Треснувшая Скорлупа

      Два года прошло с тех пор, как я в последний раз стоял на этом самом обрыве, глядя на бескрайние леса Страны Рек, и думал о том, что для меня теперь значит весь этот мир. Раньше я измерял его достижениями — открытыми узлами, изученными техниками, выполненными миссиями, но сейчас я всё чаще ловлю себя на том, что просто позволяю ему течь сквозь пальцы, наблюдая закаты и рассветы, слушая дыхание ветра и редкие разговоры с единственным человеком, чьё присутствие рядом не требует от меня постоянного анализа и просчёта вариантов.       Кисаме стоял в паре метров за моей спиной, и я чувствовал его тяжёлую, спокойную чакру даже без активации третьего узла. За два года мы научились понимать друг друга без слов, и сейчас в его молчании читалось всё то же, о чём думал я: пора возвращаться. Не потому, что Пейн вызвал, и не потому, что накопились невыполненные задания, а просто из-за внутреннего чувства, которое приходит к тем, кто слишком долго живёт в постоянном движении — пауза затянулась, и скоро что-то должно измениться.       — Опять считаешь звёзды? — спросил он с лёгкой насмешкой, но я знал эту интонацию. Так он говорил, когда хотел поговорить, но не знал, с чего начать.       — Пытаюсь понять, сколько ещё таких закатов я увижу, прежде чем всё это кончится, — ответил я, не оборачиваясь. — Звучит пафосно, да?       Кисаме подошёл ближе и сел рядом, заставляя каменный выступ жалобно скрипнуть под его весом. Я уже привык к тому, что гравитация для него понятие относительное, особенно когда рядом Самехада, которая весит как небольшая скала.       — Звучит так, будто ты готовишься к чему-то, — он повернул голову, и в его акульих глазах я увидел отражение угасающего солнца. — Пятый узел?       Я кивнул, кладя ладонь на живот, где под кожей и мышцами уже два года пульсировала нераскрытая сила. Я чувствовал её минуту каждой ночи и каждого дня — она дышала, ворочалась, требовала выхода, но каждый раз, когда я пытался прикоснуться к ней напрямую, она ускользала, оставляя после себя только глухое раздражение и чувство, что я чего-то не понимаю.       — Мне нужен толчок, — сказал я, скорее себе, чем Кисаме. — Настоящая ярость, что заставляет забыть о контроле и расчётах. Но где я возьму ярость, когда вокруг либо пустота, либо мальчишки, которые мрут быстрее, чем я успеваю запомнить их лица?       Кисаме понимающе хмыкнул. Он тоже страдал от этой скуки — последний серьёзный противник попался нам полгода назад, и тот оказался настолько слаб, что Самехада обиженно ворчала до самого вечера, отказываясь впитывать такую убогую чакру.       — Зато Какузу доволен, — заметил он. — Чёрный рынок теперь обходит нас за три километра. Старые наёмники получили чёткий сигнал, а молодые…       — Молодые умирают, — закончил я за него.       Мы сидели так ещё какое-то время, пока последние лучи солнца не исчезли за горизонтом, уступая место густой, тёплой темноте. Где-то далеко, в Амегакуре, сейчас шёл дождь — он шёл там всегда, вечный, монотонный, ставший для меня символом дома. Странно называть домом место, где небо никогда не бывает ясным, но за эти два года я привык к этому городу, к его башням, к его тишине и к человеку, который ждал моего возвращения.       Я позволил себе улыбнуться, вспоминая Конан. Она не провожала меня, когда я уходил на задания, и не встречала у ворот, когда я возвращался, но каждый раз, когда я заходил в свою комнату, на столике стоял свежий чай, а подушка была взбита так, как я люблю. Это были маленькие ритуалы, о которых мы никогда не говорили вслух, но которые значили для меня больше, чем все миссии и награды вместе взятые.       — Ты опять улыбаешься, — заметил Кисаме. В его голосе не было осуждения, только лёгкое удивление — он до сих пор не мог привыкнуть к тому, что за два года я научился этой странной, неаналитической реакции.       — Думаю о доме, — ответил я, и слово вышло естественно, будто я всю жизнь только и делал, что думал о доме.       