Треснувшая Скорлупа

      Тишина.       Она была не абсолютной, конечно. Шелест листьев, бульканье воды в ближайшем ручье, крики ночных птиц. Но после подземной гулкости «Корня» и вечного фонового гула Конохи эта природная тишина воспринималась как вакуум. Идеальные условия для работы.       Несколько месяцев. Точнее, сто три дня. Я отсчитывал их не из ностальгии, а как учёный фиксирует время эксперимента. Сто три дня с момента, как я выгрыз себе эту нору.       Укрытие было примитивным, но эффективным. Полузатопленная пещера в берегу одной из безымянных речушек, впадающих в бескрайние топи центрального региона. Вход я искусственно обрушил, оставив лишь узкую щель под водой, невидимую снаружи. Внутри — сухая ниша выше уровня реки, куда я втащил минимальные припасы, украденные по пути: одеяла, глиняную посуду, запасы сушёного мяса и зерна, и свитки. Целый стеллаж, собранный из плавника, был заставлен их аккуратными копиями. Моя сокровищница.       Первые недели прошли в паранойе и восстановлении. Тело, изуродованное выбросом Кьюби, бунтовало. Правая рука была самым слабым звеном — новая кожа на ней оставалась розовой и болезненно чувствительной, а каналы чакры внутри напоминали спаянные, хрупкие провода. Я тратил по несколько часов в день на медитацию и медицинскую чакру, методично, как инженер, перепаивая разрывы. «Распад» был бесполезен для ремонта — он мог только удалять.       Но именно эта слабость привела меня к первому крупному открытию. Изучая основы фуиндзюцу и природу чакры, я наткнулся в архивах «Корня» на трактат об Инь и Ян. Сухая, академичная работа, которую, судя по пометкам, изучали лишь иръёнины-теоретики. В ней чётко описывался дисбаланс этих начал. Избыток Инь — склонность к иллюзиям, ментальным техникам, манипуляции сознанием, но также хрупкость тела, холодность, отстранённость от физического мира. Избыток Ян — грубая сила, выносливость, жизненная энергия, но часто за счёт тупости и неспособности к тонкому контролю.       Я закрыл свиток и просто сел, прислушиваясь к себе. К той самой, глухой, ноющей тоске, что была моим вечным спутником. К холодной, ясной жестокости мыслей. К лёгкости, с которой мне давались манипуляции с чакрой, требующие не силы, а безупречного контроля. К тому, как моё тело — даже окрепшее после «Импульса» — всё равно было слабым звеном, разрывающимся каждый раз, когда моя воля пыталась вырваться наружу в полную силу.       Это было очевидно. Моя чакра, моя сущность — были перекошены в сторону Инь. Виновата ли в этом душа Томуры Шигараки, втиснутая в это тело? Или «Распад», как явление, по своей природе был абсолютным Инь — отрицанием материального (Ян) мира? Неважно. Факт был налицо.       Тогда я обратился к «Технике Трансформации Души» S-ранга, требующей невероятного контроля над духовной энергией. Для обычного ниндзя — дело всей жизни. Для меня… вызов.       Я потратил на её освоение две недели не из-за сложности принципа, а из-за необходимости точечно, как лазером, направлять Инь-чакру, не давая ей разорвать моё сознание на части. Первые попытки заканчивались мигренью, кровотечением из носа и ощущением, что меня вывернули наизнанку. Но в конце концов, я добился результата.       Я сидел в позе лотоса в центре своей пещеры, а в метре от меня, прозрачный и зыбкий, как мираж в жару, сидел я же. Моя душа, точнее, её проекция. Я смотрел на своё физическое тело со стороны. Видел напряжённые мышцы на лице, капельки пота на висках. Видел ту самую, глубинную усталость, которая никогда не покидала эти глаза. А потом посмотрел на свою духовную проекцию. И… увидел разницу.       Проекция не была просто прозрачной копией. В её очертаниях плавали, как тяжёлый дым, тени. Очертания рваной руки, обломков, пыли. В её глазах горел тот самый, знакомый до тошноты, голодный огонь небытия. Это была сущность Томуры Шигараки во всей её неприкрытой, уродливой красоте. Моё Инь было им.       