Треснувшая Скорлупа

      Песок под ногами был прохладным. Я сидел на перилах старого деревянного моста через один из меньших каналов Конохи, болтая ногами над темной водой. Сумерки окрашивали небо в оттенки сизой стали и угасающего персика. В руке я держал палочку с тремя шариками данго — сладкими, липкими, неестественно розовыми. Я съел один, и сахарная горечь заполнила рот.       Рядом сидела Изуми. Она получила свою палочку десять минут назад и методично, с каким-то почти церемониальным вниманием, откусывала по маленькому кусочку. Тишина между нами была тягучей, плотной, как смола. Мы ждали Итачи.       Отсюда, с моста, был виден квартал Учиха. Не сами здания, конечно — их скрывала стена и густая листва, — но верхушки самых высоких деревьев в их садах. И доносившийся оттуда звук. Это был приглушённый, давящий плач, который вползал в уши тонкой, холодной струйкой. Плакала женщина. Учиха Микото, жена главы клана. Она прощалась со старшим сыном, который добровольно уходил в самое пекло системы, откуда многие не возвращались.       Я откусил второй шарик данго. Слишком сладко для меня. Но жевать было проще, чем думать о своём.       Несколько часов назад я стоял на пороге нашего маленького дома. Акира смотрела на меня, и в её глазах не было слёз. В них была только тихая, всепроникающая тревога, похожая на ту, что возникает у человека, видящего, как его единственная лодка уплывает в шторм.       – Ты вернёшься? – спросила она, и её голос дрогнул всего один раз.       – Обязательно вернусь, – солгал я. Потому что обещание вернуться — это всегда ложь в мире шиноби. Это не гарантия, это просьба о надежде. Я обнял её — неловко, скованно, но обнял. Её пальцы впились в ткань моего нового, ещё пахнущего зеленого жилета чуунина. Пахло ей — мылом, травами и страхом.       – Будь осторожен, Тенку.       – Я всегда осторожен.       И я ушёл, стараясь не оглядываться, потому что оглядываться в такие моменты — роскошь для тех, кто позволяет себе слабость. А я выбирал путь, где слабость равна смерти.       Теперь я сидел на мосту, слушал чужое горе и чувствовал странную, металлическую пустоту там, где, возможно, должно было быть что-то ещё. Сожаление? Нет. Печаль? Её отголоски. Больше похоже на усталое признание законов физики: чтобы получить силу, нужно приложить усилие. Чтобы изменить правила игры, нужно сначала в неё войти. АНБУ был самым прямым путём.       – Он долго, – сказала Изуми, доев последний шарик. Её голос вернул меня из размышлений.       – Прощание — это не быстрый процесс, – ответил я, глядя на воду. – Особенно когда знаешь, куда уходит человек.       Она молча кивнула, скручивая в пальцах пустую бамбуковую палочку.       – Тенку-кун, – начала она снова, и в её тоне появилась нехарактерная твёрдость. Она повернулась ко мне, и её тёмные глаза, обычно такие мягкие, стали серьёзными. – Итачи-кун… он… когда дело доходит до защиты, он перестаёт думать. Он бросается вперёд, как будто его собственная жизнь не имеет значения. Пожалуйста… пригляди за ним там. Где бы вы ни были.       Я медленно повернул голову, изучая её лицо. На щеках играл лёгкий румянец, не от смущения, а от напряжения. Её брови были чуть сведены, губы плотно сжаты. Всё её существо было сосредоточено на этой просьбе.       – Ты просишь меня, специалиста по разрушению и выживанию, присматривать за самым гениальным тактиком нашего поколения? – спросил я, и в голосе прозвучала сухая, беззлобная ирония.       – Да, – ответила она просто, без улыбки. – Потому что ты видишь вещи иначе. Ты… расчётлив. Итачи-кун расчётлив, когда речь идёт о технике, о бое. Но когда на кону люди… он просто хочет, чтобы они не пострадали, а цена для него уходит на побочный план.       