Треснувшая Скорлупа

      Прошли месяцы. Время в АНБУ приобрело свойства тягучей, холодной смолы. Оно просачивалось сквозь пальцы, оставляя на коже липкий налёт усталости, бдительности и неопределённости.       Миссии были разными. Конвоирование, диверсии, зачистки, добыча информации — стандартный набор услуг теневой армии деревни. Я выполнял их с той же бездушной эффективностью, что и все остальные. Моя маска — теперь уже настоящая, физическая, с нейтральным выражением, — стала второй кожей. Под ней было удобно. Она скрывала не только лицо, но и отсутствие нужных эмоций.       Я несколько раз снова получал задание по наблюдению за Наруто Узумаки. Эти вылазки на поверхность, в мир солнечного света и наивных страданий, стали своеобразными психологическими каникулами. После грязи настоящих операций, после необходимости принимать решения, от которых зависели чужие жизни и смерть, слежка за одиноким мальчишкой казалась медитацией.       Я наблюдал за ним с крыш, из теней аллей. Он всё так же носился по деревне, кричал о своём будущем звании Хокаге, получал пинки и насмешки, поднимался и бежал дальше. Его жизненная сила, его упрямый, идиотский оптимизм, были феноменом, достойным изучения. Как система, находящаяся под постоянным негативным давлением, не только не ломается, но и генерирует из этого давления какую-то свою, искривлённую энергию? Это было и отталкивающе, и… завораживающе.       И каждый раз, глядя на него, я возвращался мыслями к тому дню в его подсознании. К багровым глазам за Вратами. К своему отражению в чёрной воде.       Я проводил мысленные эксперименты. В безопасные моменты, на уединённых тренировках, я пытался воспроизвести тот всплеск. Я концентрировался на воспоминании о той ненависти, о том леденящем восторге. Я вызывал в себе образ Шигараки, его оскал, его желание всё стереть. Я злился на этот мир, на его фальшь, на свою слабость, на необходимость носить маску.       Ничего.       «Распад» отзывался. Он работал. Но это был тот же самый, контролируемый, затратный инструмент. Не та всесокрушающая волна, что обратила полигон в лунный пейзаж. Для этой силы нужно было иное топливо, и у меня его не было.       Передо мной, как на ладони, лежали две гипотезы, и обе были неприятны.       Первый вариант: для сверхмощного выброса требовался экстремальный, запредельный эмоциональный всплеск. Не скучная злость или расчётливая ярость, а настоящий психологический разлом, потеря контроля, погружение в самую суть моей разрушительной природы. Такой, как случился при встрече с Кьюби, когда моё истинное «я» посмотрело на меня из воды и усмехнулось. Чтобы повторить это, нужно было либо снова нырнуть в ту бездну (что было чудовищно рискованно), либо пережить нечто сопоставимое по силе. И то, и другое делало меня бомбой с непредсказуемым детонатором. Сила, доступная только в состоянии потери себя, — это проклятие.       Второй вариант был ещё более тревожным. Возможно, в тот момент Кьюби, пытаясь задавить мой дух, нечаянно вбросил в меня крупицу своей чакры. Не просто энергию, а энергию, пропитанную его сущностью — древней, чистой жаждой уничтожения, и мой «Распад», голодный до нужного «топлива», с жадностью впитал её и использовал. Если это так, то моя сила была не полностью моей. Она была гибридной, и для её полноценной активации мне требовался внешний катализатор — чакра иного разрушительного существа. Это делало меня зависимым, и снова — непредсказуемым.       Оба вывода упирались в необходимость новых контактов с Наруто и тем, что внутри него. И оба были чреваты катастрофой. Одна ошибка, один неверный шаг в том ментальном пространстве, и я мог либо навсегда остаться там, слившись со своим отражением, либо спровоцировать Кьюби на прорыв, что обернулось бы гибелью для всего, включая те немногие «активы», которые я теперь, по глупости, начал учитывать в своих расчётах.       