Я вернулся в тело, ощутив резкую, тошнотворную слабость в конечностях. Ян, физическая энергия, истощилась за эти минуты до предела. Как автомобиль с реактивным двигателем на деревянных колёсах. Двигатель рвётся вперёд, в космос, а колёса рассыпаются в труху на первом же ухабе.       Стало ясно. Физические тренировки, которые я возобновил — отжимания, бег, упражнения с камнями — были каплей в море. Они укрепляли мышцы, но почти не затрагивали глубинный запас Ян, жизненной силы. Я был аномалией. Моё тело, рождённое в этом мире, имело стандартный потенциал. Моя душа была чёрной дырой, пожирающей этот потенциал с голодом, которого мир не видел со времён… вероятно, тех самых рогатых существ, что забросили меня сюда.       Решение напрашивалось само собой. Мне нужно было искусственно, насильственно усилить свою Ян-составляющую. Но как? Обычные методы не работали. Чакровые фрукты? Миф. Поглощение чужой жизни? В архивах были намёки на подобные техники, но только намёки — «Корень» изучал эффекты, а не методы. Орочимару со своими зловещими экспериментами был бы здесь как нельзя кстати. Может быть, стоит найти его?       Пока эта проблема тлела на заднем плане, я занимался практическими вещами. Освоил несколько сложных фуиндзюцу для хранения и маскировки. Разобрался в принципах пространственных манипуляций. И, наконец, дошли руки до «Летящего Бога Грома».       Техника Второго Хокаге, вершина пространственных дзюцу. Когда я развернул её схему, я… разочаровался. Не то чтобы она была простой. Но принцип! Создать пространственную метку, «якорь», и затем, потратив чудовищное количество чакры, «свернуть» пространство между собой и меткой. Это был грубый, силовой подход. Удар кувалдой по ткани реальности. В моём прошлом мире искажение пространства было… тоньше. Оно было связано с эмоциональным зарядом, с концепциями. Здесь же всё упиралось в чакру, в грубую энергию.       Моя проблема была в ресурсах. Чтобы создать постоянную, стабильную метку, требовалась специальная, пропитанная чакрой бумага и несколько часов кропотливой работы. У меня было три куная с такими метками. Три телепорта на дистанцию прямой видимости. Это было смехотворно. Чтобы метка держалась годами, как у Четвертого, нужны были знания, которых в архивах «Корня» не оказалось. Вероятно, они хранились в личной коллекции Хокаге или были утеряны.       Итак, тупик по трём направлениям: физическая слабость (Ян), ограниченность в метках (Хирайшин) и всё ещё не до конца понятная природа «Распада».       В этот сто третий день я сидел на камне у входа в ручей, формально медитируя, а на самом деле просто наблюдая, как туман клубится над водой. На границе моего сенсорного восприятия, на расстоянии в несколько километров, снова проплыло пятно чужой чакры. Не мощное, но чёткое. Патруль? Охотник? Местный разбойник? Без разницы. Они не чувствовали меня. Моя маскировка, основанная на принципах «Корня» и моём собственном умении сжимать присутствие, была почти идеальна.       За эти месяцы Хаги несколько раз материализовывался в клубах дыма, неся на лапке свёрнутые в трубочку послания. Я даже не разворачивал их. Я чувствовал знакомый, сдержанно-тревожный оттенок чакры Шисуи в самой бумаге. Он пытался достучаться, убедить меня вернуться, и объяснить, что, возможно, ещё не всё потеряно. Это было так наивно и патологически оптимистично. Возвращение в Коноху сейчас было бы самоубийством, даже если бы старик Хокаге, скрепя сердце, дал на это добро. Данзо уже наверняка встроил историю про «нестабильного маньяка-перебежчика из Корня» во все отчёты и умы. Я был идеальным козлом отпущения, каковым и должен был стать по нашему договору. Возвращаться означало бы играть в чужие шахматы на чужой доске, где все фигуры, включая короля, были против меня.       