Сердце под прицелом

      Стоило Люси перейти порог квартиры Гажила, как в нос ударила едкая какофония тягучего запаха благовоний, отдающих можжевельником и сандалом, девушка на минуту засомневалась, но после вошла за своим соседом, тот уверенно хлопнул по выключателю и перед ней открылась весьма колоритная картина. — Ого, — непроизвольно вырвалось из уст блондинки, когда бледно-желтые обои с оранжевым подобием первобытного рисунка майя блеснули у нее перед глазами.                На стенах помимо причудливого окраса мерцали в отблесках теплого света пестрый гобелен с восточным рисунком и пара-тройка ловцов снов; мебель из темно-красного дерева сияла от абсолютной чистоты и тотального ухода со стороны хозяина обители, а на комоде стояла прозрачная ваза с бамбуком внутри.                «Точно в музее!» — подумала девушка и с широко распахнутыми ресницами оглядывала убранство с открытым ртом, Гажил не поворачивался к ней, и все так же стоял спиной, он размышлял, насколько правильно было пустить ее сюда. Она была точно не из его мира.                Но тут, Люси выдохнула тяжело еще раз, прямо над футоном висел огромный красный веер, а на нем, словно невзначай покачивалась от ужасного сквозняка оторванная алая веревка. — Не заметила еще? — в его словах была доля горечи, даже какая-то тень вины, он повернул голову на девяносто градусов, уголком поля зрения цепляя, что Люси наклонила голову на бок с интересом, — Если хочешь спрятать, спрячь на самом видном месте.                Гажил дотронулся до края такой же веревки, свисавшей прямо с центра потолка, закрепленной на нескольких крюках.                — Ч-что это? — Люси подняла голову, разглядывая, как основная масса этой веревки была смята у потолка как часть паутины, в которую попало насекомое, холодок пробежал по ее спине и наконец мороз ночи из открытого окна достал прямо до ее костей, — Ты...?                Гажил развернулся, но на его лице не было ни зловещей гримасы, ни демонических зрачков, он прикрыл веки и утомленно и необычно спокойно выдохнул:                — Оборудование для шибари, — Мужчина улыбнулся, поймав еще более обескураженное личико своей новой знакомой, — Я шибари-мастер, удивил?                — Как сказать, — Люси так и продолжала стоять на месте, боясь сделать шаг, вдруг тут еще демоны какие-то обитают, что-то было не так, — Я могла ожидать грязной берлоги любителя метала, окруженной постерами любимых групп, и, честно, это бы вязалось с увлечением шибари, но буддистская атрибутика, вдохновленность Востоком…? Я поражена.                Гажил уже прищурился, чтобы съязвить, как внезапно Люси продолжила и в ее глазах возникло любопытство, не отторжение: — Я даже восхищаюсь тобой, — Наконец Люси неуверенно сделала шаг к так заинтересовавшему ее гобелену, чтобы рассмотреть каждую цветную ниточку на нем, — Такой глубокий интерес показывает исключительно душа, требующего духовного раскрытия.                Мужчина так и замер, он прошелся языком по небу, приподнимая брови в удивлении и улыбнулся, не отрывая взгляда от Люси: — Кажется, ты тоже не первый раз сталкиваешься с подобным? — Только мельком, в контексте символизма, — Она повернулась к нему, мягко улыбнувшись, — Но прости за вопрос, одна деталь пазла все еще не встает на место…                Хартфилия лукавила, отнюдь не одна деталь, но выяснить хотелось другое: — Почему искусство связывания тела? Вместе с таким глубоким интересом к душе? Это же… — Пошло? — Гажил подошел к ней, его массивная фигура возвышалась, его дыхание отдавалась в ушах, в собственном биении пульса, а бродящий ветер продолжал морозить кончики пальцев, — Это тривиальный подход.                Он обхватил ладонью шею девушки, та задрожала, но он не сжал, а лишь бережно провел, внезапно спускаясь к ключице, проминая большим пальцем затвердевший мышцы Люси. Девушка ощутила секундное сопротивление со своего тела, как давно напряженные мышцы сначала ответно давили на уверенные движения мужчины, но после вся верхняя часть тела расслабилась, а Гажил подключил вторую руку, массируя и ее левое плечо. Это была магия, Люси незаметно для себя простонала, но в том не было страсти, а какое-то непонятное блаженство свободы.                