Она была права. Итачи в Лесу Смерти первым бросился на мутантов, прикрывая меня. Его Драконье Пламя было не просто атакой — это был контролируемый, но отчаянный акт устранения угрозы. Он рисковал истощением, чтобы закончить бой быстро.       – Обещаю, – сказал я, и слово вышло тише, чем я планировал. Пафосные клятвы были не в моей стиле. Я же не какой-то герой, призванный всех спасть? Итачи был моим напарником, моей тактической единицей. Моей… возможно, единственной точкой понимания в этом мире без причуд, так что его потеря была бы стратегической катастрофой и… чем-то ещё, чего я не хотел обдумывать. – Я постараюсь не дать ему совершать героический самоубийственный бросок без крайней необходимости.       Изуми выдохнула, и её плечи опустились. Напряжение спало. – Спасибо.       Мы снова замолчали. Плач из квартала Учиха стих, сменившись гнетущей тишиной. Я закончил своё данго и бросил палочку в маленькую корзинку для мусора у начала моста.       – Он никогда не узнает, если ты ему не скажешь, – произнёс я, глядя в воду.       Изуми вздрогнула. – О чём?       – О твоих чувствах.       Она замерла. Я видел её отражение в воде — широко раскрытые глаза, приоткрытый рот. Затем она резко повернулась ко мне, и её лицо вспыхнуло ярким, алым румянцем от самых мочек ушей до линии воротника.       – Я… я не… Как ты…? – она запнулась, слова спотыкались друг о друга.       – По твоему взгляду, – ответил я, всё так же спокойно. – Когда ты смотришь на него, твой взгляд меняется. Он не такой, как у других.       – И… и какой же он? – прошептала она, и в её голосе была паника, стыд и толика наивного любопытства.       Я закрыл глаза, позволив памяти выдать образ, но вспоминал я совсем другую девушку. Бледную, с жёлтыми глазами и острыми клыками. Тога Химико. Её взгляд, когда она смотрела на Мидорию или Урараку, был похож на религиозный экстаз, на голод, на безумие. Полная одержимость, стирающая границы между любовью и желанием уничтожить, чтобы присвоить.       А потом другой образ. Ту же Тогу, в последние моменты. Её попытку… помочь. Она сделала это по-своему. Искривлённо, ужасно, но с какой-то искренностью, которая делала её чудовище ещё более трагичным.       Откуда я знал о её смерти? Ох, мое восприятие, когда я обрел мощь своего наставника, выходила за рамки обыденности. Я вовсе не просто так позволил Мидории сдерживать себя – я наблюдал за тем, как мои товарищи сражаются и умирают, как бы печально это не звучало.       Я открыл глаза. – Твой взгляд… он тёплый, искренний и в нём есть желание помочь, быть рядом, а не обладать. В нём нет… всепоглощающего огня одержимости. Есть тихий свет. – Я сделал паузу, подбирая слова, которые были скорее анализом, чем утешением. – Это сильнее, чем ты думаешь, и весьма выделяется на фоне остальных для внимательных.       Изуми смотрела на меня, и её смущение постепенно сменилось изумлением. – Ты… ты так странно говоришь об этом. Как будто изучаешь редкое явление.       – Так оно и есть, – пожал я плечами. – Чувства — самый неэффективный и при этом самый мощный мотиватор в природе. Их стоит изучать. Понимать их механику — значит понимать слабые и сильные точки противника… и союзника.       Она покачала головой, но на губах дрогнула слабая, почти невидимая улыбка. – Ты и правда странный, Тенку-кун. Но… спасибо за то, что не стал смеяться.       – Смех — пустая трата энергии, – констатировал я. – И ещё. Он может не понять, даже если ты скажешь. Его ум работает… иными категориями. Но это не значит, что говорить не стоит. Если это для тебя важно, ты обязательно должна сказать и показать.       Я говорил это, думая не об Итачи, а о себе. О том, как Акира снова и снова доносила до меня свою заботу, несмотря на каменную стену, которой я был, и как эта стена в конце концов дала трещину.       