Треснувшая Скорлупа

      За год привыкаешь ко многому. К боли, которая становится привычным фоном, как шум в ушах. К вкусу походной пищи и запаху чужих земель — сухому и пыльному в Стране Ветра, резкому от озона в Стране Молний, тяжёлому и каменному в Стране Земли. К тому, как по-разному пахнет страх и ненависть в представителях каждой деревни. И, что важнее, к тому, как пахнут их деньги — чистые и прагматичные.       Задания действительно превратились в рутину. Разведка, ликвидация, диверсия. Это была всего лишь работа наёмника, которую Акацуки выполняли с холодной, безличной эффективностью. Деревни, ещё не оправившиеся от последней войны, с готовностью платили за наши услуги. Им было проще: не тратить ресурсы на подготовку своих, не рисковать жизнями молодых шиноби, не раздувать скандалы в случае провала. Просто — оплатить работу опытным профессионалам, чьи имена нигде не значатся, а существование легко отрицать.       Я не испытывал к этому неприязни. Более того — я понимал логику. Политика — это продолжение войны иными средствами, а экономика — продолжение политики. Платить наёмникам выгоднее, чем хоронить своих. Это был расчёт, лишённый сентиментов, и я уважал подобный подход. Даже Коноха, та самая «победительница», не была исключением из системы. Просто её переполненный кадровый резерв и военная мощь позволяли ей обходиться без чужаков. Она сама была тем монополистом, который диктовал условия на рынке силы. Иронично, учитывая, что именно из её недр вышел я — живое оружие, теперь продающее себя внаём.       Кстати, об организации. За год произошли и внутренние сдвиги. Орочимару, тот самый «учёный-маньяк», покинул ряды Акацуки, попытавшись, по слухам, присвоить тело Сасори для своих исследований. Попытка, разумеется, провалилась — кукловод оказался не тем, с кем можно безнаказанно играть в анатомию. Но сам факт измены и нападения на собрата по организации вывел Пейна из его обычного состояния ледяного спокойствия. Через кольца прошёл краткий, но недвусмысленный приказ: Орочимару объявлялся врагом. Начался сбор информации обо всех его известных и предполагаемых базах. Периодически через кольца приходили сводки о точечных ударах по этим убежищам. Похоже, Пейн демонстрировал, что даже гениальному перебежчику нет места в его новом мире, и что предательство в Акацуки имеет только одну цену. Для меня это было очередным интересным фактом: лидер, проповедующий прекращение страданий, с методичностью палача выжигал гнёзда своего бывшего соратника. Противоречие между риторикой и действиями было настолько кричащим, что становилось почти красивым. Я наблюдал за этой «охотой» со стороны, как наблюдал за всем, собирая крупицы понимания истинной природы тех, кто решил переделать мир.       Мне не было дело до Орочимару, потому что я осознал свою проблему, и едва ли сумасшедший ученый поможет мне найти нормальный выход из ситуации. Уверен, что все его решение будут лежать в плоскости усиления моего тела по средству операций, стимуляций при помощи препаратов и подобной дребедени. Сейчас, пройдя не такой короткий путь совершенствования в новом мире и чувствуя, что я становлюсь постепенно сильнее, я банально не мог вернуться к тому усилению, которое использовал в прошлой жизни, ведь оно было искусственным и по априори неверным.       Мы с Джузо плыли. Небольшая рыбацкая лодка, купленная за пачку монет в портовой дыре, скрипела уключинами, подчиняясь его мощным, размеренным гребкам. Море было спокойным, свинцовым под низким небом, пахло солью, рыбой и гниющими водорослями. Мы уже были на территории Страны Воды, на которой располагалась деревня Скрытого Тумана Киригакуре. Деревня, выросшая из кровавого тумана гражданской войны, породившая Семь Мечников и культ силы в её самой неприкрытой форме.       — Детали на месте, — сказал голос Пейна в наших кольцах. — Контакт — капитан местного гарнизона в порту Уточи. Кодовое слово «Морозный туман».       