Треснувшая Скорлупа

      Тишина заброшенного цеха была моим единственным спутником. Это была не та тишина, что дарит покой, — нет, это была тишина выжженной пустыни, в которой каждый звук, даже собственное сердцебиение, казался посторонним, почти неприличным вторжением. Воздух пах ржавчиной, озоном и мельчайшей каменной пылью, которую мои движения поднимали с пола и которая теперь оседала на влажной коже, смешиваясь с потом.       Я неподвижно парил в трёх метрах над бетонным полом. Тело висело в воздухе с той неестественной лёгкостью, которая достигается только тогда, когда отрицаешь саму концепцию гравитации достаточно долго, чтобы она поверила в своё отсутствие. Внутренний взгляд — то самое холодное, аналитическое ядро, что никогда не спало, — был обращён на карту энергетических потоков, циркулировавших по меридианам.       Два узла, левый и правый, расположенные зеркально в полушариях мозга, стали уже привычными инструментами. Первый отвечал за грубую физическую мощь — за способность мышц сокращаться с силой, превышающей расчётную. Второй управлял регенерацией, временем восстановления клеток, скоростью заживления. Я научился открывать их не рывком, от которого ломались капилляры и рвались нейронные связи, а плавным, выверенным давлением воли.       Щелчок.       Левый узел отозвался. Волна усиления прокатилась по мышечным пучкам, заставляя их наливаться неестественной, почти болезненной твёрдостью. Никаких судорог — это было достижением последних дней. Мышцы вибрировали на частоте, которую ухо не слышало, но тело ощущало как глухой, фоновый гул. Я не стал двигаться. Вместо этого я сфокусировался на поддержании состояния.       Чакра, обычно послушно текущая по каналам, теперь вела себя иначе. Она упрямо стремилась к активному узлу, питая его, как горная река, впадающая в бездонное озеро. Этот поток требовал постоянной, микроскопической корректировки, как если бы я удерживал на ладони идеальный баланс между жизнью и смертью. Я был и оператором, и самой системой. Моё внимание распадалось на сотню нитей: вот там, в левом предплечье, чакра чуть ускорилась — подкорректировать; здесь, в поясничном сплетении, образовалась микротурбулентность — сгладить. Лёгкое жжение в тканях сигнализировало о начале износа.       Пять минут. Десять. Пятнадцать.       Пот проступил на лбу не от физического усилия — его не было, — а от концентрации. Испарина скапливалась в уголках глаз, щипала, но я не моргал, боясь потерять контроль. Тело привыкало. Чакра, циркулируя через открытый узел, меняла свои свойства: она становилась более вязкой, менее летучей, как будто из газа превращалась в жидкость. Интересный побочный эффект — адаптация системы к неестественной нагрузке. Я запоминал ощущения, формируя ментальные модели, которые позже лягут в основу протоколов тренировок.       Щелчок.       Левый узел закрылся. Усиление ушло, оставив после себя не привычную слабость, а странную, почти приятную пустоту в мышцах — пустоту, которая быстро заполнялась фоновым потоком чакры. Я медленно опустился на пол. Босые ступни коснулись холодного металла, и это прикосновение показалось неожиданно острым, будто я снова учился ходить.       Правый узел — следующий. Я сконцентрировался, направил поток. Этот открывался тяжелее. Он всегда сопротивлялся, требуя больше энергии, больше намерения, будто проверял, а действительно ли я намерен жечь собственное время. Его механизм был иным: ускорение метаболизма, регенерация тканей, восстановление клеток — всё это оплачивалось не просто чакрой, а чем-то более фундаментальным. Сроками годности. Будущими днями.       Щелчок.       Тихая, вибрационная волна прошла из центра мозга по всему телу, как рябь по воде, в которую бросили камень. Я посмотрел на тыльную сторону левой руки, где вчера остался неглубокий порез — случайность во время работы с арматурой. Края раны, ещё час назад выглядевшие как свежая, болезненная полоска, начали стягиваться. Процесс был видимым глазу: края сходились, как будто их стягивала невидимая нить, а изнутри, из глубины тканей, поднималась новая, розовая кожа.       Тридцать секунд — и от пореза осталась лишь тонкая полоска, которую можно было принять за естественную складку. Ещё минута — полоска исчезла, слившись с окружающей кожей. Я провёл подушечкой пальца по месту, где была рана, и не нащупал ничего, кроме гладкого, ровного эпидермиса.       