но уже успели вкусить настоящей работы D-ранга.       Я прижался к шершавому стволу дерева, сливаясь с тенью, и навострил уши, отфильтровывая их голоса из утреннего шума деревни.       – ...Сегодня отрабатываем базовые ниндзюцу, – говорил наставник, его голос был ровным, без эмоций. – Контроль чакры — основа всего. Без этого вы так и останетесь заурядными генинами, которых до пенсии будут гонять на задания по поиску кошек».       Один из генинов, парень с едва заметным шрамом на скуле, снисходительно усмехнулся:       – Да мы уже все это проходили, сенсей! Преобразование природы чакры — вот где настоящая сила.       – Все знаете? – холодно парировал наставник, и в его глазах мелькнула искорка сарказма. – Тогда продемонстрируете мне безупречное выполнение «Водяной пушки» и «Великого огненного шара». А пока — начинаем с азов. На тренировочный полигон номер три. Быстро».       Они двинулись прочь, и мое сердце — нет, не сердце, а нечто холодное и расчетливое в глубине моего сознания — учащенно забилось. Это был главный приз. Идеальная возможность получить именно тот пласт знаний, которого мне так отчаянно не хватало.       Мысль о том, чтобы подойти и попроситься поучаствовать, даже не возникла. Меня бы отослали прочь, а возможно, и начали задавать неудобные вопросы. Мой единственный шанс заключался в краже — краже знаний через наблюдение.       Не раздумывая, я ринулся вслед за ними, используя все свои пока еще скудные навыки скрытности. Я не был ниндзя, но я был охотником, а охота — это прежде всего терпение и умение оставаться невидимым.              Так началась моя новая, тайная тренировка. Я стал тенью, призраком на краю их полигона, впитывая каждую крупицу знания, каждое слово, каждый жест. Сегодняшний урок был посвящен тому, что наставник назвал «фундаментом контроля» — хождению по деревьям.       Я затаился в густых кустах на окраине поляны, наблюдая, как генины один за другим подбегали к вертикальным стволам, делали неуверенный шаг и с глухим, унизительным стуком падали на спину. Наставник стоял в стороне, скрестив руки на груди, с каменным лицом комментируя их провалы.       – Слишком много чакры в стопу! Ты не стену ломить собрался, а пройти по ней – его голос, резкий и точный, как удар хлыста, заставлял одного из генинов вздрагивать. – А ты, наоборот, слишком мало! Дерево не воздух, без сцепления упадешь! Чакра должна прилипать, как смола, а не взрываться, как порох! Чувствуй дерево, чувствуй свою энергию! Доверься ей!       Я понимающе кивал, мой разум быстро обрабатывал информацию. Это было до гениальности логично. Чтобы лучше контролировать разрушение, нужно было научиться виртуозно управлять самой энергией, дающей ему жизнь. Эта примитивная, на первый взгляд, техника была тем самым ключом, что мог отпереть дверь к настоящей силе. Недостаточно просто обладать мощью; нужно было уметь направлять ее с ювелирной точностью, капля за каплей, без единой потери.       Я окинул взглядом полигон. Генины, краснея от злости и унижения, продолжали свои неуклюжие попытки, их лица искажались гримасами концентрации и досады. У меня уже была добыча — ценнейший принцип, живое знание. Ждать больше не было смысла. Жажда немедленно применить украденное, проверить теорию на практике, горела во мне ярче любой примитивной осторожности. Решив, что увидел достаточно, я бесшумно, как змея, начал отползать назад, к выходу с полигона, к своему уединенному пустырю.              Я не успел отдалиться и на десяток метров, как чья-то железная, неумолимая рука вцепилась мне в куртку, резко дернула вверх и подняла за шкирку, словно я был никчемным котенком. Мои ноги беспомощно заболтались в воздухе, не находя опоры.       – А ну-ка, подожди, маленький шпиончик, — прозвучал над моим ухом спокойный, но не оставляющий пространства для возражений голос наставника. Он пах пылью, деревом и легкой озоновой свежестью чакры. – Подглядывать за тренировками других шиноби — дурной тон. Не только бестактно, но и опасно. И вообще, нехорошо.       Внутри меня все мгновенно закипело. Древний, отточенный в тысячах столкновений инстинкт рванул мою руку вверх, пальцы сами собой, с мертвой хваткой, потянулись к его обнаженному запястью, к этой наглой, живой плоти, посмевшей схватить меня. Один миг. Всего один миг — и его рука, его кости, его плоть превратятся в пыль, в ничто.       