Поэтому я откладывал проверку. Я приучил себя к мысли, что мой «Распад» в его текущем виде — это потолок. Своего рода, острые когти, а не лавина. И нужно строить тактику, исходя из этого.       Очередная тренировка на подземном полигоне. «Собака» отсутствовал — на совещании. Нас курировала «Сова» — Шисуи.       Он наблюдал, как мы отрабатываем связки против группы манекенов, имитирующих вражеских ниндзя. За месяцы совместной работы в АНБУ наша с Итачи синхронизация вышла на новый уровень. Мы почти не использовали громоподобных техник. Всё было точечно, быстро, смертельно.       Итачи, используя Шаринган, предсказывал «действия» манекенов, управляемых чакрой Шисуи. Он не просто видел их движение — он видел намерение, заложенную программу. Его сюрикены летели точку, где цель окажется через долю секунды, заставляя её «спотыкаться» о собственные действия. Его гендзюцу, которое он теперь применял с пугающей скоростью, заставляло манекены атаковать друг друга.       Моя роль была иной. Я был корректором реальности. Когда группа манекенов, игнорируя иллюзии, пыталась зажать Итачи в клещи массовой атакой, я шёл по касательной, выхватывая из сумки специально подготовленные металлические пластинки с нанесёнными на них базовыми взрывными печатями — плод моих ночных изучений фуиндзюцу. Я швырял их под ноги «противникам». Печати активировались с лёгкой задержкой, создавая серию ослепляющих вспышек и оглушительных хлопков, нарушающих сенсорное восприятие. В этот момент Итачи исчезал из центра хаоса, появляясь с фланга, и его клинки находили «уязвимые точки» — управляющие печати на манекенах.       Мы работали как система «дезориентация — уничтожение» без лишних слов, почти без зрительного контакта.       Когда последний манекен замер с отсечённой «головой», в подземелье воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим ровным дыханием.       И тогда случилось нечто, чего в АНБУ не должно было происходить.       «Сова» — Шисуи — не сказал «удовлетворительно» или «разбор в десять часов». Он снял маску.       Его настоящее лицо, обычно скрытое за улыбкой или маской агента, сейчас было серьёзным, но в глазах горел тёплый, неподдельный огонь — тот самый, что когда-то спас меня от самого себя после похорон.       – Вы оба, – его голос звучал без электронных искажений, громко и ясно в каменном зале, – за эти месяцы выросли так, как иные не вырастают за годы. Вы научились мыслить, как одно целое. Вы перестали быть инструментами в руках капитана. Вы стали… оружием с собственной волей. И я, — он сделал паузу, глядя то на Итачи, то на меня, — горжусь вами, как ваш бывший сенсей, и как… товарищ.       Слова повисли в воздухе. Итачи стоял неподвижно, но я видел, как его плечи чуть расправились, а взгляд, обычно ледяной, смягчился на долю секунды. Для него, Учихи, для которого одобрение старшего, тем более Шисуи, значило очень много, это была высокая награда.       Для меня же эти слова вызвали странный внутренний диссонанс. Гордость? Товарищ? Это были понятия из другого лексикона, не из лексикона АНБУ и уж тем более не из лексикона Томуры Шигараки. Моя аналитическая часть тут же выдала отчёт: “Эмоциональная манипуляция с целью укрепления лояльности и повышения эффективности”. Но что-то щёлкнуло глубже. Это был не расчёт «Собаки». Действия Шисуи были искренними. А искренние жесты в этом мире теней были редкостью и… уязвимостью.       Шисуи улыбнулся, и в его улыбке была та самая, знакомая смесь усталости и силы.       – И поскольку я вам доверяю, – продолжал он, – я хочу доверить вам частичку своей силы, как Учиха Шисуи.       Он сделал знак рукой. Из тени у стены, бесшумно, слетелись два больших ворона. Они были крупнее обычных, их глаза блестели почти интеллектуальным светом. Один сел ему на плечо, другой — на предплечье.       – Я выращиваю и тренирую их с детства, – пояснил Шисуи. – Они умны, преданны и обладают уникальными способностями. — Он посмотрел на меня. — Тенку. Твоя роль — тактический контроль и поддержка. Ты часто действуешь обособленно, и надёжная связь критически важна.       