Я держал узел открытым дольше обычного, наблюдая, как усталость от предыдущей тренировки — та самая свинцовая тяжесть в костях и ноющая боль в суставах — растворяется, вымывается вместе с молочной кислотой, которую клетки утилизировали с неестественной скоростью. Мельчайшие разрывы мышечных волокон затягивались в реальном времени. Тело восстанавливалось, как часы, которые внезапно заставили работать в десять раз быстрее.       Цена была ощутимой. Чакра утекала из резервуаров, как вода из пробитой цистерны. Правый узел был не просто потребителем — он был пожирателем. В режиме активной регенерации десяти минут хватило бы, чтобы опустошить меня до состояния, сопоставимого с тяжёлым боем. Я чувствовал это по лёгкому головокружению, по тому, как периферическое зрение начало терять резкость. Ещё немного — и система перегреется. Нельзя брать то, что не сможешь вернуть.       Я отпустил контроль. Оба узла закрылись, как тяжёлые шлюзы. Чакра в каналах успокоилась, перетекая в пассивное, почти незаметное русло.       Я стоял, восстанавливая дыхание, и анализировал данные. Левый узел: время удержания увеличено на сорок процентов по сравнению с началом недели. Потери чакры снижены на пятнадцать процентов за счёт лучшей плавности открытия. Правый узел: скорость регенерации возросла, но стоимость в чакре осталась прежней. Адаптации не произошло — возможно, это предел для текущего резервуара. Следующий этап: третий узел.       Я нашёл его через неделю тренировок. Он располагался глубже, в области, которую медицинские свитки Страны Огня условно связывали с «центром тяжести» чакры — чуть ниже диафрагмы, между солнечным сплетением и пупком. Доступ к нему был перекрыт многослойной структурой, похожей на шифровальную решётку. Стандартный поток чакры просто стекал с этих слоёв, не находя точки приложения. Моих текущих резервов и, что важнее, плотности чакры — той самой вязкости, которую я тренировал неделями, — не хватало, чтобы даже начать процесс «убеждения». Третий узел требовал намного больше. Он хотел, чтобы его взломали грубой силой, или обманули изощрённой техникой. У меня не было ни того, ни другого. Пока.       Я не питал иллюзий. Даже открыв все восемь узлов — эти проклятые ограничители, поставленные эволюцией, чтобы тело не убило себя само, — я вряд ли сразу достигну уровня Все За Одного в его апогее. Тот монстр, чьи воспоминания рваными осколками вгрызались в моё сознание по ночам, обладал вековой квинтэссенцией сотен украденных способностей, собранных в теле, с которого сняли все биологические ограничения. Его сила была коллекцией. Моя сила была иной — она была принципом.       Принцип, доведённый до абсолюта, может быть страшнее любой коллекции. Если я смогу снять все внутренние предохранители, если я синхронизирую их работу с левитацией — свободой от земли — и с «Распадом» — свободой от формы… Да, я буду близко. Очень близко. Этого должно хватить, чтобы стереть любого, кто встанет на пути.       Мысль не вызвала ликования. Я никогда не испытывал ликования. Это был холодный, фактологический вывод, достойный лабораторного журнала. Вектор приложений усилий был определён. Оставалось лишь двигаться по нему.       Лёгкое, почти эфирное присутствие возникло на периферии сенсорного восприятия. Чакра была знакомой — прохладная, упорядоченная, похожая на стопку идеально выровненных листов бумаги. Конан. Я не обернулся. Рефлексы, воспитанные годами в «Корне», не требовали визуального подтверждения. Аура была уникальной, как отпечаток пальца, и подделать её в Амегакуре было невозможно.       — Конан, — равно сказал я, глядя на исчезнувший шрам на руке. — Входи.       За спиной раздался почти неслышный шорох — звук разворачивающейся бумаги, бумажного цветка, который она использовала для маскировки присутствия. Я наконец повернулся.       Она стояла в проёме разрушенной двери, её фиолетовые глаза — невозможный, неестественный цвет, который я привык связывать с силой и холодом — скользнули по моей вспотевшей майке, по обнажённым предплечьям, по следам, которые оставила на полу пыль от моих движений. Её лицо, как всегда, не выражало ничего, кроме отстранённого внимания.       — Пейн созывает всех присутствующих членов, — произнесла она голосом, лишённым интонаций, — мелодичным, но мёртвым, как шум дождя по металлической крыше. — Есть решения по структуре организации.       Я кивнул. Никакой суеты. Я взял с груды ржавых обломков поношенный чёрный плащ — новый, с красными облаками, я берёг для официальных выходов, — и набросил его на плечи. Ткань была влажной от сырости, которая пропитала всё в этой деревне, и неприятно липла к спине.       — Идём.