Он кивнул, и мы снова замолчали. Кисаме не задавал лишних вопросов — это одно из качеств, за которые я ценил его как напарника. Он знал, что если я захочу рассказать, расскажу сам, а если нет, никакие расспросы не помогут.       — Завтра двинемся к границе, — проговорил я, поднимаясь. — Пейн давно не давал заданий, пора напомнить о себе.       Кисаме согласно хмыкнул, и мы вернулись в лагерь, представляющий собой небольшую пещеру, которую облюбовали пару дней назад. Костёр, скудный ужин, короткая смена караула — привычный ритуал, отточенный до автоматизма. Я лёг, закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон без сновидений. В последнее время мне вообще редко что-либо снилось, будто моя тёмная сущность, которую я когда-то так боялся, наконец насытилась и оставила меня в покое.       Утром мы собрали лагерь без лишних слов — за два года этот ритуал отточился до такой степени, что каждый знал свои действия с точностью до секунды. Кисаме скатал спальники, я проверил, не осталось ли следов нашего пребывания, способных выдать присутствие членов Акацуки случайным путникам. Всё чисто, как всегда.       — Так куда именно мы направляемся? — спросил Кисаме, когда мы вышли на тропу, ведущую к границе. — Пейн не давал никаких новых приказов.       Я усмехнулся, вспоминая вчерашний разговор, который пришёл мне в голову уже перед самым сном.       — Помнишь того заказчика из Страны Горячих Источников, который нанимал нас для сопровождения каравана полгода назад?       Кисаме наморщил лоб, перебирая в памяти образы бесчисленных торговцев, с которыми нам доводилось иметь дело.       — Тот, что всё время жаловался на ревматизм и обещал золотые горы, если мы довезём товар без потерь?       — Именно. Мы довезли, а он так и не выплатил обещанный бонус, ссылался на какие-то там временные трудности, но, насколько я помню, временные трудности у него закончились уже через месяц после нашей миссии.       Кисаме расплылся в своей знаменитой акульей улыбке, от которой у нормальных людей поджилки начинали трястись.       — Значит, небольшой визит вежливости перед возвращением?       — Именно так. Деньги нам не помешают, а Какузу будет доволен, что мы не оставляем должников безнаказанными. К тому же, — я позволил себе лёгкую улыбку, — говорят, в Стране Горячих Источников есть онсэны, способные расслабить даже самого заскорузлого наёмника. Думаю, мы заслужили пару часов отдыха перед дорогой в Амегакуре.       Кисаме хмыкнул, и мы ускорили шаг.

      ***

      Путь до Страны Горячих Источников занял меньше времени, чем я ожидал. Уже к вечеру второго дня мы пересекли границу и оказались в мирной, уютной долине, где даже воздух пах иначе — цветами, горячей водой и чем-то ещё, давно забытым, почти родным. Дома здесь были аккуратными деревянными постройками с черепичными крышами, а люди на улицах не носили оружия на виду, пряча его под лёгкими кимоно.       — Странное место, — заметил Кисаме, оглядываясь по сторонам. — Слишком мирное.       — Потому и странное, что мирное, — согласился я. — Но нам здесь ничего не угрожает, если мы не будем привлекать внимания. Найдём нашего должника, заберём деньги и сможем позволить себе небольшую роскошь.       Торговца мы нашли в его особняке на окраине главного города — того самого полненького человека с вечно потным лбом и бегающими глазками, который полгода назад клялся всеми богами, что заплатит вдвойне, если мы спасём его товар. Увидев нас на пороге, он побледнел так, что я всерьёз опасался за его сердце.       — Г-господа! — залепетал он, пятясь вглубь прихожей. — Какая неожиданность! Я как раз собирался отправить вам деньги почтовыми голубями, честное слово!       — Не утруждайся, — ответил я максимально дружелюбным тоном, на который был способен. — Мы решили зайти лично. Знаешь ли, прогулка перед возвращением домой.       Кисаме молча стоял за моей спиной, и даже без слов его присутствие действовало на торговца сильнее любых угроз. Через пять минут мы держали в руках увесистый кошель с монетами, а ещё через десять уже выходили из особняка, оставив хозяина на полу в гостиной — живого, но явно нуждающегося в смене штанов.       — Куда теперь? — поинтересовался Кисаме, когда мы оказались на улице.       Я посмотрел на заходящее солнце, оценил умиротворённые лица прохожих, и обратил внимание на вывеску гостиницы в конце улицы, над которой поднимался лёгкий пар.       — Помнишь, я говорил про онсэны? Кажется, сейчас самое время.       Гостиница оказалась именно такой, как я представлял, — старой, уютной, с деревянными скрипучими полами и приветливой хозяйкой, которая даже не взглянула на наши плащи с красными облаками, приняв их за обычную дорожную одежду. Мы сняли один номер на двоих — большую комнату с двумя футонами, низким столиком и видом на внутренний двор, где как раз располагались знаменитые горячие источники.       — Я первый, — заявил Кисаме, сбрасывая плащ на пол.       — Только попробуй занять весь источник своей тушей, — отозвался я, развязывая пояс. — Хотя, подозреваю, местные к такому не привыкли.       Мы коротко, но искренне рассмеялись. Наверное, так умеют смеяться только те, кто прошёл через десятки смертельных боёв и всё ещё остался в живых.       Раздевшись и прихватив небольшие полотенца, мы вышли во двор и направились к источнику. Вечерний воздух был прохладным, но пар, поднимающийся над водой, обещал блаженное тепло. Я опустился в воду первым и едва не застонал от удовольствия — горячая вода обволокла тело, проникая в каждую мышцу, в каждую клетку, расслабляя то, что не расслаблялось годами.       — Ками, — выдохнул Кисаме, погружаясь следом и занимая добрую треть источника. — Почему мы не делали этого раньше?       — Потому что раньше нас постоянно пытались убить, — ответил я, откидывая голову на каменный бортик и закрывая глаза.       Какое-то время мы просто сидели в тишине, слушая, как плещется вода, как где-то вдалеке поют цикады, как мирно переговариваются другие посетители, невидимые за густым паром. Я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не думаю ни о чём — ни о пятом узле, ни о миссиях, ни о Пейне с его планами, а просто существую в этом моменте, позволяя теплу делать своё дело. Кисаме, судя по ровному дыханию, задремал, и я не стал его будить — пусть отдыхает, он заслужил.       Я повернул голову, разглядывая сквозь пар очертания источника. Где-то там, за невысоким деревянным забором, находилась женская секция, откуда доносился приглушённый смех и плеск воды. Я уже собирался снова закрыть глаза, когда моё внимание привлекла странная фигура у самого забора. Это был определённо старик, судя по седым, роскошным волосам, которые даже в полумраке отливали серебром. Он стоял, прильнув к щели в заборе, и на его лице застыло такое выражение блаженства, что я невольно замер. В одной руке он держал блокнот, в другой — карандаш, которым что-то быстро строчил, не отрывая взгляда от щели.       — Кисаме, — тихо позвал я, толкая напарника в бок.       — М? — он открыл глаза, всё ещё пребывая в полудрёме.       — Посмотри туда.       Кисаме проследил за моим взглядом, и его акульи глаза мгновенно обрели чёткость. Пару секунд он наблюдал за стариком, потом медленно поднялся из воды, намереваясь, судя по всему, вмешаться.       — Сиди, — я остановил его жестом. — Я сам.       Я подплыл ближе к краю источника, откашлялся и максимально вежливо, насколько это было возможно в данной ситуации, произнёс:       — Уважаемый, вы не находите, что ваше хобби несколько нарушает чужие границы?       Старик дёрнулся, но, к моему удивлению, даже не обернулся. Он лишь отмахнулся свободной рукой, продолжая строчить в блокноте.       — Отстань, парень, я работаю, собираю материал для своей книги.       Я услышал, как Кисаме позади меня хмыкнул — то ли с удивлением, то ли с невольным уважением к такой наглости.       — Для книги? — переспросил я, поднимая бровь. — И что же это за книга, ради которой нужно подглядывать за женщинами в онсэне?       