Редфокс не впервые касался девушки, а уж тем более и массировал ее, но зачастую узнавали они о его интересах много раньше похода в его дом. Он знал, как впервые человек начинал дышать полной грудью, как чистый воздух проникал вглубь бренного тела, как пьянил он хлеще элитного виски. Знал и все равно необузданное тепло родилось у него внутри, когда Люси прикрыла веки и полностью отдалась во власть его мастерства.                Он оказался вплотную к ней, чтобы поддержать ее тело, а самому опустить свои ладони под ее топ, прожимая точки ниже лопаток, Хартфилия буквально таяла: на мгновение мысли отошли на задний план, какой там участок еще, когда ноги становились точно ватными, хотелось упасть фарфоровой куклой в его руки и ощутить, что все хорошо. Рядом. Душа к душе, горячо и притягательно, Гажил выдохнул ей на ухо, опаляя дыханием: — Я не сделаю ничего плохого, — На это Люси открыла глаза, она проследила за тем как одна ладонь отпустила ее спину, а вторая продолжала придерживать. — Что ты хочешь сделать?                Редфокс промолчал, лишь взял в руки белую свечу в стеклянном стакане, которая изрядно подтаяла, чтобы воск глубокой лужицей растаял у фитиля: — Сосредоточься на ощущениях, — Произнес мужчина, все так же держа ее вплотную, — Лишь через работу с телом достигают освобождение.                Он слегка отклонил ее шею в бок, чтобы дать простор своему творческому порыву, на только что промассированную кожу капнула первая капля воска, девушка вздрогнула всем телом, ее точно ударили воском, он обхватила дрожащими ладонями его тело, Гажил наблюдал за ее реакцией с томным жаром внутри, становилось сухо во рту. Вторая капля растеклась алым лепестком по мрамору кожи. Третья —паутинкой. Люси замерла, и её мир сузился до простой, совершенной геометрии ощущений: острое жжение, тут же растворяющееся в море густого, бархатного тепла. Это было не больно. Это было ощутимо. Каждая клеточка, доселе дремавшая под спудом будничных забот, просыпалась, трепеща навстречу странному лавированию между жаром и прохладой, между болью и наслаждением. Дыхание её стало глубже, медленнее, превратилось в тихий шелест, синхронный мерцанию пламени в его руках. Она растворилась. Мысли, вопросы, даже само её имя — всё это уплыло, уступив место чистому, немому чувствованию. Кончиками пальцев она впитывала фактуру его одежды, ушами — его негромкое дыхание, кожей — каждое движение воздуха и падение очередной капли. Блаженство было не буйным, не страстным, а глубоким и тихим, как погружение в тёплое озеро в полнолуние. В нём была сладостная тяжесть и абсолютная лёгкость одновременно. Именно эта полная, безоговорочная капитуляция и стала для Гажила тем самым крючком, который зацепил нечто глубже профессионального интереса. Он наблюдал, как под его руками рождается не просто реакция, а откровение. Как её защитная броня — напряжение в плечах, скрытая настороженность в позе — таяла не по сценарию, а с какой-то трогательной, беззащитной искренностью. Он, мастер, державший дистанцию как догму, вдруг почувствовал эту дистанцию истончающейся до предела. Жар её тела сквозь тонкую ткань стало не просто физическим фактом, а ощутимым напором, бегущим по его собственным жилам. Ритм её дыхания начал диктовать ритм его собственному. А тихий, непроизвольный вздох, сорвавшийся с её губ, когда воск застыл причудливой розой на задней стороне шеи, — этот звук обжёг его изнутри, как искра, упавшая на сухой хворост. В нём, в самом что ни на есть подполье души, где хранились лишь инструменты, знания и холодная красота формы, что-то дрогнуло и пошло трещинами. Рассчитанное движение его руки вдруг стало импульсивным, пауза между каплями — затянутой, потому что его взгляд зацепился не за участок кожи, а за тень ресниц на её щеке, за влажный блеск приоткрытых губ. Желание творить сменилось другим, куда более простым и древним, — желанием принадлежать этому моменту, этой тишине, этому человеку, уже не как