      ***

      Тронный зал Пейна. Вечный стук дождя по витражу — звук, который я научился не замечать, а теперь он вдруг снова стал громким, почти оглушающим. В центре, перед возвышением, стояли уже знакомые фигуры.       Какузу был неподвижен, как статуя. Его зелёные глаза-бусины, лишённые всякого выражения, смотрели сквозь пространство, в точку, которую видел только он. Первый раз, когда я его увидел, я подумал: «Вот человек, который убивал столько, что смерть перестала быть для него событием». Теперь я знал, что был прав.       Рядом с ним находился Хидан. Он являлся новеньким в нашей организации, из-за чего постоянно ёрзал, не в силах удержать тело в покое. Его взгляд лихорадочно метался по залу — цеплялся за символ Акацуки на стягах, за лицо Пейна, за фигуру Конан, за меня. В его позе читалась не столько агрессия, сколько нервозное возбуждение дикого зверя, посаженного в клетку и впервые увидевшего, что за прутьями есть другие хищники. Его пальцы постукивали по рукояти трёхлезвийной косы — нервный тик, который он не контролировал.       На противоположной стороне, чуть в стороне от всех, стоял Сасори. Он был тоже неподвижен, но в его неподвижности была иная природа — не настороженность снайпера, а законченность скульптуры. Его стеклянный взгляд из-под капюшона был направлен куда-то внутрь, в мир вечных, нетленных форм. Он смотрел на живых членов организации так, будто видел в каждом лишь будущий экспонат. Эта эстетика — стремление к вечной, застывшей красоте — была мне глубоко чужда. Я предпочитал мгновение перед распадом.       Пейн смотрел на нас сверху вниз. Его лицо, усеянное чёрными металлическими стержнями, не выражало ничего. Даже не «ничего» — отсутствие возможности выражения. Маска, за которой пустота. Пустота, облачённая в волю.       — Организация несёт потери и получает новых членов, — заговорил он, и его голос заполнил зал, нуждаясь в повышении тона. Он просто звучал отовсюду и ниоткуда. — Джузо погиб. Орочимару изменил своим обязательствам и будет устранён. Для поддержания эффективности необходимы стабильные рабочие пары.       Его взгляд — фиолетовые кольца, прокручивающиеся в бесконечной перспективе — скользнул по нам, разделяя, сортируя, комбинируя.       — Какузу и Хидан. Вы будете работать вместе. Финансовая дисциплина и… религиозный фанатизм. Найдите точку соприкосновения или хотя бы терпимость, достаточную для выполнения контрактов.       Какузу медленно повернул голову к Хидану. Движение было плавным, механическим, как у робота, проверяющего соседний механизм на предмет неисправности. Его рот чуть приоткрылся, выпустив словесную оценку:       — Твоё долголетие представляет определённый инвестиционный интерес. — Голос был низким, рокочущим, как камнепад. — Если ты не будешь стоить больше, чем будешь приносить убытков, проблема решится сама собой.       Хидан оскалился — не улыбнулся, именно оскалился, показав зубы, которые были слишком белыми и ровными для человека его образа жизни.       — Эй, старик, только не вздумай тыкать в меня своими нитками! У меня свой бог есть!       — Боги не принимают векселей, — парировал Какузу, и в его тоне не было насмешки — только факт, облицованный сталью.       Пейн проигнорировал этот обмен. Его взгляд перешёл на меня, затем на Сасори, затем на Конан, стоявшую у подножия трона, чуть ниже и чуть правее.       — Сасори. Твоя методология требует времени и уединения. Ты останешься оперативником-одиночкой, за исключением специальных миссий, где потребуются твои специфические навыки.       Сасори слегка наклонил голову. Для него это было идеально. Никто не будет мешать. Никто не будет задавать вопросов. Он мог бы стоять в этом зале вечность, и для него это было бы не наказанием, а раем.       — Конан. — Пейн произнёс её имя с той же интонацией, что и все остальные, но в зале повисла пауза. Тонкая, почти незаметная, но я её уловил. — Ты остаёшься здесь. Твои задачи — координация, связь и защита Амегакуре.       