Ворон с его плеча взлетел и, сделав круг, опустился на моё плечо. Его когти мягко впились в ткань куртки АНБУ. Он повернул голову, и его чёрный, блестящий глаз уставился на меня. В нём не было животной тупости. Это был спокойный, оценивающий взгляд.       – Это Хаге. Он не умеет сражаться, – сказал Шисуи. – Его сила — в абсолютной ориентации, памяти на местность и… в связи. Он носит в себе частицу моей чакры, и я ношу в себе частицу его. Через него, с помощью специальной печати, ты всегда сможешь передать мне короткое сообщение, где бы я ни был, сквозь любые барьеры, кроме самых мощных, и я смогу найти тебя, если это будет нужно. Это твоя страховка. Твой контракт — только с ним. Он будет твоим глазами в небе и твоей нитью, ведущей домой.       Я медленно поднял руку. Хаге наклонил голову, позволив мне коснуться перьев на его шее. Контакт… у него такая чужая, но удивительно чёткая и спокойная чакра. Это был инструмент связи, воплощение обещания: “ты не один”.       Затем Шисуи повернулся к Итачи.       – Итачи. Твоя сила — в иллюзиях, в контроле над восприятием. И нет лучшего союзника для мастера иллюзий, чем те, кто может быть его глазами, его голосом, его тысячью отражений.       Второй ворон с предплечья Шисуи взлетел и, кружа над Итачи, начал… множиться. Один, два, четыре, восемь… В считанные секунды над его головой закружилась стая из нескольких десятков воронов, абсолютно идентичных, черным облаком отражавших тусклый свет полигона. Затем они, словно по команде, синхронно уселись на пол, на манекены, на перила, замерши в идеальной тишине.       – Они являются полноценным контрактом призыва, – сказал Шисуи. – Они могут ослеплять, отвлекать, нести в клювах взрывные печати или прокламации, создавать шум, служить проводниками для твоего гендзюцу. Они — твоё продолжение.       Итачи смотрел на стаю, и в его алом Шарингане отражались десятки чёрных силуэтов. Это был идеальный, бесшумный инструмент, идеально ложащийся на его стиль. Дар Шисуи мог увеличить его силу в разы.       Мы стояли в тишине, нарушаемой лишь тихим шелестом крыльев и дыханием. Шисуи, нарушив все неписаные правила АНБУ о безличности и отказе от привязанностей, только что подарил нам часть себя: своё доверие, свою заботу, завёрнутую в практичную упаковку.       Итачи склонил голову в глубоком, почтительном поклоне.       – Благодарю тебя, Шисуи-сан. Я использую этот дар, чтобы защищать деревню и тех, кто мне дорог.       Все взгляды обратились ко мне. От меня ждали ответа. Правильного ответа в виде благодарности.       Я смотрел на ворона на своём плече. Хаге смотрел назад. В его чёрном глазу я видел отражение своей маски. Контракт на одного только для связи. Никакой боевой силы. Просто… ниточка, являющаяся страховкой.       – “Стратегическая ценность: высокая, – пронеслось у меня в голове. — Позволяет вызвать подкрепление в безвыходной ситуации, передать критическую информацию. Тактическая ценность: низкая. Не влияет на непосредственную боевую эффективность. Эмоциональный компонент:…”       И здесь анализ дал сбой.       Это был жест, который не укладывался ни в философию «Собаки», ни в мою собственную, циничную логику. Шисуи, зная мою природу, мою отстранённость, и поэтому он дал мне не оружие, а связь – то, что я сам для себя считал слабостью и уязвимостью.       И что-то внутри, глубоко, под всеми слоями расчёта, льда и скрытого безумия, дрогнуло. Это был не всплеск эмоций, а, скорее, тихое, усталое признание.       Я поднял голову и встретился взглядом с Шисуи.       – Спасибо, – сказал я, и мой голос, сквозь сухость, приобрёл оттенок той же, неуместной здесь искренности. – Это… более ценно, чем любое оружие.       Хаге на моём плече тихо каркнул, как будто подтверждая слова. Его клюв аккуратно ткнул меня в щёку, скрытую маской. Наверное, это дружеский жест…       Шисуи снова надел маску Совы, и его голос снова приобрёл лёгкое электронное искажение, но мы все уже знали, что скрывается под ней.       – Хорошо. Давайте теперь заключим контракты призыва, чтобы они стали частью вашего арсенала. – проговорил Шисуи, доставая из-за спина два небольших свитка. Один он отдал мне, а другой получил Итачи.       Я уже знал о Технике Призыва – это была одна из пространственных техник, доступных практически каждому ниндзя. Тут был лишь вопрос в том, сможет ли ниндзя найти призыв, который захочет подписать контракт, ведь сама техника тратила чакры не так много – тут все зависело от объемов чакры призываемого существа, а так, как большинство призывов были слабыми, то и чакры на их призыв тратилось немного.       Раскрыв свиток, я написал свое имя в нем с помощью крови и оставил кровавый отпечаток ладони. Итачи повторил тоже самое действие с машинной точностью.       – Вот и все. Используйте их с умом. И помните, – его голос стал строже, – даже с ними, вы в АНБУ. Доверяйте, но будьте начеку. В том числе и друг к другу, а я увольняюсь.       Он развернулся и исчез в темноте коридора, оставив нас со своими новыми дарами.       Итачи сделал лёгкий знак рукой, и стая воронов бесшумно растворилась в клубах чёрного дыма, оставив лишь одного, который уселся ему на плечо. Он погладил его перья, затем посмотрел на меня и моего Хаге.       – Страховка, – тихо произнёс он, повторяя мою мысль. – Иногда это важнее меча.       Я кивнул, глядя, как Хаге чистит клювом свои когти. Простая, живая, чуждая, но теперь связанная со мной жизнь на плече. Нить, протянутая сквозь мрак.       Возможно, Шисуи был не так уж неправ. В мире, где моей единственной истинной силой была сила уничтожения, иметь что-то, что напоминает о связи, о возможности не потеряться в этом мраке, было… стратегически важно.       Даже если эта связь была всего лишь с одной чёрной птицей, чей главный талант — находить дорогу домой.       Мы стояли еще некоторое время в тишине полигона, слушая, как вдали стихают шаги Шисуи. Хаге на моем плече переминался с лапы на лапу, его легкий вес и живое тепло странно успокаивали.       – Он уходит из АНБУ, – тихо сказал Итачи, не глядя на меня. Его ворон, сидевший на плече, склонил голову набок. – Его миссия здесь завершена. Будет… странно без его руководства.       В его голосе прозвучала та самая, редко проявляемая, но оттого более явная нота сожаления. Шисуи был для него не просто капитаном. Он был маяком, связью с миром за пределами тени, старшим братом и учителем в одном лице. Его уход оставлял после себя пустоту, которую ни «Собака», ни кто-либо другой заполнить не могли.       Я повернул голову. Хаге последовал моему движению, его черный глаз смотрел на Итачи.       – Он был лучшим из возможных инструкторов, – произнес я, и это не было комплиментом или попыткой утешения. Это была констатация факта, выверенная сравнением. – Он умел объяснять. Указывать на ошибки, а не просто демонстрировать последствия неудачи. Помнишь тренировки с Собакой?       Итачи хмыкнул — короткий, сухой звук, почти смех. Его маска скрывала улыбку, но уголки глаз чуть смягчились.       – Помню. «Если ты умер — значит, ошибся. Разберись сам, где». Полезная, но ограниченная методология.       – Именно, – кивнул я. – Он не учил, а фильтровал. Выживает сильнейший — это, конечно, эффективно в краткосрочной перспективе для создания выживальщиков, но для подготовки настоящих специалистов… – Я пожал плечами, и Хаге, чтобы не слететь, хлопнул крыльями. – Это тупиковый путь.       – Кстати, о его педагогическом таланте, – голос Итачи вдруг стал чуть более оживленным, в нем появился оттенок того, что у нормальных людей было бы затаенным смешком. – На прошлой неделе я видел, как ему на неделю выдали для «адаптации к наставничеству» группу генинов. Тех самых, что с треском провалили экзамены на чуунины.       