Треснувшая Скорлупа

      Боль была далёкой. Казалось, она была отдельной планетой, вращающейся где-то на периферии сознания. Сначала — огненный шквал, врезавшийся в грудь, сломавший что-то важное внутри с сухим, противным хрустом. Потом — холод камня в спину, удар о скалу, который вышиб из лёгких последний воздух и оставил в них сладковатый привкус крови. Теперь же боль стала абстракцией, фоном, как шум водопада для того, кто живёт у его подножия годами.       Джузо Бива лежал на боку, прислонившись спиной к холодной скале. Его гигантский меч, «Обезглавливатель», лежал в трёх метрах, клинок, зазубренный от столкновения с демонической чакрой, тускло поблёскивал в рассеянном свете, пробивавшемся сквозь туман каньона. Он не чувствовал ног. В груди, с правой стороны, зияла вмятина, плащ прогорел, а кожа и мышцы под ним были обуглены, смешаны с осколками раздробленных рёбер. Дышать было мучительно тяжело. Каждый вдох — короткий, хриплый всхлип, за которым следовала спазматическая волна боли, отзывавшейся эхом во всём теле.       Он умирал. Он знал это с той же ясностью, с какой знал вес своего меча. Не было паники. Не было даже сожаления. Было лишь принятие, как в отчёте о миссии: «Цель не достигнута. Потери: один боец. Рекомендации: нет».       Его усталые, изборождённые шрамами глаза, затуманенные болью, всё ещё могли видеть. Видеть центр каньона, где танцевала смерть.       Сначала он видел, как его напарник, этот странный, скучный философ с пустотой вместо души, метается как раздражённая оса вокруг бирюзового кошмара. Видел, как тот использует свои проклятые метки, исчезая и появляясь с грацией испуганной птицы, чтобы выиграть ему, Джузо, эти обещанные десять секунд.       — «Глупо, — подумал Джузо, чувствуя, как липкая теплота растекается по его животу. — Но грамотно, как и тогда, в спарринге. Он всегда лезет внутрь, этот сумасшедший».       Потом был его последний, выверенный, удар в который он вложил всё — всю чакру, всю концентрацию, всю тяжесть прожитых лет и пролитой крови. Удар, который должен был прошить, раздавить, разрезать, и он настиг свою цель, пробив эту кипящую скорлупу из демонической энергии. Вот только это стало его ошибкой.       Нельзя было пробивать сосуд, полный ярости древнего зверя, ведь тот мог лопнуть.       Волна, отбросившая его, была отрицанием его техники, его меча, его самого. Она выжгла каналы чакры, сломала кости, разорвала плоть. Теперь он лежал и смотрел, как плоды его последнего усилия пожинает другой.       Он видел, как Тенку, истекая кровью из раны на боку, двигался. Сначала — неуклюже, как марионетка на разорванных нитках. Потом… потом что-то изменилось. Джузо не чувствовал чакры — его собственные сенсорные способности были мертвы, как и половина тела. Но он видел. Видел, как по телу философа пробежала судорога, как он выпрямился, и с его губ сорвался тот самый, шипящий смешок. Смешок, от которого по спине Джузо, поверх боли, поползли ледяные мурашки.       А потом началось.       Это не был бой. Это было… разрушение формы. Тенку перестал уворачиваться. Он стал принимать удары сжатой до алмазной твёрдости воды и демонических щупалец на своё тело. И его тело… держалось. Оно гнулось, рвалось, кровоточило, но не ломалось. Оно отвечало, и каждый ответ был проще, примитивнее и страшнее, чем самый изощрённый дзюцу.       Удар кулаком в пролом в бирюзовой броне. Хруст. Удар локтем в горло. Хрип. Удар коленом в лицо. Влажный, окончательный звук.       Джузо, видевший за свою жизнь тысячи смертей — быстрых, медленных, изощрённых, милосердных — никогда не видел ничего подобного. Это не было убийство ради победы, ради цели, ради денег. Это было убийство как… утверждение. Как демонстрация аксиомы. Тенку доказывал что-то самому себе, миру, лежащему в пыли Мизукаге. И он это доказал.       Когда тело Ягуры обмякло и рухнуло, наступила тишина, нарушаемая только свистом ветра и тяжёлым, хриплым дыханием победителя.       