ремесленник к материалу, а как одно одинокое существо к другому. Это осознание налетело на него внезапно, сокрушительной волной, нарушив хрупкое равновесие сеанса. Оно было опасно, неприлично, абсолютно недопустимо. Его внутренний страж, дремавший до этого, взревел, готовый сбросить свои доспехи Рука, державшая свечу, дрогнула. Пламя затрепетало, отбросив судорожные тени на стены, увешанные ловцами снов. Следующая капля так и не отделилась от фитиля. Он сделал шаг назад. Не плавный, завершающий движение мастера, а резкий, порывистый, будто отдернул руку от раскалённого металла. Пространство, только что бывшее цельным и наполненным, с треском распалось на «его» и «её». — Всё, — прозвучало в наступившей тишине. Голос его, всегда такой ровный и уверенный, был низким, придавленным, словно он выдавливал слово сквозь сопротивление собственной глотки. Он отвернулся, поставив свечу на комод с бамбуком, и сжал ладони, чтобы скрыть их лёгкую дрожь. — На этом всё. Он не смотрел на неё. Смотрел в тёмный квадрат окна, где отражалось теперь не убранство комнаты, а смутный силуэт его собственного смущения. Сеанс был окончен. Но что-то другое, непрошенное и тревожное, только что началось. И отступать от этого осознания было теперь некуда, желание давило на резинку его шорт, Гажил пытался прийти в себя. Люси сконфузилась пуще прежнего, когда по разгоряченному месту вновь прошелся ветерок, она вмиг осознала неловкость ситуации и постаралась разрядить обстановку. — Спасибо, я не могу описать своего состояния, — Люси заметила, как Гажил старательно избегал контакта, он вновь стоял спиной, а после ее слов фыркнул и ушел в ванную, чтобы холодной водой ослабить пыл своего жара на лице. Благо Люси не заметила его вставшего члена. — И не надо описывать. И вновь Гажил закрылся в своем собственном мире. Стал грубым и резким, девушка присела на стул с вязанной сидушкой и ноготком стирала остатки воска на своей коже. — Почему ты сказал не спать в своей комнате и сказал идти к тебе? — Наверное, потому что ты сама предложила прийти к тебе, — Когда он вышел, Гажил снова был как при первой встрече, вновь в глаза бросалась змея на татуировке, — Я был не против продолжения. Колет ее в ответ. На что же Люси надавила? — Ты мог просто уйти. — Не мог, копы до жути бесят. — Почему?       Он кашлянул в кулак, ярость и раздражение копились в нем, чтобы когда-то перелиться через край, его темная сторона, откровенная, грубая, продолжала биться в нем каждый раз, когда он почти справлялся с ней. — А ты не видела? Не видела, что было? И это тебе еще повезло, ведь им просто хотелось поиграть с тобой, но в других случаях бывает иначе. Иногда они хотят заработать, а тогда в игру вступают другие. — Ты прав, что офицеры перешли черту, но… — Большинство из них продажная подстилка под более крупных игроков, дурья твоя бошка, — Он вспылил, кулаком ударив по стене, — И я прекрасно это знаю. Люси замолчала, он нахмурилась и резко встала, она не могла терпеть такого унижения: — Тогда я пойду? — Нет, — он остановил ее одним словом, опустив голову и выдохнув через рот. — С чего бы это? — Потому что в твоей квартире оставлены другие инструменты для слежки, сечешь, Хартфилия? — каждое слово Гажила было как плевок в душу, но где-то он был прав, — Думаешь, тем, кто оставил тебе подарок, достаточно того, что на тебя просто вызвали наряд? Родная, они даже данных не получили, твой профиль заблокировали в системе этой чертовой слежки. Они тебя предупредили и теперь ты у них на ладони, хочешь ты этого или нет. И им что-то от тебя нужно.       Люси усмехнулась — коротко, сухо, с лёгкой ироничной ноткой, которая вернула её голосу долю потерянного самообладания. — А у тебя откуда такая осведомлённость, Гажил-сенсей? — Она скрестила руки на груди, игнорируя лёгкий озноб на коже. — Следящие устройства, блокировки в системах… Звучит как сюжет из дешёвого триллера. Постой, может, ты еще диванный конспиролог?       