Меня это заинтересовало. Представить «Собаку» в роли сенсея было так же абсурдно, как представить, будто Хаге вдруг запоет арии.       – И?       – И он решил научить их ходить по деревьям, – продолжил Итачи, и теперь в его тоне явственно прозвучала ирония. – Его метод был… уникален. Он выстроил их перед самым высоким сосновым стволом на тренировочном полигоне. Затем прошелся вдоль шеренги и… воткнул каждому в землю между ног по кунаю.       Я замер, переваривая эту информацию. Моя аналитическая часть тут же нарисовала картину: испуганные генины, холодный взгляд капитана АНБУ, блестящие на солнце лезвия у них между ног.       – Он что, собирался их мотивировать страхом кастрации? – спросил я, не в силах найти иной логики.       – Хуже, – ответил Итачи. – Он сказал ровно одну фразу: “Если отвлечетесь на контроль чакры и сорветесь — приземлитесь сюда. Боль — лучший учитель концентрации. Начинайте”, и отошел в сторону, начав читать свою книжку.       В моей голове на секунду воцарилась тишина. Затем что-то внутри — не темный монстр, а нечто более простое, почти человеческое, — не выдержало. Из-под маски вырвался короткий, хриплый звук, который я сам не сразу признал за смех. Это было настолько идиотично, настолько вопиюще бестолково и жестоко одновременно, что это выходило за рамки даже циничной логики АНБУ и становилось чистым фарсом.       – Это… – я с трудом подбирал слова, давясь смехом. – Это самый дебильный подход к обучению, который я могу представить. Это даже не садизм. Это тупая, контрпродуктивная жестокость. Они же все должны были просто перепугаться и застыть на месте!       – Они так и поступили, – подтвердил Итачи, и теперь уже и в его голосе слышалось откровенное веселье. – Простояли у этого дерева час, боясь пошевелиться. А потом…       – Потом? – поощрил я, чувствуя, как непривычная улыбка расползается под маской.       – Потом они всей группой, не сговариваясь, собрали свои кунаи, поклонились «Собаке» и сказали, что… передумали становиться сильнее именно сейчас. Что они вернутся в Академию «для более фундаментальной подготовки», и очень быстро ушли.       Тишина в подземном полигоне взорвалась. Мы оба засмеялись одновременно — Итачи тихим, сдержанным, но искренним смехом, я — своим хриплым, редким и неумелым. Звук был странным в этом месте смерти и тренировок, но он наполнил каменный мешок чем-то живым. Наши вороны встревоженно захлопали крыльями, потом успокоились, будто поняв шутку.       – Я представляю его лицо, – выдавил я сквозь смех, представляя каменное выражение маски «Собаки», под которой, несомненно, бушевало раздражение от такой «неэффективности» материала. – Он, наверное, до сих пор считает, что это они были слабыми, а не его метод — идиотским.       – Без сомнений, – согласился Итачи, потирая переносицу. Его смех постепенно стих, но в углах глаз остались морщинки. – Но это лишний раз подтверждает твою точку. Шисуи был лучшим. Он умел не просто указывать на ошибку. Он умел показать, как её исправить, и из-за этого его… будет не хватать.       Я кивнул, выводя последние смешки из тела. Да, будет не хватать. Но теперь у нас осталась частичка его — в виде этих черных, молчаливых птиц на плечах. И память о том, что даже в самом сердце системы, призванной стирать личность, могут существовать искренние жесты. И даже самые мрачные агенты могут посмеяться над абсурдностью своего начальства.       – Пойдем, – сказал я, похлопывая Хаге по голове. Ворон буркнул что-то в ответ на птичьем. – Нам еще нужно освоить своих новых «напарников». И подумать, как вписать «глаза в небе» и «тысячу обманок» в наши стандартные протоколы.       Мы направились к выходу, и наш шаг, отбиваемый эхом в пустом зале, теперь звучал не так одиноко. Наши тени на стенах были уже не просто тенями двух убийц. Они были тенями двух убийц, которые только что от души посмеялись. И в этом мире это было чем-то гораздо большим, чем просто перерыв. Это была маленькая, хрупкая победа над тенью, в которой мы обитали.