Обычная практика. Заказчик не желал светиться даже перед нами. Либо параноик, либо в деле был какой-то особый, неприятный даже для Акацуки, подтекст.       Я сидел на корме, свесив руку за борт, и чувствуя, как прохладная вода обтекает пальцы. Правая рука, та самая, что когда-то была памятником моему безумию, сейчас лишь слегка ныла при резкой смене температуры. Она функционировала. Как и всё моё тело — отлаженный, хоть и местами хрупкий механизм, залатанный медицинской чакрой, волей и бесконечными тренировками. «Импульс» стал отточеннее, быстрее. Работа над Янь-составляющей приносила микроскопические, но заметные плоды. Я не стал титаном, но моя физическая оболочка теперь меньше рвалась под напором моего собственного, искажённого сознания.       — Скучаешь? — не оборачиваясь, спросил Джузо. Его спина, напряжённая от гребли, была непроницаемым монолитом.       — Наблюдаю, — ответил я. — Анализирую.       — И к какому выводу пришёл за этот год, философ?       Я позволил себе короткий, беззвучный выдох, почти смех.       — Вывод прост. Система сломана. Но не там, где об этом кричит Пейн, не в «цикле ненависти». Ненависть — это лишь симптом. Сломан сам принцип.       Джузо на мгновение замедлил гребок.       — Объясни.       — Скрытые военные поселения, — начал я, глядя на линию горизонта, где небо сливалось с морем в серую муть. — Они возникли как инструмент концентрации силы для выживания в эпоху войн. Но война кончилась. Вернее, перешла в холодную фазу. А инструмент остался, и теперь он ищет себе оправдание. Военная машина должна работать, иначе она ржавеет и разваливается. Поэтому они воюют — мелкими стычками, через наёмников, за сферы влияния, за ресурсы. Они выращивают детей-солдат, чтобы те убивали детей-солдат из соседней деревни. И все они — и каге, и советники — понимают абсурдность этой бесконечной игры. Но выйти из неё не могут, потому что система построена так, что любой, кто выйдет первым, будет немедленно раздавлен остальными. Это тупик коллективного безумия, и они платят нам, чтобы мы поддерживали в этом тупике иллюзию движения, пока они сами ищут выход, которого не существует.       Джузо молчал почти минуту, только скрип уключин нарушал тишину.       — Мрачно, — наконец произнёс он. — Но, пожалуй, верно. В Тумане было то же самое. Просто… без прикрас.       — Именно, — кивнул я. — Киригакуре лишь сняла лак цивилизации с этого процесса. У них это называлось «экзаменом на генина». У других — «миссией по защите границ». Суть одна. Отбор наиболее эффективных убийц и выбраковка слабых. Меня не возмущает их лицемерие. Меня… утомляет его предсказуемость. Как и утомляет эта работа.       — Надоело быть наёмным ножом?       — Нет, — ответил я честно. — Нож — полезный инструмент. Меня утомило то, что этим ножом режут всё тот же заплесневелый хлеб. Мелкие стычки, шпионаж, устранение какого-нибудь провинциального полководца… Это не меняет систему, а лишь подпитывает её. Я хочу увидеть, как ломаются сами механизмы. А для этого нужен доступ к более интересным играм.       — Вот потому тебя и тянет к Пейну, — заключил Джузо. — Хоть ты его идею и раскритиковал в пух и прах.       — Его идея — детский лепет, — холодно подтвердил я. — Но масштаб его амбиций… и ресурсы, которые он собрал для их реализации… Вот это уже интересно. Он пытается сломать игру, введя нового игрока с абсолютным правом вето. Глупо, но грандиозно. А я хочу посмотреть, как именно это будет происходить. И, возможно, изучить инструменты, которые он для этого использует.       Джузо ничего не ответил. Он просто продолжил грести. Его спина выражала молчаливое согласие или, возможно, просто принятие того, что его напарник — чокнутый философ, с которым, однако, можно работать.       Порт Уточи оказался скоплением гниющих свай, полузатопленных лодок и покосившихся бараков. Запах гнили, дешёвого алкоголя и отчаяния витал в воздухе плотнее, чем морской туман. Капитан гарнизона, толстый, обветренный мужчина с глазами, похожими на две щели в свином сале, ждал нас в самой вонючей таверне, какую я только видел.       — Морозный туман, — сказал Джузо, опускаясь на табурет напротив него.       Капитан кивнул, нервно оглядываясь. Его чакра была жидкой и дрожащей, как студень. Он явно испытывал страх, но не перед нами, а перед чем-то другим. Его толстые пальцы барабанили по липкой поверхности стола, пока он вытаскивал из-под стола небольшой запечатывающий свиток и скользил им через стол к Джузо.       — Аванс, — просипел он. — Остальное — по выполнению.       Джузо взял свиток, бегло проверил печать — сложная, но стандартная коммерческая, не боевая — и вскрыл её серией быстрых манипуляций чакры. Внутри, аккуратно упакованные в пачки, лежали банкноты. Много банкнот. Он молча пересчитал, и я увидел, как его брови, обычно неподвижные, почти неуловимо поползли вверх. Он встретился со мной взглядом, и в его глазах читалось то же, что зародилось у меня в груди ледяным узлом — мгновенное, обострённое до предела внимание. Суммы в тысячу, пять тысяч, даже в десять тысяч Рьё мы видели. Это…       — Двадцать пять миллионов, — ровным, но ставшим на тон тише голосом констатировал Джузо, снова глядя на капитана. — Ты либо перепутал свитки, либо пытаешься купить у нас душу с потрохами.       Двадцать пять миллионов Рьё авансом. Целые состояния стоили меньше. На такую сумму можно было купить лояльность небольшой страны или финансировать переворот. Мои внутренние расчёты, все те логические цепи, что только что строил о системе и рутине, с треском рухнули. Это был новый уровень игры и уровень риска.       Капитан сглотнул, его кадык запрыгал, как загнанный зверёк.       — Нет… нет ошибки. Полная оплата — семьдесят пять. Двадцать пять сейчас. Пятьдесят — при предоставлении… доказательства.       — Какого доказательства? — спросил я, и мой голос прозвучал в гнетущей тишине уголка таверны негромко, но с такой плоской, лишённой всяких эмоций интонацией, что капитан вздрогнул и перевёл на меня свой испуганный взгляд.       — Тело, — выдохнул он. — Нужно целое тело или… или голова. Но тело предпочтительнее.       Джузо наклонился вперёд, и его тень накрыла капитана целиком.       — Чьё тело стоит семьдесят пять миллионов Рьё, капитан? Кого ты хочешь, чтобы мы принесли тебе, как тушу оленя?       Тот закрыл глаза, словно молясь, и прошептал имя, от которого воздух в таверне, казалось, стал ещё более затхлым и ледяным.       — Ягура Каратачи. Четвёртый Мизукаге.       Наступила тишина, которую не нарушал даже скрип половиц снаружи. В ушах зазвенело. Ягура… Я слышал о нем от Джузо. Это был гений, ставший Каге в двенадцать лет, джинчурики Трёххвостого и нынешний лидер Деревни Скрытого Тумана. Глава военной машины, о бездушности которой я только что рассуждал. Его голова в книге Бинго, если память не изменяла, оценивалась в тридцать пять миллионов. Нам предлагали больше, чем вдвое, и ещё огромный аванс. Это был не контракт. Это было историческое событие. Убийство действующего Каге силами наёмников — такого не случалось со времён основания деревень.       — Объясни, — потребовал Джузо, и в его голосе впервые зазвучала сталь, не прикрытая усталостью. — Кто заказчик? Зачем ему тело Каге? И почему он думает, что мы — двое — справимся с целой деревней?       — Не… не с деревней, — быстро затараторил капитан, видя, как меняется атмосфера. — У него будет… приватный выезд — инспекция прибрежных фортов здесь, на этом побережье. Это произойдет через трое суток. С ним будет эскорт, да. Личная гвардия, состоящая из нескольких сильных шиноби, но то будет самый идеальный момент для удара.       Приватный выезд. Предательство внутри самого аппарата. Кто-то очень высокопоставленный в Киригакуре — или, может, сам дайме Страны Воды — решил убрать своего слишком могущественного, слишком молодого и, вероятно, слишком непредсказуемого военного лидера, и за этим он обратился к Акацуки, потому что других, кто мог бы взяться за такое, просто не было.       — Семьдесят пять миллионов за голову Каге и его охрану, — пробормотал Джузо, откидываясь на спинку табурета. Он снова посмотрел на меня. В его взгляде я читал тот же холодный расчёт, что кипел у меня внутри. Отказаться? Аванс, вероятно, придётся вернуть. Но дело не в деньгах. Дело в репутации. Если Акацуки откажется от контракта такого уровня, слухи разнесутся мгновенно. Нас могут счесть недостаточно сильными, недостаточно серьёзными игроками. Все будущие контракты усохнут до уровня той самой «рутины». Но если мы выполним… если мы действительно принесём тело Четвёртого Мизукаге…       Мы войдём в историю, не как тайная организация, а как призраки, способные достать кого угодно и где угодно. Подпольная элита мира признает нас силой самой по себе. Пейн получит именно тот статус, к которому, вероятно, и стремился.       — Охрана, — сказал я, возвращаясь к практическим деталям. — Кто? Мечники? Носители клановых техник?       — Не знаю точно, — признался капитан. — Но это не рядовые охранники. Лучшие из лучших. Вероятно, кто-то из его личных учеников или ветераны, которым он доверяет.       Джузо тяжело вздохнул и забарабанил пальцами по столу.       — Выбора, по сути, нет. Откажемся — потеряем лицо. Возьмёмся… — он бросил взгляд на свиток с деньгами, — получим шанс изменить правила. Но битва с джинчурики… с тем, кто в двенадцать лет стал Каге… Это не прогулка в саду, философ.       — Это эксперимент, — ответил я, чувствуя, как внутри загорается тот самый, холодный и ненасытный огонь любопытства. Джинчурики. Ещё один сосуд, как Наруто. Но не с диким, яростным Кьюби, а с Трёххвостым, чья природа мне была неизвестна. Ягура — гений, укротивший зверя и подчинивший себе целую деревню силой и волей. Это был инструмент системы, вознесённый ею же на вершину. И теперь система же, в лице какого-то своего скрытого механизма, хочет его сломать и выбросить.       Ирония была совершенной. Меня нанимали, чтобы разрушить один из ключевых узлов самой машины, которую я презирал, и платили за это баснословно.       — Мы берём контракт, — твёрдо сказал Джузо, глядя на капитана. — Передай заказчику, что нам нужны координаты, время, максимально подробные данные об эскорте и маршруте — всё, что есть.       Капитан, казалось, готов был расплакаться от облегчения. Он снова полез под стол, доставая ещё один, более объёмный свиток с картами и отчётами.       Пока Джузо изучал материалы, я сидел неподвижно, глядя перед собой, но не видя грязных стен таверны. Перед моим внутренним взором проносились схемы, расчёты, переменные. Неужели, я впервые столкнулось не с простым ниндзя, не с кем-то даже уровня каге, а с настоящем бедствием во плоти, обладающим гениальным стратегическим умом, силой хвостатого зверя и внушительной охраной? От этой мысли кровь в жилах начала оживать.       — Джузо, — сказал я, когда он свернул свиток.       — А?       — Нам понадобятся дополнительные ресурсы: особые печати и информация. Всё, что есть в архивах Акацуки о Трёххвостом, о стихии воды в её абсолютных проявлениях, о техниках подавления чакры зверя. Нужно всё это запросить у Пейна.       Джузо кивнул, его лицо было серьёзно, как никогда прежде.       — Согласен. И тебе, философ, придётся отложить свои теории. Твоему «Распаду» предстоит пройти проверку на плоти и крови живого катастрофического события. Готов ли твой «идеальный миг уничтожения» стереть с лица земли воплощённую стихийную мощь?       Я медленно повернул к нему голову. В углах моих губ дрогнуло что-то, что не было ни улыбкой, ни гримасой. Это было предвкушение.       — Мы это выясним, — произнёс я тихо. — Через трое суток мы проведем демонстрацию, тем самым создав притчу, которая заставит дрожать всех, кто о ней услышит.       Рутина кончилась, и начиналась история. И в ней мне, тому, кто умел только стирать, предстояло попробовать стереть саму идею непобедимости.