Никаких возражений. Она была его правой рукой, его ангелом-хранителем, его последним фильтром между волей и миром. Разделять их было нерационально. Это создало бы уязвимости, которые противник мог бы использовать.       Пейн смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд — не как тепло или давление, а как холод, распространяющийся от макушки вниз по позвоночнику.       — Томура Шигараки. Ты доказал свою эффективность на задании в Стране Воды. Но тебе нужен напарник. Кто-то, кто сможет завершить миссию, если твои методы приведут к непредвиденным последствиям. И кто сможет тебя прикрыть, когда твои резервы будут истощены.       Он говорил прямо, без намёков. Это я мог уважать. Сасори был исключён из кандидатов почти автоматически — фундаментальное противоречие в философии. Он стремился к вечной, застывшей форме. Я стремился к идеальному мгновению распада. Мы были противоположными полюсами эстетики уничтожения. Работать вместе значило бы постоянно саботировать друг друга или, в конце концов, попытаться уничтожить — и в этом случае организацию пришлось бы выбирать, кто ценнее. Пейн этого не хотел.       Проблема, как это часто бывает, решилась сама собой прежде, чем я успел сформулировать вопрос.       Из тени за колонной, будто вырастая из самого камня, выступила странная, двуцветная фигура. Зецу. Его белая половина улыбалась — неестественной, деревянной улыбкой, которая не затрагивала глаз. Чёрная половина сохраняла угрюмое молчание, её жёлтый глаз горел в полумраке, как глаз пещерной рыбы.       — Нашёлся ещё один, — проскрипела белая половина. Голос был высоким, почти детским, но в нём слышалась древность, которой не обманешь. — Очень сильный ниндзя. С большими… амбициями. Ищет место, где его сила будет оценена по достоинству. Где ему дадут возможность сокрушать сильных врагов.       — Где он? — спросил Пейн.       — У главных ворот, — ответил чёрный Зецу. Его голос был низким, пузырящимся, как воздух, поднимающийся со дна болота. — Уже поссорился с охраной. Кажется, одного… слегка повредил.       В зале воцарилась тишина — та особенная, которая возникает перед тем, как что-то начнётся. Хидан, пытавшийся быть незаметным, тихо хихикнул и тут же зажал рот ладонью, но звук всё равно разнёсся под сводами.       Пейн медленно кивнул, и металлические стержни в его лице блеснули в скупом свете.       — Приведи его.       Зецу растворился в полу — буквально впитался в камень, оставив на поверхности лишь слабую рябь, которая исчезла через секунду. Напряжение в зале сменилось ожиданием. Какузу оценивающе щёлкнул костяшками пальцев — сухой, резкий звук. Хидан перестал ёрзать и замер, что было для него нехарактерно. Сасори не шелохнулся. Конан опустила глаза на свои сложенные руки.       Через несколько минут в дальнем конце зала послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, размеренные. Не шаги человека, который крадётся или оглядывается — шаги того, кто уверен, что любой, кто встанет на пути, будет сметён.       А затем он вошёл.       Огромный. Это было первое впечатление — и оно оказалось настолько сильным, что мозг зафиксировал его, ещё до того, как успел обработать детали. Широкие плечи, которые не помещались в стандартный дверной проём. Мощные руки, одна из которых сжимала гигантский меч, завёрнутый в грязные бинты. Кожа имела синеватый оттенок — не болезненный, а хищный, как у глубоководной акулы. Острые зубы обнажались в постоянной полуулыбке-полуоскале, придавая лицу выражение, которое невозможно было прочитать как однозначно дружелюбное или враждебное.       Но больше всего запоминались глаза. Узкие, пронзительные, жадные. В них читался азарт хищника, который наконец нашёл достойную охоту. Не голод — у голода есть отчаяние. Здесь был чистый, незамутнённый интерес. Я видел такие глаза раньше — у людей, которые перестали бояться смерти настолько, что смерть перестала быть для них аргументом.       