Это подействовало. Старик наконец оторвался от своего занятия, с сожалением отступил от забора и развернулся к нам. Вблизи он оказался даже колоритнее, чем казался издали, — высокий, крепкий для своих лет, с характерными наростами на скулах, которые выдавали в нём опытного ниндзя, и эти невероятные белые волосы, ниспадающие на плечи. Он посмотрел на нас с выражением человека, которого только что отвлекли от великого дела, и с пафосом, достойным актёра театра Кабуки, произнёс:       — Мои книги, молодые люди, это легендарная серия «Приди-приди Рай»! Бестселлеры, разошедшиеся по всем пяти странам тиражом, который вам и не снился!       Наступила тишина. Я моргнул, потом ещё раз, а рядом со мной Кисаме издал звук, похожий на поперхнувшегося кита.       — Кисаме, — медленно сказал я, поворачиваясь к напарнику, — ты знаешь эту серию?       — Слышал краем уха, — ответил он, и в его голосе явственно слышалась борьба с рвущимся наружу смехом. — Говорят, это книги для… как бы это помягче…       — Для настоящих извращенцев, которые просто помешаны на женском теле, — закончил я за него, не стесняясь в выражениях. Я слишком хорошо знал своего напарника, чтобы предсказать его слова.       Старик побагровел. Его волосы воинственно встопорщились, а в глазах сверкнула молния.       — Молодёжь ничего не понимает в искусстве! — воскликнул он, вздымая руки к небу. — Это литература! Это тонкое понимание человеческой природы! Это…       — Искусство, — я перебил его. Слово вырвалось само, без всякого контроля. — Вы сказали «искусство»?       Он замер на полуслове, уставившись на меня с внезапным интересом.       — А что, есть возражения?       Я медленно поднялся из воды, не обращая внимания на то, как она стекает по моему телу. Где-то глубоко внутри, в районе пятого узла, что-то дрогнуло — не от ярости, нет, от чего-то другого, от давнего, почти забытого чувства, которое просыпается, когда кто-то произносит вслух то, что составляет самую суть твоего существования.       — Искусство, — повторил я, глядя старику прямо в глаза, — уже давно стало неотъемлемой частью моей жизни. И поверьте, ваши книги имеют к нему примерно такое же отношение, как навозная куча к храмовой росписи.       На секунду мне показалось, что старик сейчас взорвётся — то ли от гнева, то ли от возмущения, то ли от удивления, что какой-то сопляк смеет так с ним разговаривать. Но вместо этого он вдруг замер, внимательно посмотрел на меня — в глаза, прямо в душу, и в его взгляде мелькнуло что-то, отчего мои инстинкты, притуплённые двухлетним затишьем, разом взвыли тревогой. Это был взгляд не просто старого извращенца, пойманного на месте преступления, а взгляд человека, который только что заметил то, чего не замечал раньше, который начал складывать кусочки мозаики в голове.       Старик развернулся, подошёл к краю источника и с кряхтеньем, но удивительно плавно для своих лет, опустился в воду напротив нас. Пар заклубился вокруг его мощных плеч, скрывая часть лица, но глаза — эти глаза оставались видны и не отпускали меня ни на секунду.       — Ну-ка, — произнёс он, и в его голосе исчезла вся прежняя шутливость, — расскажи-ка мне, парень, что ты называешь настоящим искусством. Мне стало интересно.       Кисаме напрягся рядом со мной — я ощутил это по изменившийся позе товарища, который теперь готов был к бою. Его рука под водой сжалась в кулак, который в любой момент мог обрушиться на противника, но я жестом остановил его. Пока рано.       Я посмотрел на старика, на этого странного ниндзя с повадками шута и глазами убийцы, и вдруг понял, что эта встреча не случайна. Таких встреч не бывает.       — А вы, — тихо спросил я, — вы кто такой, чтобы спрашивать?       Он широко, открыто и совсем не зло улыбнулся.       — Джирайя, — просто сказал он. — Просто Джирайя.       В этот момент внутри всё сжалось. Теперь стало понятно, откуда взялось это чувство тревоги. Передо мной стоял один из сильнейших ниндзя Деревни Скрытого Листа, член легендарной Тройки Саннинов, Джирайя. Ох, кажется, Богиня Удачи сегодня на нашей стороне…