Не хватало

      Совет гудел. Ругань, жаркие споры, быть может, вскоре дело дойдет до драк. Он не знал. На сей раз Юго и Фаэрис были слишком юны и покладисты, еще не подошел тот возраст, когда они без зазрения совести полезут в бой с членами семьи. Вернее, совета. Не семьи. Семьей они уже не были, несмотря на то, что Шинономе яро в это верила по сей день. Было плевать. Сил уже не было. Он слишком устал. Посему, помалкивая, забился в угол, старательно пытаясь выискать ошибку в недавних расчётах. Все было хорошо в процессе, но результат получался неказистый, не тот, который он ожидал. Где-то была ошибка, вот только где?       — Собрание окончено, — голос Чиби холодный, словно сталь в мороз, а взгляд темный, задумчивый.       Король внушал, как и всегда. В целом, в его жизни все было " как и всегда".       Все начинают расходиться. Одни, словно насекомые или пернатые, упархивают, да так быстро, что лишь пыль и вытрепанные нервы свидетельствуют о том, что сегодня все двенадцать перворожденных собрались за одним столом. Другие выходят нерасторопно, не спеша. А есть еще третий тип. Он сам. Килби знает, что должен остаться. Чиби не говорит, не видя в этом нужды, а он сам точно так же не отвечает. Пожалуй, король-пророк был ныне единственным, кто понимал, что все слова Килби уже слышал.       Чиби обходит большой деревянный стол в форме дофуса.       Деревянный. Забавно. Кто сожжет его быстрее? Гругал, Фаэрис или Юго? Килби хотел поставить на последнего. Гругалорагран был уже взрослым драконом, а Фаэрис, как и всегда, слишком страшился сестры. Юго же был молод, а страха и вовсе не ведал. Никогда.       — В последнее время ты стал тих, словно мёртвые воды, — брат садится подле него, аккуратно рассматривая уставшее лицо.       — Возраст сказывается, — больше король ничего не спрашивает, не пристает с расспросами, лишь покорно кивает, принимая такой ответ, понимая, что Килби не настроен на разговор.       Оно и к лучшему. Он понимает, но никогда не поймёт. Никто из них никогда не услышит всех слов из его уст. Даже сестра. Раньше, быть может, даже его шёпот отдавался в ее ушах гулом. Теперь и крик не более, чем писк насекомого.       Килби уходит. Собирает свои проклятые расчеты, прочие бумаги, коими окружает себя, не столько из необходимости, сколько из-за защиты. Никто не станет к нему лезть, если увидит, что он занят. Погряз в работе.       На деле и работы уже не осталось как таковой. Лишь одни расчеты, которые, судя по всему, ему не разгадать.       Бьётся он над ними не первую жизнь, да тщетно.       Так он и уходит к себе, в свою нору, темноту, где его никто не достанет, не потревожит, где всем на него плевать. И это к лучшему, ведь он устал. О, богиня, как же он устал.

      Устал от всего.

      Устал от вечной жизни, от памяти, что словно сотни арахни бегает по голове, пугая его самого. От неизменности бытия. От этой убогой планеты, где их бросили. От семьи, что забыла это слово в принципе. От самого себя. Не было ничего, что доставляло ему радость. Ничего. Лишь отчаяние, лишь жжение в груди, лишь тяжесть. Бельмо.       В своей комнате он вновь принимается за расчеты. Сотни, тысячи вариантов переиначивания. Ошибку он так и не находит. В голове все больше гудит мысль о том, что истинная ошибка здесь - он сам.       Приходит Шинономе. Килби не знает, сколько времени прошло с тех пор, как собрание было окончено. По его ощущениям - пара часов. Но, видимо, больше. Сестра в новом наряде, с новой причёской, и пусть он и не оглашает, но она видит, что брат как всегда это заметил. Еще бы.       Сестрица радостно щебечет. Всякий бред. Красивые цветы распустились в саду, ночью ей снился юноша, которого она видела тысячилетий семнадцать назад, и который, соответственно, уже давным-давно умер. Она вещает о том, как пойдет на прогулку с несколькими своими служанками, такими хорошенькими, так напоминающими ее самых первых, ставших ей горячо любимыми подругами.       Она всегда подбирала себе служанок, похожих на тех, что когда-то у нее были. Теряя что-то, Шинономе просто находила замену, и сокрушалась, если объявлялись отличия или изъяны. Она была драконом. Она отличалась.       — Братец, на тебе лица нет, неужто что-то случилось? — лапы небольшие, горячие, они скользят по каменным плечам легко и плавно, разминают их с нежностью и заботой, но Килби не ведётся на этой.       — Расчёт вновь мучает меня, не более, — фальшивая улыбка трогает уста, но больше сестре и не надо.       Она щебечет о том, что он непременно справится, что все будет хорошо, а после вновь продолжает расписывать пошедший день.       С последнего собрания прошли сутки. Он не заметил.       Но однажды все заканчивается. Сестра, наговорившись, уходит, широко улыбаясь. Дверь закрывается. И с тяжким вздохом Килби поднимается с кресла. Первым делом он тушит весь свет. Окон в комнате нет. Шинономе всегда это возмущало. Впрочем, ее многое возмущает.       Лишь оказавшись на кровати, элиатроп позволяет себе выдохнуть.       Постель он не растилает. Просто ложится сверху, глубоко дыша. Порой он представляет, что он труп, чей последний час пробил. Его кладут в гроб, на мягкие подушки и покрывала, а он сам лишь слегка улыбается своей последней улыбкой. Самой искренней. К сожалению, это было лишь мечтой. Он всё еще был здесь, был вынужден существовать, не в силах избавиться от проклятия. Какого-то из них? Наверное, все же всех разом.       Так он и лежит, уставившись в потолок. Сил нет. Сон никак не идёт, впрочем, это и неважно. Он просто лежит, лениво перебирая в голове все.       Всю свою жизнь. Ночи на это не хватит. Ничего, ночей у него тоже бесконечно много.       В какой-то момент физическая составляющая берет власть. Он засыпает.       Но, кажется, тут же просыпается.       В комнате стоит Шинономе. Сестра трагически вздыхает, садится на его кровать и громко принимается рассуждать о том, как ей было тяжело прошедшей ночью.       Сил прогнать её нет. Возразить - тоже. Так он и лежит, слушая ее болтовню, пока, выдохнув, она уходит.       Она дракон. Она отличается. Не понимает. Не в полной мере. Для нее люди - нечто, что маячит на периферии. Блага - что-то, что приносит небольшую улыбку.       Не важно. Его ждет работа.       Он садится за стол, вновь берет перо в руки, привыкнув к нему более, чем к карандашам и ручкам.