Он остановился в десяти шагах от возвышения с троном Пейна. Не поклонился. Не опустил взгляд. Даже не замедлил шаг — он просто перестал идти, когда расстояние стало достаточным для разговора. Его взгляд был прикован к лидеру Акацуки, остальные для него в этот момент не существовали.       — Так ты и есть тот, кто собрал эту… компанию? — Голос был хриплым, грубым, как скрежет камня о камень. Но в нём слышалась сила — не показная, а органика, прошившая каждую клетку его огромного тела. — Меня зовут Кисаме Хошигаки. Говорят, здесь платят за то, чтобы резать сильных. Это правда?       — Здесь платят за выполнение контрактов, — ответил Пейн, и голос его был ровен, как поверхность мёртвого озера. — Сила противника определяет сложность и, соответственно, вознаграждение. Твоя репутация как ниндзя-отступника из Кири, укравшего Меч Самехада и перебившего всю свою команду, известна.       Кисаме широко ухмыльнулся — и в этой ухмылке было что-то от акулы, которая только что показала зубы, но ещё не решила, кусать или подождать.       — Хорошая репутация. Значит, ты в курсе. — Он чуть наклонил голову набок, и я заметил, что его поза стала чуть менее напряжённой. Не расслабленной — скорее, готовой к разговору вместо готовой к бою. — А что я получу, кроме денег?       — Возможность сражаться с сильнейшими, кого могут нанять деревни, — сказал Пейн. — И шанс внести свой вклад в грядущий мир.       Кисаме фыркнул. Но его глаза — эти узкие, жадные щёлки — вспыхнули интересом. «Мир» его волновал в той же степени, в какой волнует дождь акулу: он есть, он неизбежен, но зачем о нём думать, если можно просто плыть? А вот «сражаться с сильнейшими» — это было то, ради чего он пришёл. Я видел это по микроскопическому расширению зрачков, по тому, как его пальцы на рукояти меча чуть сжались и тут же расслабились.       — Ладно. Я в деле.       Он наконец скользнул взглядом по остальным. Его глаза двигались методично, как сканер: Какузу — оценка, Хидан — короткое пренебрежение, Сасори — лёгкое недоумение (он явно не понял, куда смотреть), Конан — задержка чуть дольше, чем на мужчинах, но без намёка на непочтительность. И наконец — я.       Взгляд стал пристальным. Он видел мужчину с седеющими висками, лицом, тронутым не по годам усталостью, и глазами, в которых не было ничего, что он мог бы распознать как «своё». Ни злобы, ни азарта, ни алчности, ни страха. То была пустота, наблюдающая за миром как за сложным, но не особенно интересным уравнением.       Кисаме нахмурился — слегка, на долю секунды. Я заметил это изменение в микрорельефе его лица: брови чуть сдвинулись, уголки губ опустились на миллиметр. Он не мог меня считать, и это его беспокоило. Хорошо.       — А ты кто? — спросил он, и в его голосе исчезла прежняя грубоватая бесцеремонность. Вопрос прозвучал ровно, почти вежливо.       — Томура Шигараки, — ответил я так же ровно.       — И что ты умеешь?       Вопрос был профессиональной оценкой. Как боец оценивает потенциального союзника — или потенциальную угрозу. Никакой риторики, никакого подтекста. Прямой запрос спецификаций.       Я не стал ничего демонстрировать. Не было смысла устраивать шоу перед аудиторией, которая уже всё обо мне знала. Вместо этого я сказал:       — Я умею решать задачи, которые не решаются грубой силой. И стирать то, что мешает их решению.       Тишина, последовавшая за этими словами, была не просто отсутствием звука. Она стала плотной, вязкой, почти осязаемой — как нефть, разлитая по поверхности воды. Даже Хидан перестал дышать.       Кисаме прищурился. Его глаза сузились до щёлочек, сквозь которые пробивался холодный, аналитический свет. Мои слова не были похожи на браваду, которую он привык слышать. В них не было вызова, не было приглашения помериться силой. В них была правда. И он это почувствовал.       — «Стирать»? — переспросил он, пробуя слово на вкус. — Звучит забавно. А с мечом работать умеешь?       — Нет, — честно признался я. Мой ответ был быстрым и не содержал оправданий. Отрицание навыка не было слабостью, если этот навык не требовался для решения моих задач. — Но если твой меч когда-нибудь окажется недостаточно большим, я смогу сделать так, что противника не будет вовсе.       Кисаме замер. Его лицо застыло, как у человека, который только что услышал нечто, что нужно переварить. А затем его губы дрогнули, и он издал звук. Сначала тихий, почти беззвучный — выдох, который превратился в горловой смешок. А потом смех вырвался наружу — громкий, раскатистый, похожий на грохот камней, скатывающихся с горы.       — Ха! — Его голос гремел под сводами тронного зала. — Нравишься ты мне. Говоришь без нудятины. «Сделать так, что противника не будет». Это я понимаю.       В его смехе не было насмешки. Это было узнавание. Два хищника, которые только что подтвердили, что не будут охотиться друг на друга, потому что цели у них разные, а методы — совместимы.       Пейн воспользовался паузой:       — Кисаме Хошигаки. Твоим напарником будет Томура Шигараки. Его методы … уникальны. Твоя задача — обеспечить тактическое преимущество и завершить то, что он начал, если это потребуется. Его задача — найти решение там, где твоя сила недостаточна.       Кисаме перевёл взгляд с меня на Пейна и обратно. Его губы сжались в тонкую линию — он обдумывал, прикидывал, просчитывал. Наверное, впервые за долгое время его мозг работал не в режиме «увидел — убил — пошёл дальше».       Наконец он кивнул. Коротко, резко.       — Договорились. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилось то, чего не было раньше. Не уважение — слишком рано для уважения. Скорее, признание полезности. Я был не таким, как он, — значит, я мог делать то, что не умел он. А это, в его простой, линейной системе координат, делало меня ценным.       Пейн поднялся с трона. Движение было медленным, почти ленивым, но в нём чувствовалась сила, способная раздавить любого, кто осмелится её оспорить.       — Пары определены. Приступайте к изучению возможностей друг друга. Новые контракты поступят в ближайшие дни.       Собрание было окончено. Какузу, бросив последний оценивающий взгляд на Хидана, развернулся и ушёл, не дожидаясь напарника. Его шаги были бесшумными — поразительно для человека его комплекции. Хидан, что-то бормоча под нос про богов и неправильное отношение к священным писаниям, поплёлся следом, его коса волочилась по полу, оставляя тонкие царапины на камне. Сасори исчез бесшумно, как тень — даже я, с сенсорикой, настроенной на чакру, не уловил момента, когда он вышел из зала. Конан осталась рядом с Пейном, её бумажные крылья сложились за спиной, делая её похожей на статую ангела на могиле.       Кисаме повернулся ко мне, перекинув свой монструозный меч на плечо. Самехада вздрогнул — меч был живым, я это знал, и сейчас он, казалось, принюхивался ко мне, оценивал, стоит ли просыпаться.       — Ну что, напарничек, — сказал Кисаме, и в его голосе снова зазвучал грубый азарт, который я успел заметить при первой встрече. — Покажешь, где тут можно размяться? Или сразу к делу?       Я посмотрел на него. На его простую, почти примитивную жажду действия. Он был как мощный скальпель — грубый, но эффективный. Не для тонкой работы, но для рассечения того, что другим не под силу. Рядом с ним моя холодная, выверенная точность, моя способность ждать, анализировать и наносить удар только тогда, когда вероятность успеха достигает девяноста девяти процентов, казалась ещё острее.       — Сначала тебе покажут твою комнату, — ответил я, направляясь к выходу. — Затем можно на полигон. Мне нужно понять пределы твоей силы. А тебе…       Я обернулся и встретился с его жадным, изучающим взглядом. Внутри, в том самом холодном ядре, где не было места эмоциям, шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее любопытство.       — …увидеть, что значит «стирать».       Он снова рассмеялся — хрипло, раскатисто, как камнепад. И зашагал следом. Его тяжёлые шаги гулко отдавались в каменных коридорах Амегакуре, заглушая вечный, монотонный стук дождя за стенами.