С дальнего конца моста донеслись твердые, размеренные, бесшумные, но узнаваемые шаги. Это был Итачи.       Изуми быстро вытерла ладонью щёки, смахнув несуществующие следы слёз, и выпрямилась. Её лицо снова стало спокойным, только лёгкий румянец выдавал недавнее волнение.       Итачи вышел из сгущающихся сумерек. Он был в своей обычной форме, но на плечи уже был накинут зелёный жилет чуунина. На его лице не было и тени пережитого прощания — только привычная, ледяная собранность. Его взгляд скользнул по Изуми, задержался на мгновение, затем перешёл на меня.       – Я готов, – выразил он свое состояние парой слов.       Я спрыгнул с перил. – Пойдём.       Изуми встала. – Удачи вам.       Итачи кивнул ей — коротко, почти формально. – Спасибо за то, что ждала, Изуми.       Она улыбнулась, и в этой улыбке была вся та теплота, о которой я говорил. – Возвращайтесь.       Мы развернулись и пошли. Я не оглядывался, но чувствовал её взгляд на спине, пока мы не скрылись за поворотом улицы, ведущей к укреплённому, ничем не примечательному зданию на окраине административного квартала.       Мы шли молча. Тишина между нами была другой — не тягучей, как с Изуми, а острой, заряженной. Тишиной двух хищников, идущих на первую совместную охоту.       – Она что-то сказала? – спросил наконец Итачи, не глядя на меня.       – Попросила присмотреть за тобой, чтобы ты не совершал героических самоубийств, – ответил я прямо.       Он на секунду замедлил шаг. – И что ты ответил?       – Пообещал постараться.       Итачи издал короткий, почти неслышный звук, который можно было принять за сдавленный выдох или очень сухую усмешку. – Рационально. Её беспокойство иррационально, но основано на верном наблюдении. В условиях АНБУ подобные импульсы будут статистически чаще приводить к провалу миссии.       – Значит, будем их минимизировать, – заключил я.       – Согласен.       Мы подошли к неприметной двери, на которой не было ни вывески, ни опознавательных знаков. Только матовая табличка с номером, который ничего не значил для непосвящённых. Я положил руку на холодный металл ручки.       – Последний шанс передумать, – сказал я, глядя на отражение уличного фонаря в тёмном стекле.       – Нет необходимости, – ответил Итачи. Его голос был абсолютно ровным. – Это наиболее эффективный путь для обоих нас.       Я толкнул дверь. Она открылась беззвучно, впуская нас в длинный, слабо освещённый коридор, пахнущий каменной пылью, металлом и озоном от подавляющих печатей.       Дверь закрылась за нами с тихим, но окончательным щелчком. Звук уличной жизни Конохи — смех, разговоры, далёкая музыка — отсекся мгновенно, как будто его никогда и не было.       Мы сделали шаг вперёд, в тень, навстречу тому, что мы сами выбрали.       И пока мы шли по безликому коридору навстречу новому инструктору, чей силуэт уже вырисовывался в дальнем конце, мои мысли вернулись к образу Изуми на мосту. К её тёплому, искреннему взгляду. К взгляду Тоги — искажённому, но в своей основе тоже проистекавшему из какого-то уродливого, исковерканного чувства.       – “Любовь, преданность, одержимость… Все это формы привязанности”, – думал я, шагая вглубь комплекса. – “Слабые места и уязвимости, которыми могут воспользоваться. Но также… они являются источники силы. Странный парадококс… Акира, Изуми, даже Шисуи — они держатся за свои привязанности. Я же выбрал путь без них. Вернее, путь, где моей единственной привязанностью станет цель – получение силы для изменения правил.” – я прикрыл глаза, понимая, что в моих рассуждениях есть несостыковка. – “Но если это так, то почему я обещал Изуми присмотреть за Итачи? Почему образ Акиры на пороге до сих пор жжёт где-то внутри?”       