Ничего не получается.

      Проходят часы, глаза слипаются, желудок выворачивает. Но Килби игнорирует естественные потребности. Пусть лучше сдохнет. Быть может, хоть так он получит желаемый покой.       К сожалению, это лишь мечты.       Вновь приходит Шинономе, настаивая на том, что брату нужно поесть.

Нет, не нужно.

      Ему надо найти ошибку, нужно разобраться со своей жизнью, нужно побороть происходящее, а есть ему не нужно.       Но когда его спрашивают?       Она приносит еду, нависает сверху, заставляет есть.       Килби даже не замечает, что именно она ему принесла. Лишь покорно поглощает, слушая, как сестра в очередной раз трепется о себе любимой. Слушать тошно, но он молчит. Знает, что сказав это - обидит. Знает, что обижать не хочет. Знает, что она может уйти. Знает, что одиночество, истинное и неподдельное, это не мечта, а конечная точка, болото, из которого не выбраться.       И вновь сестра уходит, оставляя его. Теперь за работу он сесть и не пытается. Раньше, когда какая-то особо прыткая задачка не хотела решаться, он оставлял весь свет и уходил в путешествия. Порой перерыв мог занимать столетия, тысячелетия, прежде чем он найдет просветление, а следом и ответ. Теперь же в таких похождениях не было смысла. Все прекрасные места стерты временем. Не осталось ничего, что можно было бы открыть, решить, понять. Выбора не осталось. Поэтому он сидит здесь. На кровати. И пристально смотрит на стол, на котором разбросы проклятые расчёты. Ошибка. Где ошибка? В чем? Из жизни в жизнь это не дает ему покоя. Как и ответа.

Сил нет.