Гажил не ответил сразу. Его широкие плечи напряглись под тонкой тканью майки. Тишина затянулась, наполняясь гулом ночного города за стеклом. — Не надо делать из меня сумасшедшего, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни злости, ни сарказма. Только усталость.. — Мне не надо быть гением, чтобы знать, как это работает. Я… сталкивался с несправедливостью твоей компании и всех тех, кто к ней причастен. Но еще с людьми, для которых правила — просто гибкая проволока. Он обернулся, и его взгляд, тёмный и прямой, на миг потерял всю свою мрачность, и в нем можно было разглядеть едва уловимую уязвимость. — Я не хочу, чтобы кто-то ещё в это вляпывался. Особенно тот, кто живёт через стенку и умеет восхищаться символами вместо того, чтобы с криками убегать от верёвок на потолке, думая, что я каждую вторую связываю в бреду.       Люси почувствовала, как её панцирь из иронии дал трещину. В его словах не было пафоса, только грубая, неотполированная правда, от которой становилось не по себе. Очевидно, что он скрывал что-то. Но спроси – не скажет же. Явно дает понять, и Люси просто мяла пальцы своих рук, не зная, куда себя спрятать. Да и если в ее комнату попали один раз злоумышленники, то правда, чего бы им не зайти еще раз? — Планируешь спать? — сменил он тему резко, как будто стыдясь только что проскользнувшей откровенности. — С утра поедем в участок.       Он говорил о «них» так, будто это была безликая, но вездесущая сила. Люси хотелось возразить, спросить, кто эти «они», но что-то в его позе — сжатые кулаки, твёрдая линия острых скул — говорило, что дискуссия окончена. Она чувствовала раздражение, острый, колючий комок под ложечкой. Раздражение на него, на эту ситуацию, на свою собственную беспомощность. Но больше всего — на холодную, рациональную часть себя, которая понимала: он, вероятно, прав. — Ладно, — выдохнула она, почти неохотно. — Поедем.       Гажил кивнул, коротко и деловито, затем прошёл к деревянному шкафу. Открыл дверцу, достал оттуда не глядя сложенную в аккуратный квадрат футболку из мягкой, поношенной хлопковой ткани тёмно-серого, почти угольного цвета. Она была явно на несколько размеров больше, чем нужно. — Вот, — протянул он её, не подходя близко. — Спи в этом. Твоя… — он сделал неопределённый жест в сторону её топа и шортиков, — мало подходит для сна. Люси взяла футболку. Ткань была неожиданно мягкой, пропахшей чем-то неуловимым — не благовониями, а просто чистым бельём, мылом. Она сжала ткань в руках, чувствуя, как остатки воска на её спине крошатся под её же собственными движениями. — Спасибо, — пробормотала она, и это «спасибо» звучало уже без иронии, а с лёгкой, смущённой уступкой. — Не за что, — ответил он, снова отворачиваясь к окну, растворяясь в своей роли неприступного, немного грубого соседа, который просто выполняет некий долг. — Ванная свободна, если хочешь смыть воск. Полотенца на полке.       Пока Люси была в ванной, Гажил достал из шкафа в коридоре второй футон. Он расстелил его на небольшом расстоянии от первого, насколько позволила ограниченность комнаты, оставив между ними пространство, как нейтральную полосу. Без слов лёг на спину, закинув руки за голову. Одеяла он не взял, только Люси кинул подушку на футон. Нужно закалять свой дух.       Девушка вышла молча из душа, она юркнула на край своего футона, притягивая ноги к себе, пытаясь согреться в этом холоде. Попросить закрыть окно или одеяло, Люси не хотела, она не понимала Гажила, к тому же груз вчерашнего дня лег на ее веки. Она засыпала. Гажил не спал. Потолок над ним растворялся в темноте, превращаясь в экран для беспорядочных образов прошлого. Не цельные воспоминания, а обрывки: жуткие, неприятные. Он отгонял их, как назойливых мух, но они возвращались, вплетаясь в сегодняшний день: в её удивлённые глаза, в её доверчивый вздох под воском. «При чем тут она?» — думал он с внутренним надрывом, почти злостью. Она была пешкой, боже, просто стажером, который даже не оперился. Даже он представлял для нее опасность, куда более значительную, чем физическую, но пока он не готов был раскрыться. Это его работа. Работа, о которой лучше не говорить. Черт, будучи ребенком, узнай он о том, кем станет, обрадовался бы? Вряд ли. Внезапная тишину комнаты разорвал тихий, сонный звук. Апчхи! Чистый, по-детски беззащитный чих.       