      ***

      Через пятнадцать минут мы спустились в подземный полигон. Пространство было обширным, освещённым тусклыми светящимися шарами чакры — они висели под потолком, отбрасывая длинные, искажённые тени на каменистую местность. Создатели полигона постарались имитировать реальный ландшафт: искусственные скалы, руины стен, груды обломков. Воздух был прохладным и пах сыростью камня — тем особенным запахом, который бывает только глубоко под землёй, куда не проникает дождь, но просачивается его память.       Кисаме, не теряя времени, сбросил свой плащ на ближайший валун. Чёрная ткань с красными облаками упала на серый камень, как пятно крови на пепелище. Под плащом оказалась обычная сетчатая майка, обтягивающая могучий торс, и простые тёмные штаны. Он воткнул меч в грунт — Самехада, всё ещё завёрнутая в бинты, вошла в каменистую почву с неприятным, влажным звуком, как будто меч был не оружием, а чем-то живым, что само стремилось в землю.       Кисаме повернулся ко мне, потирая ладони. Я видел, как под синеватой кожей перекатываются мощные сухожилия, как напрягаются мышцы предплечий — не от агрессии, от предвкушения.       — Ну что, напарничек, давай без церемоний, — его голос гремел в подземелье, отражаясь от стен и возвращаясь искажённым эхом. — Но сначала вопрос.       Я стоял в пяти метрах от него. Руки свободно свисали вдоль тела. Дыхание ровное, подготовленное. Сердце билось с обычной частотой — семьдесят два удара в минуту. Никакого адреналина, никакого боевого подъёма. Только холодное, выверенное ожидание.       — Меня сюда привела одна история, — продолжил Кисаме, и его голос стал тише, почти доверительным. — Про четвёртого Мидзукаге. Ягуру.       Моё лицо ничего не отразило. Я уже знал, что последует дальше. Но я позволил ему говорить — информация, даже предсказуемая, должна быть озвучена. В ней всегда есть детали, которые можно использовать.       — Ходят слухи, — сказал Кисаме, делая широкий, тяжёлый шаг вперед. Создавалось впечатление, словно он и не шагал, а надвигался, — что его убили двое ниндзя. И что эти двое были членами Акацуки.       Его глаза сузились. Зрачки расширились — я заметил это по тому, как изменилась интенсивность отражённого света. Организм готовился к восприятию важной информации.       — Слышал про этого Ягуру, — продолжал он, и его голос стал ниже, почти интимным. — Джинчурики с невероятными способностями. Я искал возможность встретиться с ним. Хотел помериться силой. — Он усмехнулся, и эта усмешка была искренней, без тени бравады. — Хотя не буду отрицать: в одиночку, даже с Самехадой… — он кивнул на меч, воткнутый в грунт, — это было бы самоубийством.       Он сделал ещё шаг. Теперь нас разделяло три метра.       — Потому мне и стало интересно. Кто же этот тип, который решился на такое и справился? — Его взгляд впился в моё лицо, сканируя каждую морщину, каждое микроскопическое движение мимических мышц. — Где он теперь? Жив ли? Если жив… насколько он силён на самом деле?       Он замолчал. В подземелье воцарилась тишина — не просто отсутствие звука, а ожидание, сжатое, как пружина.       — Ты хочешь знать, кто убил Ягуру, — констатировал я.       — Очень хочу. Потому что если этот кто-то здесь… — Кисаме широко раскинул руки — жест, который должен был выглядеть угрожающе, но выглядел откровенно, даже наивно, как у ребёнка, показывающего, как много места занимает его мечта, — то мне с ним и работать интересно. А если нет, если он сдох в той драке… — Он опустил руки, и его лицо на мгновение стало почти разочарованным. — Ну, тогда и организация уже не так любопытна.       