      Он ложится на кровать, на боку, чтобы стол был виден ему и дальше. И просто смотрит. Мысли бредовые, спешные, спутанные. Килби не пытается прервать эту вакханалию. Он просто смирился с ней.       Сколько времени так проходило - он не считал. Было плевать. Не важно, сколько пройдет. Для него ничего не изменится.       Неожиданно дверь отворилась. Неожиданным в этом событии было то, что в комнату вошла не сестрица, а король. Чиби ничего не говорил, даже не зашел по настоящему, лишь замер на пороге, бросив некий жалостливый взгляд. А после удалился, словно его и не было. В воздухе повис запах вины. Чьей именно - Килби понять не мог.       Он представлял жалкое зрелище. Некогда он блестал. Некогда он мог сутками не спать, корпя над очередными гениальными свершениями. Болезни обнаруживались и сокрушались пред ним, новые виды существ живущих, все тайны мира были разгаданы. А потом наступила тишина. И он ничего с этим не мог поделать. В мире больше не осталось ничего, что стоило бы его внимания. Стоило бы жизни. Семья развалилась, сестра изменилась, как и он сам, а мир гиб с каждым днем. Никто этого не видел. Им было не с чем сравнивать, а Шинономе было просто плевать, сестра находила развлечение в своих играх с людьми, нежно именуемыми ей куклами. Но Килби видел, как мир умирал. Как мерк с каждым днем.       Все это удручало.       Убивало, но не до конца. Не подводя черту.       Но это неважно. Дверь закрылась так же быстро, как и открылась. Внешний мир вновь стал невиданной загадкой. Он вновь умирал, будучи живым.       Так и тянулись дни. О том, сколько проходило, он узнавал исключительно от пылкой Шинономе. Та смирилась с его смертью, хотя он был ещё жив.       Дни были словно в тумане. Кровать, Шинономе, стол и безуспешный поиск ошибки.       Сил не было. Совсем.       Некогда ему уже доводилось умирать от собственной руки. Это было не в первой. Только раньше это было облегчением физическим, или желанием воссоединиться с сестрой, или просто безумным опытом.       Теперь это был акт отчаяния.       Петля. Умеющий летать умрет в полете, последнем и болезненном. Так то, по сути своей, он будет висеть, но все это уточнения только портят размышления.       Петля затянута надежно, табурет стоит на нужном месте. Он вернётся в дофус, а потом...       А потом переродится и все будет по новой.       Смерть не выход. Лишь передышка, которая ничем не поможет.       Петля так и осталась висеть, а сам он занял свое покорное место на кресле, подле стола, и ненавистной задачи. Наверное, последнего, что он понять не мог.       И вновь те же дни, каждый схожий с другим.       И вновь он сидел за столом. Ладони лежали на деревянной поверхности. Отчего-то было холодно, хотя Килби мог поклясться, что в комнате была жара.       Возможно, ему никогда не получить ответ. Возможно, ему так и суждено гнить здесь, пока он не уподобится этой жалкой планете. Возможно, такова его участь.       Но вдруг дверь резко раскрывается, и в комнате появляется не Шинономе, и даже не случайно забредший Чиби, нет, на пороге стоит Юго, дыша так тяжело, что, кажется, он мчал с иного континента, не иначе.       Раньше младший брат часто его беспокоил. Когда же это прекратилось? Когда мальчишка перестал воспринимать его как старшего брата, и стал уважать и бояться, как строгого старейшину, хранителя истории?

Не важно.

      Юго взбудоражен, а глаза его круглые.       — Там к планете летит какая-то хрень, говорят, словно целенаправленно. Требуется срочно ваще присутствуе, — грубо и некультурно сообщает мальчишка, впрочем, весьма доходчиво, и Килби, тяжело вздохнув, покидает свой склеп, чтобы выяснить, что на сей раз взбудоражило умы детей.       Юго ничего более не говорит, но из его жестов, поведения и напряжения ясно, что следовать нужно за ним. Шальная мысль про другой материк оказывается правдой. Схватив его за руку, мальчишка тащит Килби по сотням порталов, так быстро, что окружающий мир кажется не более чем голубой вспышкой. Дело серьёзное.       Килби не замечает, как оказывается у тяжелых дверей. Один из многочисленных дворцов совета. Юго толкает двери, а после громко оглашает, что поставленная задача выполнена. Адамай фыркает, но Фаэрис толкает его локтём, дразня.       — Он справился с этим за три минуты и пятьдесят шесть секунд. У тебя же только на путь сюда ушло добрых двадцать, — оглашает Эфрим, пытаясь развеселить братьев.       Но всем далеко не до смеха. Видимо, небольшой камушек напугал детей сверх меры. Ничего, это не первый раз, когда какой-нибудь небесный мусор наровит разрушить их будку. Ничего-ничего, вот отправят они дракончиков сломать этот камушек, и будет все опять по-старому.       Но тут Килби видит лицо сестры. Бледное. У красной драконихи. Он не видит, кто помогает ему сесть.       Полушепотом она ему объясняет положение дел.       Ничего сделать они не успевают. Кажется, проходят часы обсуждений, споров, гипотез. А потом в один момент замолкают. Что бы это ни было, оно уже здесь.       Килби оборачивается. Юго он не находит. Мальчишка уже побежал встречать. Кажется, Чиби думает то же самое. Король редко использует много вакфу за раз, сетуя, что такое отношение к энергии жизни - пренебрежительно. В этот раз он делает исключение.       А потом Килби видит их. Как ни назови, все одно - гости со звезд.       Однажды, когда он сетовал матери на то, что они заперты в пустом мире, та лишь улыбнулась, ласково пролепетав:       — Разве могут птицы возвыситься средь звезд?       Теперь Килби думает, что могут.       Сотни эмоций переполняют его. Когда последний раз он был жив? Когда его сердце билось, качая кровь, когда руки потели, дрожали? Слишком давно. Настолько, что он успел забыть вкус жизни.       Но теперь он ощутил его вновь.       Средь повисшей тишины в его голове, раздаётся коварный шёпот. Он нашел ответ. Нашел ошибку в расчетах. Он понял, что было не так.       Дело было не в том, что он где-то ошибся.

Просто кое-чего недоставало.