Гажил замер. Затем, беззвучно, словно движимый рефлексом, которого он сам не понимал, поднялся с футона. Ноги сами понесли его к стоящему у стены невысокому сундуку из тёмного дерева. Он приоткрыл крышку, достал оттуда сложенное лёгкое, но плотное одеяло серо-синего цвета. Он его не доставал уже 2 года, точно, но это было единственное, что он мог предложить, даже окно закрыл. Подошёл к её футону. В свете, падающем из окна, она казалась ещё меньше, почти девочкой, утонувшей в его футболке. Волосы рассыпались по подушке бледным сиянием. На лбу — легкая складка, даже во сне. Медленно, стараясь не шуметь, он накрыл её одеялом, подоткнув края с боков. Его движения были удивительно мягкими, неожиданно бережными для таких крупных, сильных рук. Почти против своей воли, его ладонь на миг задержалась, легла ей на макушку. Он провёл пальцами по мягким волосам, коротким, едва заметным движением, полным невысказанной сложности. «Влипла, родная, — пронеслось в его голове с внезапной, горькой ясностью. — Влипла по уши. И даже не знаешь, в какое болото тебя утянули».       Он резко убрал руку, отступился назад, в свою полосу темноты. Лёг обратно, уставившись в потолок, но теперь уже не видел призраков прошлого. Перед внутренним взором стояло только её лицо, доверчивое и беззащитное в свете уличного фонаря, и давящее осознание груза, который он, сам того не желая, взвалил на себя. Спать он так и не смог.       Машина Гажила оказалась такой же нейтральной и невыразительной, как он сам для посторонних глаз: синяяя, чуть потёртая иномарка с чистым, но пустым салоном. Ни ароматизаторов, ни безделушек на зеркале заднего вида, ни следов личной жизни на сиденьях. Даже грустно как-то.       Люси, переодетая в строгую светлую блузку и темную юбку-карандаш, казалась чужеродным, слишком ярким пятном в этой аскетичной обстановке. В свою квартиру с утра она все-таки забежала, чтобы накраситься и переодеться.       Тишина в машине была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь шумом улиц за стеклом. — Гажил, — наконец нарушила молчание Люси, глядя на мелькающие витрины, — я умираю от голода. Может, заедем куда? Хотя бы за кофе? Он не повернул головы, лишь пальцы сильнее сжали руль. — Кофе не пью. И тебе не советую. На пустой желудок — лишняя встряска нервам, которые тебе сегодня ещё понадобятся.       В его голосе звучала не грубость, а практичность человека, знающего цену адреналиновым скачкам. Люси сжала губы, но промолчала. Остаток пути они преодолели в тягостном, беззвучном вакууме.       Участок встретил их серым бетоном, пусть и с помпезностью колонн в стиле барокко. Те офицеры работают здесь? Встретить их не очень-то и хотелось. Гажил провёл её мимо шумной очереди в общий зал, коротко переговорил с дежурным у поста — каким-то мрачным мужчиной с проседью, который лишь кивнул, бросив на Люси беглый взгляд. Казалось, он знал Гажила, но не особо близко, впрочем, это было не так важно. — Кабинет тридцать, первый этаж, справа — сухо бросил Гажил, остановившись перед длинным коридором с рядами одинаковых дверей. — Там ждут.       Он не предложил пройти с ней. Просто стоял, руки в карманах лёгкой куртки, его фигура казалась особенно отстранённой на фоне казённых стен.       Люси кивнула, сделав шаг вперёд. Дверь кабинета №30 была закрыта, из-под неё струилась узкая полоса желтоватого света. Она взялась за холодную металлическую ручку, глубоко вдохнула, почувствовав, как сжалось горло. — Удачи, — сказала она сама себе под нос и толкнула дверь. Люси толкнула дверь. Она открылась легко, беззвучно. И мир за ней оказался вовсе не миром полицейского кабинета. В центре, в кресле, откинувшись назад, сидел Лексус. Он был одет в идеально сидящий тёмно-синийй костюм, на спинке стула рядом висело его пальто. Вокруг, вдоль стен, стояли или сидели на кожаных диванах несколько человек в строгой, дорогой одежде — его телохранители. Не афишируя угрозу, но делая её абсолютно осязаемой. — Люси Хартфилия, — произнёс Лексус. Его голос был ровным, без