Логика была примитивной. И до жути простой. Он искал силу, чтобы быть рядом с силой. Чтобы измерять себя против неё. Чтобы через неё понять, каков предел его собственной мощи. В этом была своя чистота, своё отражение того, кем я был когда-то — когда ещё верил, что сила имеет значение сама по себе, а не только как инструмент.       Я мог солгать. Мог утаить правду, превратив её в тайну, которую он будет разгадывать годами. Это дало бы мне рычаг управления. Но ложь требует поддержания. Ложь требует запоминать, что именно ты сказал, и кому, и когда. Правда не требует ничего. Правда — это топливо, которое не кончается.       — Джузо Биво погиб в том бою, — сказал я. Мой голос был ровным, низким, почти безжизненным. — Он отвлёк Ягуру на себя. Принял основной удар. Был смертельно ранен.       Кисаме кивнул. Одно короткое движение массивной головы. Ни тени сожаления, ни намёка на скорбь. Просто констатация факта: один боец погиб, чтобы другой мог победить. Таков закон джунглей, в которых он вырос.       — А Ягуру убил я.       Тишина стала иной. Она обрела плотность, вязкость, превратилась в физическую субстанцию, которая сдавила грудную клетку, заставила сердце пропустить удар. Даже фоновый гул вентиляции — этот вечный спутник всех подземелий Амегакуре — исчез, будто система сама себя отключила, испугавшись момента.       Кисаме не шелохнулся. Его лицо застыло. Я видел, как под синеватой кожей заходили жевательные мышцы — он пережёвывал информацию, переваривал её, разлагал на составляющие. Три секунды. Четыре. Пять.       А затем его губы дрогнули. Уголки рта поползли вверх, обнажая острые, как осколки керамики, зубы. Это не была прежняя грубая ухмылка. Эта улыбка была глубинной, почти детской в своей чистой, безудержной радости. Глаза его загорелись таким голодным огнём, что, казалось, могли осветить всё подземелье.       — Ты… — прохрипел он, и в этом хрипе слышалось не удивление, а благоговение — то особое, почти религиозное чувство, которое хищник испытывает перед более опасным хищником. — Ты? Сам? Лично?       — Лично. — Я не повысил голос. — Он был силён. Четыре хвоста, идеальный контроль биджу. Техники, способные сравнять с землёй небольшой город. Мои обычные атаки не пробивали его защиту.       Я замолчал. Внутренний взгляд скользнул в прошлое, но не задержался там — только самые необходимые детали, которые могли быть полезны для оценки мной как бойца. Воспроизвожу: тридцать семь ударов. Первые двадцать ломали защиту — его чакра сжималась, отступала, оголяя плоть. Следующие семнадцать дробили рёбра, позвоночник, грудную клетку. Он умер на сорок втором ударе, но я продолжал ещё пять секунд после остановки сердца. Потому что мой организм, выжженный и обезумевший от сжигаемой жизненной силы, не получил сигнала об окончании боя. Мне пришлось мысленно крикнуть себе: «Стоп». И только тогда кулаки разжались.       Всё это я не сказал. Слишком много деталей. Достаточно было итога.       — Мне пришлось сжечь почти всю свою жизненную силу, чтобы выжать из тела достаточную мощь. — Мои слова падали в тишину, как камни в колодец. — Я бил его кулаками, пока он не перестал дышать.       Восторг на лице Кисаме достиг апогея. Его глаза расширились — зрачки заняли почти всю радужку, — а рот приоткрылся, обнажая ряд заострённых зубов. Он выглядел так, будто ему только что сообщили, что бог существует и он стоит прямо перед ним.       А затем он сорвался с места.