И тогда Джузо услышал смех.       Сначала тихий, срывающийся, как у человека, который забыл, как это делается. Потом громче. Набирая силу, звук превратился в оглушительный, неконтролируемый хохот. Тенку стоял над трупом, запрокинув окровавленное лицо к небу, и хохотал. Слёзы катились по его щекам, смывая грязь и кровь, и он хохотал так, будто перед ним разыгрывали самую смешную комедию во вселенной.       И этот звук… этот звук пронзил Джузо глубже, чем осколки рёбер, глубже, чем ощущение приближающейся смерти.       Потому что в этом смехе не было ни злорадства, ни безумия в привычном смысле. Не было истерии победителя, сорвавшего банк. Это был смех абсолютного, безраздельного счастья. Счастья от прозрения. Счастья от сброшенных оков. Счастья человека, который наконец-то, после долгих лет поисков, дотронулся до сути мира и нашёл её… совершенной.       — «Нирвана», — пронеслось в сознании Джузо, зацепившись за обрывки знаний из каких-то забытых свитков, которые он пролистывал в архивах Акацуки. Состояние абсолютного просветления, освобождения от страданий. Но если у монахов нирвана — это уход в тишину и покой, то у этого… у этого явления… нирвана оказалась в совершенном, вечно длящемся мгновении насильственного распада. В акте превращения живого, дышащего, могущественного противника в ничто. В молчаливый крик плоти, ломающейся под его кулаком.       — «Он счастлив, — с ледяной, пронзительной ясностью осознал Джузо. — Счастливее, чем я когда-либо был. Счастливее, чем может быть вообще кто-либо. Он только что достиг своего личного рая. И этот рай… эта пустота, оставшаяся после того, как он всё стёр.»       Настоящий, животный, давно забытый страх сковал его хуже любых ран. Не страх смерти — с ним он давно заключил перемирие. Страх перед этим. Перед существом, нашедшим высший смысл и высшую радость в абсолютном отрицании. Таким, каким его видел Сасори? Нет. Хуже. Сасори хотел сохранять красоту. Этот… этот хотел сохранять лишь момент её уничтожения.       Перед глазами поплыли тёмные пятна. Дыхание стало ещё реже, каждый вдох давался ценой нечеловеческих усилий. Конечности были ледяными. Звук смеха стал отдаляться, как будто кто-то выкручивал звук на старом радио.       — «Вот и всё, Джузо Бива, — подумал он без эмоций. — Ты прожил жизнь мечника. Убивал по приказу и за деньги. Служил туманной идее безумца, потому что та предлагала хоть какой-то порядок. И ты умер, выполняя работу. Умер от руки ходячей катастрофы, которую пытался сдержать. Это так логично…»       Но прежде, чем тьма окончательно поглотила его, на краю его угасающего зрения произошло ещё одно движение. Воздух в десяти шагах от него заколебался, завихрился, как будто в него воткнули невидимое сверло. Из центра этого спирального искажения, бесшумно и плавно, возникла фигура.       Человек в оранжевой маске с единственной прорезью для правого глаза, одетый в чёрный плащ с красными облаками. Он появился так, будто всегда там стоял, просто мир до этого момента отказывался его видеть. Его голова была слегка наклонена в сторону источника того леденящего душу хохота.       Обито Учиха не обращал внимания на умирающего мечника. Его единственный видимый глаз, узко прищуренный, был прикован к фигуре в центре каньона. К Тенку. К тому, кто сейчас, заливаясь смехом, пинал бездыханное тело Четвёртого Мизукаге из какого-то непонятного, почти детского любопытства, будто проверяя, не оживёт ли игрушка.       Внутри маски лицо Обито было каменным, но за этой маской бушевала интеллектуальная буря.       — «Сначала Коноха, — пронеслось в его голове с холодной чёткостью. — Белый Зецу доложил: «Клан Учиха был стерт. На месте квартала остались только пепел и воронка на карте».» — И все это сделал один подросток, даже не Учиха, а какой-то заурядный ниндзя, не имеющий никакого отношения к великим кланам. Обито тогда счел это преувеличением, ошибкой наблюдения. Возможно, Данзо применил какую-то древнюю печать. Но Зецу настаивал, и тогда у Обито появился интерес. Не просто к оружию — оружием был весь «Корень». Интерес к феномену, к аномалии.       