Но холодный рассудок, мой верный и безжалостный слуга, нанес ответный удар быстрее. Я успел ощутить, как ничтожен мой запас чакры после утренней тренировки, как слабы и неразвиты мышцы этого детского тела. Даже если я успею активировать «Распад», его нынешняя скорость — это не мгновенная, чистая смерть, а мучительная, медленная гангрена. Он крикнет, его ученики прибегут. И тогда... что тогда? Даже если я каким-то чудом уложу их всех, что дальше? Побег? В шесть лет? В деревне, кишащей ниндзя, с ее барьерами и АНБУ? Это был бы не побег, а самоубийство, причем самое глупое и бесславное. Непозволительно, оскорбительно глупо.       Я выдохнул, и волна ярости отступила, оставив после себя ледяную, кристально ясную пустоту. Моя рука безвольно опустилась. Я повис в его хватке, заставив все свое существо изображать испуганного, перепуганного до смерти ребенка.       – Простите! – пискнул я, намеренно сжимая голосовые связки, делая голос тонким, дрожащим и слезливым. – Я... я просто увидел ниндзя и пошел за ними! Мне стало интересно! Я тоже хочу стать ниндзя, как мой папа!       Я закатил глаза, заставив их наполниться наигранными, блестящими слезами, губы подрагивали. Мужчина повертел меня в воздухе, как трофей, его взгляд был тяжелым и пронзительным, словно буравящим меня насквозь. Он не купился. Я видел это по едва заметному, почти инстинктивному сужению его зрачков, по легкому напряжению в уголках рта. Он почувствовал что-то чужеродное. Может, эхо той воли к уничтожению, что мелькнула в моих глазах на мгновение, или просто неестественную, стальную напряженность моего тела, несовместимую с образом перепуганного ребенка.       Несколько секунд, показавшихся вечностью, он молча изучал меня. Время растянулось, стало вязким и тягучим. Я мысленно перебирал варианты, готовился к худшему — к допросу, к тому, что меня поведут к Акире, или, что гораздо страшнее, в штаб военной полиции.       Но затем, с негромким, усталым вздохом, его хватка ослабла. Он опустил меня на землю, и подошвы моих сандалий с облегчением уперлись в твердую почву.       – Слушай сюда, парень, – его голос смягчился, приобрел отцовские, наставительные нотки, но где-то в глубине все еще таилась закаленная сталь. — Желание стать сильным — это похвально. Но подкрадываться и шпионить — тупиковый путь. В твоем возрасте положено играть с друзьями, гонять мяч, а не прятаться в кустах, как диверсант. Иди домой. И чтобы я тебя больше здесь не видел. Если заметим еще раз — последствия будут куда серьезнее. Усвоил?       Я тут же, с почти механическим рвением, закивал, изображая глубочайшее и искреннее раскаяние.       – Да, сенсей! Простите еще раз! Больше не буду!       И, не дожидаясь, пока он передумает или задаст еще один каверзный вопрос, я развернулся и пустился бежать, не оглядываясь, но на спине я чувствовал его тяжелый, оценивающий, полный неразвеянных подозрений взгляд. Он прожигал меня насквозь.       Я добежал до своего дома, запрыгнул на знакомое, поскрипывающее крыльцо и, только оказавшись за запертой дверью, прислонился к ней спиной, переводя дух. Не от страха — от выброса адреналина и жгучего, унизительного стыда. Меня, Шигараки Томуру, наследника Все За Одного, Бича Героев, схватили за шкирку, как последнего воришку, и отчитали, как несмышленого шалуна. Моя рука снова, по старой, проклятой привычке, потянулась почесать шею, но я с силой, почти с болью, опустил ее, сжав в кулак.       Однако под густой, черной пеленой злости и унижения теплилась и другая, более важная мысль. Оно того стоило. Оно, черт побери, стоило того. У меня теперь был не просто абстрактный принцип. У меня был конкретный, осязаемый, украденный у самих ниндзя метод. Хождение по деревьям.       Как только учащенное сердцебиение успокоилось, по моему лицу, искаженному гримасой раздражения, поползла медленная, хищная, понимающая ухмылка. Что ж, сенсей. Выгнать-то вы меня выгнали. Но урок я все же усвоил. Только не тот, о котором вы так пеклись.       Я перевел взгляд с двери на глухую, беленую стену в своей комнате, словно видя сквозь нее далекий тренировочный полигон. Завтра. Завтра я начну учиться ходить. А затем... затем я научусь бежать. И однажды мне больше не придется прятаться.