Вопросы висели в воздухе, не требуя немедленного ответа. Приёмная была маленькой, почти клозетного размера. Стены из грубого камня, никаких украшений. Единственным источником света была тусклая светящаяся печать на потолке, отбрасывавшая мёртвенный, зеленоватый отсвет. За простым металлическим столом сидел ниндзя в маске барсука — одном из стандартных, безликих дизайнов АНБУ. Он вальяжно развалился в кресле, вращая в пальцах карандаш.       – О, новички! А мы вас заждались. Доставайте документы, – прозвучал из-под маски приподнятый, почти игривый голос. В нём была неестественная, натянутая бодрость, как у старого актёра, заученно играющего добродушие.       Мы молча протянули конверты с восковыми печатями. Барсук взял их не глядя, длинными, цепкими пальцами сорвал печати и пробежался глазами по содержимому. Его поза изменилась — стала чуть более собранной, профессиональной.       – Учиха Итачи... Тенку... Рекомендация капитана Учиха Шисуи. Да, всё в порядке. – Он отложил бумаги и почесал подбородком, скрытым маской. – Встал вопрос распределения... Куда бы вас, орлят, пристроить... Маловато опыта, но рекомендация серьёзная...       Он размышлял вслух, словно мы были неодушевлёнными предметами, которые нужно грамотно расставить по полкам. Я стоял, глядя в пустоту над его головой, отслеживая периферией каждый звук в коридоре. Воздух висел тяжёлым, неподвижным одеялом, пронизанным слабым гулом скрытых механизмов и вентиляции.       Дверь в приёмную открылась бесшумно.       Вошла ещё одна маска. Это была сова. Высокая, стройная фигура в стандартном облегающем бронекостюме АНБУ. Маска с большими, пустыми глазницами и коротким клювом скрывала лицо, но не могла скрыть походки. Это была особая, лёгкая поступь, балансирующая на грани бесшумности и естественности, которую я видел сотни раз во время тренировок. И когда она заговорила, голос был намеренно приглушён, искажён техникой или чем-то еще, но в его модуляциях, в лёгком, едва уловимом рисунке интонаций... это точно был Шисуи.       – Барсук, – произнесла Сова, сохраняя нейтральный, без пола и возраста голос, в котором чувствовалась знакомая, твердая основа. – Поступило распоряжение. Эти двое новичков закреплены за мной для вводного цикла.       Барсук замер, карандаш перестал вращаться. –  За тобой? У тебя же нет наставнического стажа в структуре. И, если мне не изменяет память, ты сейчас в составе...       – В составе команды «Собаки». Все правильно, – кивнула Сова. –Капитан одобрил временное включение новобранцев в состав для оценки на практике. Пока что, в рамках адаптационного периода.       Я видел, как Итачи, стоящий рядом, тоже замер. Его дыхание не изменилось, но я почувствовал, как напряглись мышцы его спины. Он тоже узнал. Узнал, несмотря на маскировку, потому что он знал Шисуи куда дольше и лучше меня.       Барсук шумно и демонстративно вздохнул. – Ладно, ладно. Раз глава одобрил... Бумаги тут оформлю. Но отчёт о первичной адаптации — через неделю. И если «Собака» взвоет, что они ему мешают, сразу ко мне на перераспределение. Понятно?       – Понятно, – ответила Сова, и в её тоне появилась лёгкая, знакомая усмешка. Она повернулась к нам. – Новички, за мной.       Мы вышли из приёмной и двинулись за ней по лабиринту коридоров. Шисуи-Сова шёл быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь. Мы с Итачи шли следом, наш шаг автоматически подстраивался под его ритм. Ни слова не было сказано. В этом не было необходимости. Присутствие Шисуи здесь, в самой пасти системы, под маской, было одновременно и облегчением, и тревожным знаком. Он не просто рекомендовал нас — он лично взял под опеку. Это значило, что ситуация была серьёзнее, чем я предполагал. Нас целенаправленно помещали под крыло одного из самых способных, и, очевидно, посвящённого в курс дела, агента.       