Разговор в болотах Страны Рек подтвердил: это была сущность. Циничная, холодная, лишенная всяких иллюзий, высмеивающая его философию, и наивные страдания Пейна. Тенку пришёл в Акацуки не ради мира, не ради мести, не ради денег. Он пришёл ради библиотеки. Ради знаний, которые могли объяснить его. Обито тогда отнёс это на счет странности гения. У всех свои причуды.       Но теперь… Теперь он видел.       Он видел, как этот «странный гений», получив в напарники одного из сильнейших и стабильнейших профессионалов, Джузо, спокойно вписался в рутину. Не рвался в бой, не пытался доказать свою силу. Он точил её, как Джузо точил свой меч — методично, монотонно. Обито решил ускорить процесс. Ему нужно было увидеть потолок. Увидеть, на что способна эта «стихийная аномалия», чтобы понять, можно ли её встроить в план. Встроить или… ликвидировать до того, как она станет непредсказуемым фактором.       Ягура был идеальной пешкой, контролируемый через Гендзюцу, но находящейся на грани срыва. Столкновение с двумя бойцами Акацуки, один из которых — загадка, должно было дать ответы. Обито ожидал многого. Ожидал, что Тенку применит свой «Распад» в полную силу. Ожидал тактической изощрённости. Ожидал, возможно, даже гибели дуэта — что тоже было бы полезной информацией.       Но он не ожидал этого.       Он наблюдал за боем из своего Камуи и видел, как Тенку, как и предполагалось, действует как тактик и диверсант — умно и расчётливо. Потом видел, как Джузо наносит свой удар и получает отдачу. И тогда… тогда случился слом.       Обито видел, как с лица Тенку исчезло всё — концентрация, расчёт, даже привычная скучающая маска. Осталась только… голая, первобытная, ненасытная жажда, и тело подростка ответило на эту жажду. Оно преобразилось изнутри. Оно перестало подчиняться законам физиологии, которые Обито знал вдоль и поперёк, изучая тело Мадары и эксперименты Орочимару. Оно горело. Оно рвалось к силе через собственную агонию, выжимая из каждой клетки то, чего в них, по всем законам, быть не могло — чистую, дикую физическую мощь (Ян), которой у этого хилого тела отродясь не водилось.       — «Он вырвал её, — с отвращением и чем-то похожим на страх подумал Обито. — Он не накопил, не развил её, а отнял у самого себя, выдрал с мясом, сжёг остатки чакры как топливо для этой… этой вспышки звериной воли.»       А потом был бой. Вернее, его отсутствие. Была экзекуция. Было методичное, яростное, радостное превращение джинчурики, ходячей природной катастрофы, в кровавую массу с помощью кулаков, локтей и коленей. Никаких техник. Никакого «Распада». Только ломающая плоть и этот смех…       Этот смех заставил содрогнуться даже Обито, того, кто видел ад войны, кто планировал погрузить весь мир в иллюзию, кто считал себя уже давно над всеми человеческими эмоциями.       Джузо угас. Его дыхание остановилось. Обито бросил на тело мечника короткий, безразличный взгляд.       — «Ненужный инструмент сломался. Жаль. Он был эффективен».       Все его внимание вернулось к Тенку.       Тот, казалось, наконец успокоился. Хохот сменился тихим, довольным посвистыванием. Он вытирал окровавленные руки о свой разорванный плащ, осматривая свои раны с видом садовника, оценивающего результаты обрезки. Его глаза… его глаза сияли чистым, незамутнённым счастьем открытия.       И тут Обито понял. Понял окончательно и бесповоротно.       Он ошибался. Страшно ошибался.       Он считал Тенку сложным, опасным инструментом. Оружием с непредсказуемой траекторией. Но инструмент имеет цель, а оружие — направление.       У этого не было цели, которую мог бы понять Обито. Не было мечты о мире, пусть и искажённой. Не было жажды власти, признания, любви или мести. Даже холодная страсть к знаниям, которую он демонстрировал раньше, сейчас казалась лишь способом лучше понять топливо для своего единственного, истинного желания.       