повышения тона, но каждый слог резал тишину, как лезвие. — Сотрудница отдела Поведенческой Валидации «Fairy Tail». Разрешите поинтересоваться, это корпоративная этика предписывает вам проводить вечера в сомнительных заведениях? Он сделал небольшую театральную паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Затем уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Несколько его людей у стены тоже позволили себе скупо ухмыльнуться. — Полагаю, отдел не оплачивает ещё и личных водителей? Люси почувствовала, как кровь приливает к лицу — от стыда, гнева и полной растерянности. — Вы… — она заставила голос звучать твёрже, — из отдела ликвидации? Это вы договорились о встрече? Лексус медленно, с явным пренебрежением, фыркнул. — О, нет, мисс Хартфилия. Я не имею чести числиться в таких благородных рядах, — он произнёс «благородных» с лёгким, ядовитым шипением. — Я — Лексус Дреяр. Директор и основной акционер «ThunderCore Industries». Главного, позволю себе заметить, конкурента вашей милой «Fairy Tail». Но сегодня… сегодня я здесь по другой, сугубо личной причине. Был обязан помочь спутнице, с которой мы так приятно провели вечер. Он жестом, полным небрежной власти, указал на стол. Перед пустым креслом для посетителя лежала тонкая папка с несколькими листами. — Ваш доступ к системам заблокирован после вчерашнего инцидента с правоохранительными органами. Официально — для вашей же защиты. Неофициально — это стандартная процедура изоляции потенциального риска. Эти документы, — он кивнул на папку, — восстановят ваш статус. При условии, разумеется, что вы подтвердите своё понимание ситуации, но я лично ручаюсь за Вас, дорогая, как только я узнал, что Вы в беде, так сразу узнал все и приехал помочь. Простите мне такую дерзость? Он говорил мягко, но точно ребенку, и было видно, что он скрывает за этим что-то ужасное. Люси медленно подошла к столу, взяла папку. Отказ от претензий, согласие на дополнительный инструктаж по безопасности, подтверждение отсутствия конфликта интересов… Всё выглядело стандартно, но подпись внизу каждого листа будто бы жгла пальцы. «Разве я должна это подписывать? Здесь, у него?» Она подняла глаза, полные сомнения.       В этот момент из-за спин охранников вышел щуплый, сутулый мужчина в очках и плохо сидящем пиджаке. Типичный чиновник среднего звена, с потухшим взглядом. Он нервно кашлянул и кивнул Люси, избегая её взгляда. — Это… стандартная форма, мисс Хартфилия, — пробормотал он. — Можете подписать. Всё в порядке.       Его присутствие, его подтверждение стали последней каплей. Это была не просьба. Это был ультиматум, облочённый в форму помощи. Лексус смотрел на неё, его взгляд был тяжёлым и ожидающим, точно хищным.       Рука дрогнула. Но что оставалось? Остаться без работы? Без доступа? Быть мишенью в этой игре, правил которой она не знала? Еще и телефон вибрировал не переставая, будто ей там сообщений свыше миллиона пришло, что, в целом, наверное, было правдой, но почему он молчал раньше?       Сжав челюсти, чувствуя вкус горечи и поражения на языке, Люси взяла подставленную дорогую перьевую ручку. Её подпись на каждом листе выглядела маленькой, беззащитной и чужой.       Лексус наблюдал за процессом, и в его глазах вспыхнуло холодное, удовлетворённое пламя. Он не просто помогал. Он ставил метку. Присваивал. Клеймил. — Разумный выбор, — тихо произнёс он, когда она поставила последнюю подпись. — Добро пожаловать обратно в систему, мисс Хартфилия. Постарайтесь не выпадать из неё снова, либо предупредите перед этим меня, а я уже поймаю вас там, на дне.       Его слова повисли в воздухе кабинета, Люси кивнула и вышла с копией документов. Дорога по коридорам была долгой, пусть раньше она занимала минуты две от силы, сейчас все шло под откос, телефон жужжал, но в глазах плыло. На улице к ней подошел Гажил, подхватил ее под руку, и все замерло. Телефон замолчал.       Она хотела сказать о том, что видела, но мужчина взял из ее рук документ и, весь побледнев, впившись пальцами в ее кожу сильнее, прошипел: — Ты что подписала? Какого еще телохранителя ты оформила для себя?