Мы спустились на два уровня ниже. Воздух стал ещё холоднее, пахнущим озоном и сырым камнем. Сова остановилась перед массивной металлической дверью без ручки. Она приложила ладонь к почти невидимой панели, та вспыхнула синим, и дверь отъехала в сторону с тихим шипением.       Оттуда пахнуло пылью, нагретым металлом и... статическим электричеством чакры. Мы вошли на огромный подземный полигон. Это было пространство размером с небольшое футбольное поле, с высоким, теряющимся в темноте потолком. Стены были покрыты матами из поглощающего удары материала, испещрёнными следами от взрывов, порезов и опалинами. В центре, под лучом единственного софита, сидел в позе лотоса ещё один ниндзя АНБУ.       У него была белая маска с чёрными отметинами вокруг глазниц и стилизованными ушами. Он сидел абсолютно неподвижно, но пространство вокруг него слегка дрожало, искажалось — признак мощной, сконцентрированной чакры. Когда мы вошли, он не пошевелился. Но я почувствовал, как его внимание — острое, тяжёлое, как лезвие скальпеля, — скользнуло по нам.       Сова подошла к нему и остановилась в паре метров. Мы остались у входа.       – Собака, – произнесла Сова.       Маска медленно поднялась. Из-под неё выглянул один глаз — узкий, серый, лишённый какого-либо выражения. Второй глаз был скрыт в темноте. Взгляд скользнул по Сове, затем перешёл на нас, задержался на секунду и вернулся к собеседнику.       – Сова, ты опоздала на четыре минуты. – Голос был низким, хрипловатым, полным скуки и лени. Но за этой ленью чувствовалась стальная пружина.       – Я был на распределении и привел пополнение, – ответила Сова, жестом указав на нас. – По указанию сверху в твою команду будут добавлены эти двое на адаптационный период.       Единственный видимый глаз Собаки сузился. Он медленно, с едва слышным скрипом суставов, поднялся. Он был высоким, сухощавым, но в его позе читалась сгорбленная, кошачья грация хищника, который может распрямиться и ударить в долю секунды. Он окинул нас взглядом с головы до ног, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни злобы. Было лишь холодное, профессиональное раздражение, как у мастера, которому подсунули неотточенный инструмент.       – Дети, – констатировал он, и в его голосе прозвучало отвращение. – Им здесь не место. У меня нет времени и желания нянчиться.       – У начальства другое мнение, –парировала Сова. Её голос оставался ровным, но в нём появился лёгкий, подначивающий оттенок. –Говорят, у них есть потенциал. Думаю, ты будешь удивлён.       Собака издал короткий, похожий на лай, звук, который мог сойти за усмешку. – Потенциал? У каждого генина, которого принесли в жертву на границе или сгноили в архивах, тоже когда-то был «потенциал». У меня миссии, а не детский сад.       – Проверь их сам, – настаивала Сова. Она скрестила руки на груди. – Спарринг позволит оценить их способности. Если после этого скажешь «нет» — я лично отнесу их обратно Барсуку и закрою вопрос.       Собака замер, изучая её. Его единственный глаз перешёл с неё на нас, потом снова на неё. Он вздохнул — долгим, усталым выдохом, полным обречённости человека, который слишком часто сталкивается с бюрократическим идиотизмом.              – Ладно, – буркнул он, наконец. Он повернулся к нам, и его сгорбленная поза вдруг стала прямой, словно его вытянули за невидимую нить. Чакра вокруг него сгустилась, стала осязаемой. – Вы слышали. Выходите на площадку и покажите мне этот «потенциал». У вас есть одна минута, чтобы убедить меня не вышвырнуть вас обратно в обычные патрули.       Он не принял боевую стойку. Он просто стоял, опустив руки вдоль тела. Но в этой расслабленности была смертельная опасность. Это был тест и цена провала — это отчисление.