Это желание было двигателем, сутью, религией.       Это была жажда разрушения. Не просто убийства, а аннигиляции. Превращения сложного, живого, могущественного — в ничто. И в этом акте — обретение совершенства, экстаза, нирваны — было что-то пугающее. Тенку не шёл к силе, чтобы что-то изменить. Он шёл к силе, чтобы иметь возможность стирать всё более и более сложные, ценные, защищённые миры. Клан Учиха был для него первым серьёзным холстом. Ягура — вторым, более сложным.       И теперь, увидев, как этот «художник» работает вживую, Обито почувствовал ледяную пустоту в груди. Не страх за себя — Камуи делал его почти неуязвимым. Страх за План.       Перед ним было стихийное бедствие с интеллектом. Разумный ураган, осознавший себя и нашедший в хаосе блаженство. Его нельзя было контролировать, нельзя было направить. Его можно было только выпустить в нужную сторону и молиться, чтобы ветер не переменился.       — «Мадара… — мысленно произнёс Обито, обращаясь к тени в своём сознании. — Ты говорил о силах, способных разрушить мир. Я думал о Девятихвостом, о Гедо Мазо, о глазах Бога… Я не думал, что оно может выглядеть как избитый, истекающий кровью подросток, который смеётся над трупом».       Тенку перестал свистеть. Он потянулся, и Обито услышал, как у того хрустнули кости, вставая на место. Рваная рана на боку уже не сочилась, а лишь темнела запёкшейся кровью. Восстановление на глазах, без печатей, без медицинской чакры. Просто потому, что его тело так захотело.       Подросток повернул голову. Его взгляд, ещё сияющий остатками того безумного счастья, скользнул по телу Джузо, почти не задержавшись, и уставился прямо в ту точку пространства, где секунду назад стоял Обито. В этом взгляде была такая пронзительная, животная осознанность, что Обито на миг показалось — он виден.       — «Он почуял меня, — холодная игла прошла по спине Обито. — Он почуял наблюдателя, как хищник чует другого хищника на своей территории».       Тенку ухмыльнулся. Это была широкая, безумная, довольная ухмылка. Он медленно поднял окровавленную руку и помахал пальцами в воздух — приветствие, насмешка, благодарность зрителю за хорошее шоу. Потом развернулся, подошёл к телу Джузо, с профессиональной грубостью отстегнул от его пояса сумку со свитками и деньгами (часть аванса заказчика), взвалил обезображенный труп Ягуры на плечо и, не оглядываясь, зашаркал прочь из каньона, оставляя за собой кровавый след.       Обито остался стоять в искажённом пространстве. Звук удаляющихся шагов стих. В каньоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды да шелестом ветра над телом Джузо.       Обито появился рядом с трупом Джузо и без колебаний схватил его. Спираль пространства снова заколебалась, и Обито исчез так же бесшумно, как и появился.       Его последней мыслью, прежде чем полностью погрузиться в измерения Камуи, была не о Тенку, не о сломанном плане по хвостатым, не о мёртвом Мизукаге.       Он думал о цилиндрическом стеклянном сосуде, спрятанном в самом сердце его убежища. О глазе, плавающем в питательном растворе. О глазе, который когда-то видел пределы возможного. Глазе Шарингана, способном призывать чудовищные скульптуры для подавления хвостатых.       — «Даже Сусано, — подумал Обито с непривычной горечью, — это форма… Защита, копьё, гигант из чакры. У него есть пределы, слабые точки, логика. А это…»       Образ смеющегося подростка, выдирающего силу из собственных внутренностей, чтобы забить насмерть воплощение морской мощи, намертво врезался в его память.       — «…у этого предела нет. Только аппетит, который растёт».       В темноте своего личного измерения Обито Учиха впервые за долгие годы почувствовал нечто очень близкое к простому, человеческому ужасу перед тем, что он, сам того не желая, возможно, разбудил, для чего и Бесконечное Цукуёми окажется не спасением, а просто… очередным холстом.