Некротика

Тишину приемного покоя рассекал сухой, механический щелчок защелкивающегося замка на сейфе с инструментами. Блейн вытер окровавленные пальцы о грубую ткань халата, оставляя ржавые разводы. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным до тошноты знакомым коктейлем — железом крови, химической горечью антисептика и едва уловимым, сладковатым запахом гниющей плоти, который въелся в стены, в пол, в саму кожу. Еще одна операция, еще одна жизнь, вырванная у смерти. Для кого-то это было подвигом. Для него — грязной, изматывающей рутиной. Он только потянулся к пачке сигарет, спрятанной в кармане, как рев сирены за окном разрезал ночь, а следом — истеричный гул голосов и скрежет тормозов «скорой». Дежурная медсестра, бледная, как полотно, просунула голову в дверь: —Доктор, срочно! Огнестрельное, молодой мужчина, в полубессознанном. Все хирурги на массовой аварии на выезде. Только вы. Блейн выругался сквозь зупы, с силой швырнув пачку обратно в карман. Одиночество на таком дежурке было ему по душе, но не такая вот адская авральная работа. Он двинулся за носилками, его шаги отдавались гулко в пустом коридоре, похожем на тоннель в загробный мир. Одиночная палата встретила его стерильным, бездушным холодом. И вот он, новый пациент. Блейн подошел, его глаза, привыкшие к виду искалеченных тел, скользнули по лицу пострадавшего, и... мир рухнул. Это был Чейз. Не призрак, не мираж, а плоть и кровь. Его бывший напарник. Его кинжал в спину. Его личный демон, материализовавшийся на каталке, залитый собственной кровью. Вся ненависть, вся горечь, все те ночи, когда он давился собственными криками, вспоминая, как Чейз оставил его одного в том проклятом логове, под перекрестным огнем, — все это плюнуло ему в душу едкой кислотой. Предательство, приправленное ложью о «братстве», об «один за всех». Блейн выжил чудом, искалеченным, истекающим кровью, и этот шрам на его душе был в тысячу раз больнее, чем любой рубец на теле. Именно тогда, на больничной койке, глядя на потолок и считая капли в системе, он поклялся, что больше никогда не будет брать в руки оружие. Только скальпель. Только чтобы спасать, а не убивать. Ирония судьбы оказалась садистской: тот, кто отнял у него веру в людей, теперь лежал перед ним, беспомощный, и его жизнь висела на волоске. На его волоске. Чейз зашевелился, его губы, потрескавшиеся и бледные, беззвучно зашептали. Потом хрип, булькающий, мокрый. Он попытался пошевелиться, и гримаса дикой боли исказила его черты. Блейн стоял, как вкопанный. Всего одно движение. Не тампон в рану, а палец. Глубже. Один неверный, «случайный» разрез. Никто бы не узнал. Никто бы не осудил. Сказали бы — не совладал с кровотечением. Но его клятва, проклятая, выжженная в памяти, сжала его горло стальными тисками. Он — врач. Даже для этого подонка. Действовал он теперь с холодной, почти машинной точностью, заглушая в себе бушующую бурю. Шприц блеснул сталью. Укол. Обезболивающее и мощное снотворное. Он не хотел слышать его голос. Не хотел видеть его глаза. Пусть исчезнет. Пусть хоть на время вычеркнется из существования. — Спи, мразь, — прошипел он так тихо, что это был лишь выдох, полный яда. Чейз бормотал что-то невнятное, его веки задрожали и сомкнулись. Через пару минут его дыхание стало глубоким и ровным. Он отключился. И тогда Блейн начал. Он перевернул тело Чейза на здоровый бок с такой силой, что тот бессильно хлопнулся головой о подушку. Подсунул ее под раненый бок, чтобы приподнять его, обнажив зияющую дыру. Рана была уродливой, края ее почернели от пороха, сочилась алая, пенистая кровь. Блейн взял раскаленные докрасна щипцы. Металл обжег воздух. Он не смотрел на лицо Чейза. Он видел только мишень. Вонзил щипцы в плоть, почувствовал, как они натыкаются на что-то твердое. И вырвал. Резко, безжалостно, с мокрым, чавкающим звуком. Деформированная пуля упала на металлический поднос с сухим, звенящим стуком. Обработка раны была стремительной и грубой. Шов он накладывал не как ювелир, а как мясник — стежки были крупные, неровные, тугие, будто он сшивал куски порванной ткани, а не живую плоть. Каждый прокол иглы был немым упреком. Каждый узел — печатью презрения. Прошло около часа. Блейн мыл руки, стараясь смыть с кожи не только кровь, но и ощущение прикосновения к тому, кого он ненавидел всей душой. И тут услышал стон. Чейз приходил в себя. Его сознание было затуманено наркозом, взгляд мутным, блуждающим. Он уловил знакомый силуэт, и его рука, слабая, дрожащая, метнулась вперед. Пальцы вцепились в подол белого халата Блейна, сжимая ткань в мертвой хватке. Блейн замер. Отвращение, горячее и густое, подкатило к горлу. — Отпусти, — его голос был ледяным и плоским, как лезвие ножа. Глаза Чейза, полные морфийного блаженства и страдания, сфокусировались на нем. В них вспыхнула искра чего-то старого, того, что Блейн старательно выжигал из своей памяти каленым железом. — Я... люблю тебя, — прохрипел Чейз, и слова повисли в воздухе, ядовитые и нелепые. Блейн резко дернулся, пытаясь высвободить халат. Его лицо исказила гримаса чистого, неподдельного гадливья. Любовь? После всего? Это было осквернение. Плевок в душу. — Видно, действие наркоза еще осталось, — скрипуче проговорил он, и каждый звук в его голосе был отточен, как бритва. Он наклонился ближе, так близко, что мог видеть каждую пору на бледной коже Чейза, и прошептал ему прямо в лицо с леденящей душу ясностью: — Надеюсь, ты этого не вспомнишь. Или вспомнишь. Мне уже плевать. Но знай одно — я вытащил тебя из лап смерти только для того, чтобы ты помнил, каково это — быть брошенным умирать. Добро пожаловать в ад, Чейз. Я твой личный страж у ворот. Он вырвал свой халат из ослабевших пальцев и вышел из палаты, не оглядываясь, оставив за спиной не просто пациента, а живое, дышащее напоминание о прошлом, которое теперь, как проклятие, снова стало его настоящим.