К тому же, не ради возвращения я все это затевал. Я всё ещё не видел мир, не понимал его фундаментальных законов. Акацуки, со своим претенциозным пафосом о «природе огня», могли оказаться просто сектой сумасшедших. Но даже сумасшедшие иногда натыкаются на интересные истины. Риск был, но это был риск движения вперёд, а не топтания в болотной трясине.       Решение созрело довольно-таки быстро. Я сжёг последние ненужные свитки, стёр следы своего долгого пребывания пепельным касанием и вышел из пещеры вперёд ногами, в буквальном смысле проплыв под водой против течения ручья. Путь к самым глубоким трясинам занял ещё пару недель. Я шёл ночами, избегая деревень, питаясь тем, что находил, и время от времени чувствуя на горизонте всплески чужой, одинокой чакры. Я не искал контакта. Они были слишком… блеклыми. Их отчаяние, если оно там и было, казалось мелким, бытовым, не тем чистым горючим Инь, которое мне было нужно.       В конце концов, я нашёл её, чёрную реку. Она не была метафорой. Это был реальный поток, воды которого были тёмными от гниющих растений и ила, текущий не в сторону больших вод, а вглубь сплошного, зловонного болота, где даже птицы не пели. Я пошёл против её течения, по скользким, зыбким берегам, и через несколько часов упёрся в скальную стену, поросшую мхом. И в ней — в почти неразличимую щель, завешанную корнями и лианами, я обнаружил дверь.              Никаких замков, никаких печатей. Это был просто проход. Слишком очевидный для тех, кто знал, куда смотреть, и абсолютно невидимый для всех остальных. Я проскользнул внутрь.       Тоннель был узким, сырым и вёл резко вниз. Через несколько сотен метров он вывел в обширную, неестественно правильную пещеру. Воздух здесь был сухим и прохладным, пахнущим камнем и озоном. И тишина… это была уже не природная тишина, а тишина гробницы, пустоты.       – О, так ты всё-таки пришёл.       Голос прозвучал слева, негромкий, но чёткий, с лёгкой, почти ленивой интонацией. Я не вздрогнул. Я почувствовал его приближение за несколько секунд — размеренное, уверенное, с оттенком любопытства в чакре.       Я повернул голову. Из тени колонны вышел мужчина в длинном тёмно-синем плаще с высоким воротником. Его лицо было скрыто широкими полями шляпы, но я разглядел губы, сложенные в полуулыбку, и массивный, похожий на гигантскую лезвие меч за его спиной, обёрнутый в бинты. Его чакра была плотной, текучей, как ртуть, и очень, очень старой.       – Меня предупредили, что может заглянуть новенький, – сказал он, оценивающе оглядывая меня с ног до головы. Его взгляд задержался на моих глазах, потом на руках. – Хотя, глядя на тебя, слово «новичок» как-то не очень подходит. От тебя пахнет… перепачканной историей.       – Это взаимно, – ответил я ровно. – А от этого места пахнет театром. Где сцена?       Мужчина фыркнул, но не обиделся. – Сразу к делу. Мне это нравится. Идём. Лидер хочет с тобой поговорить.       Он назвался Джузо. Честно говоря, я не знал этого ниндзя, но, судя по бесшумной походке и уверенным движениям – он является мечником. Он провёл меня глубже в пещеру, и вскоре мы вышли на открытое пространство, которое заставило меня на мгновение замереть.       Огромная, цилиндрическая полость уходила вверх в непроглядную темноту. А в центре, погружённая по пояс в воду тёмного, неподвижного озера, возвышалась колоссальная каменная статуя. Её черты были стёрты временем, но поза — скрещенные руки, склонённая голова — излучала немое, всепоглощающее страдание. Вокруг её гигантских пальцев, торчащих из воды как каменные острова, была сооружена круговая площадка.       – Гедо Мазо, – произнёс Джузо, слегка кивнув в сторону статуи. – Наш… пункт сбора. Встань на один из свободных пальцев, и возьми это. – Он протянул мне простое, чёрное кольцо с вырезанным на щитке стилизованным символом, напоминавшим треснувшую сферу. – Оно поможет не потеряться и слышать, когда тебя зовут.       Я взял кольцо. Металл был холодным и инертным. Я надел его на указательный палец правой руки. Никаких ощущений я не испытал. Это был просто кусок украшения.       Джузо тем временем легко вспрыгнул на один из каменных пальцев. Он закрыл глаза, и его чакра сгустилась вокруг кольца на его руке. Я последовал его примеру, встав на указанный мне выступ, но глаза закрывать не решился. Мне было интересно понаблюдать за процессом.       Через несколько секунд пространство вокруг головы статуи затрепетало. Свет и тень смешались, и на самом верху, на макушке Гедо Мазо, материализовалась фигура. Проекция появилась прямо там. Мужчина в чёрном плаще с красными облаками, с лицом, испещрённым тёмными штырями, и глазами… глазами безжизненного сиренево-фиолетового свечения, концентрическими кругами, расходящимися от зрачков.       Глаза были слишком необычными, сразу привлекая к себе внимание. Я не очень много знал о додзюцу, однако я слышал о трех главных – Шаринган, Бьякуган и Риннеган. Последний относился к легендарным глазам, которыми, если верить истории, обладал сам Мудрец Шести Путей – основатель пути ниндзюцу. Не знаю, был ли этот Мудрец на самом деле, или его кто-то выдумал, но, если судить по чистому описанию, передо мной обладатель Риннегана.       Проекция смотрела прямо на меня. Давление было ненасильственным, но абсолютным, как взгляд микроскопа на препарате.       – Тенку Шимура. Меня зовут Пейн, и я являюсь лидером Акацуки, – прозвучал голос. Он шёл со всех сторон сразу, ровный, безэмоциональный, но несущий в себе гул тысяч других, подавленных голосов. – Ты пришёл, услышав о природе огня?       – Я пришёл, услышав чьи-то претензии на понимание этой природы, – поправил я, глядя вверх, не опуская головы. – Пока вижу только декорации и риторику.       В глазах проекции не дрогнуло ни кольцо.       – Риторика — это инструмент для тех, кто не может видеть истину напрямую. Мир погряз в бесконечном цикле ненависти. Боль, причинённая одним, порождает новую боль, и так без конца. Эта система — тюрьма для всего человечества.       Он говорил красиво, пафосно, с интонацией проповедника, уверовавшего в своё мессианство.       – И вы предлагаете ключ от этой тюрьмы? – спросил я, позволяя скуке просочиться в голос.       – Я предлагаю пережить такую боль, чтобы её больше никто никогда не смог причинить. Стать богом, который возьмёт на себя все страдания этого мира и насильно установит мир. Только через общую, невообразимую агонию можно прийти к истинному пониманию и прекращению конфликтов.       Я расхохотался. Звук был сухим, резким и абсолютно лишённым веселья. Он эхом отскочил от каменных стен.       – Прекрасно! Просто гениально! Возвести собственную травму в абсолют и навязать её всем как лекарство. Вы не хотите прекратить боль. Вы хотите, чтобы ВСЕ чувствовали ВАШУ боль. Чтобы оправдать её величиной. Это не философия. Это — инфантильная месть миру, прикрытая маской милосердия.       Воздух в пещере, казалось, стал гуще. Джузо на соседнем пальце слегка напрягся. Проекция Пейна молчала.       – Ты говоришь так, будто сам не знаком с разрушением, – наконец произнёс Пейн. Его голос потерял часть безэмоциональности, в нём появилась стальная нотка. – Я чувствую в тебе пустоту, похожую на ту, что оставляют после себя войны.       – О, я знаком с разрушением куда ближе, чем вы со своим «божественным» страданием, – сказал я, и моя улыбка стала шире, превращаясь в оскал. – Но я не пытаюсь выдать его за добродетель или средство спасения. Разрушение — это просто факт, как гравитация. Оно не требует оправданий. Ваша же идея… слишком хрупкая. Она построена на вере в то, что все, пережив вашу искусственную агонию, станут такими же, как вы — сломленными и согласными. Вы недооцениваете человеческую (и не только) способность ненавидеть даже своих спасителей. Ваш «мир» будет держаться только пока вы способны причинять эту самую боль. Как только вы остановитесь — всё рассыплется. Потому что подобный мир будет построен не на чём-то реальном, а на иллюзии понимания.       Наступила долгая пауза. Сиреневые глаза смотрели на меня с ледяной, безличной интенсивностью.       – Ты отвергаешь путь к миру, – констатировал Пейн.       – Я отвергаю вашу наивную и эгоцентричную его интерпретацию, – уточнил я. – Мир, купленный шантажом всеобщих страданий, это не мир. Это перемирие под дулом пушки. И как любой тиран, вы будете вечно бояться того дня, когда найдётся тот, чья боль окажется сильнее вашей угрозы. Или тот, кому, как и мне, просто станет скучно от вашего спектакля.       Я видел, как Джузо украдкой качнул головой, будто отгоняя муху. Но это была реакция на напряжение в чакре проекции.       – Тогда зачем ты здесь? – спросил Пейн. Из его голоса исчезли любопытство и раздражение, вернув нотки опустошенности.       – Потому что, несмотря на всю детскость вашей идеи, вы собрали интересных людей. И, возможно, доступ к знаниям, которых нет в архивах скучных деревень. Я пришёл не за вашей правдой. Я пришёл как наблюдатель, и я с огромным, надо сказать, удовольствием буду наблюдать, как ваша прекрасная, болезненная утопия разобьётся о простую, жестокую, глупую реальность этого мира. А до тех пор… – я пожал плечами, разглядывая кольцо на своём пальце. – Пока вы предлагаете поле для экспериментов и не лезете ко мне с проповедями, я могу считать это временным союзом. Меня интересуют механизмы, а не манифесты.       Тишина повисла снова, на этот раз тягучая и некомфортная. Пейн смотрел на меня, и в его взгляде Риннегана я читал не гнев, а нечто иное: холодное переосмысление. Он видел не последователя и не врага. Он видел аномалию, которую нельзя было вписать в его картину мира.       – Очень хорошо, – наконец произнёс он. Голос снова стал гладким, как полированный камень. – Акацуки — это средство. Каждый видит в нём свой путь к цели. Твоя цель — понимание. Мы предоставим тебе возможности. Взамен — твоя сила будет служить организации, когда это потребуется. Джузо ознакомит тебя с текущими делами.       Проекция начала мерцать и рассыпаться на частицы света.       – И помни, – его голос прозвучал уже как эхо, – даже наблюдатель, стоящий слишком близко к пламени, может обжечься.       – Не беспокойтесь, – сказал я почти шёпотом, но так, чтобы он наверняка услышал. – Я привык к температурам повыше.       Проекция исчезла. Джузо спрыгнул с пальца и тяжко вздохнул, снимая шляпу и потирая переносицу.       – Ну ты даёшь, новенький. С разбегу — и сразу в лоб лидеру. Он тебя в пыль не стёр только из-за врождённого чувства драмы… считай, повезло.       – Он ничего не сделал бы, – сказал я, спрыгивая на помост. – Он в первую очередь логик. Уничтожить потенциально полезный актив из-за слов — нелогично. Особенно когда эти слова… бьют прямо в цель.       Джузо посмотрел на меня с новым, более пристальным интересом.       – Ладно, философию оставим. Пошли, покажу, где можно остановиться, и расскажу, какие у нас тут порядки. И заказы. Работы, скажу я тебе, невпроворот.       Я кивнул, следуя за ним в боковой тоннель. Внутри всё кипело холодным, безрадостным возбуждением. Пейн был фанатиком, но не дураком. Его система была порочной и обречённой, но в процессе её построения можно было выудить столько интересного… Техники, артефакты, знания о хвостатых, о древностях.