Зимовать нельзя Праздновать

      Когда Николай, запыхавшись, вваливается в квартиру с пакетами, нагруженными в ближайшем продуктовом, то окунается в тишину.       Резко, по сравнению с шумом жизни на улице, но отчего-то правильно.       О том, что в единственной комнатушке есть хоть кто-то живой, говорит только остывающий несладкий чай, стоящий на липкой подставке около погасших мониторов. Пакетик, плавающий внутри, ежеминутно добавляет горечь и крепко намотан на ложку, будто действительно может утонуть и окончательно испортить и без того не пригодный для употребления напиток.       Николай корчит кислую гримасу, сбрасывает всесезонные кеды и тут же ныряет в недавно оставленные здесь на пожизненно тапочки. Уставший после пар и смены в кофейне, механически моет руки и забивает холодильник недельным запасом еды, порой серьёзно сомневаясь, что хозяин квартиры действительно ест хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь.       Каждый раз попадая на чужую-родную территорию, Николай пытается быть тихим, пытается слиться с атмосферой одинокой самовольной изоляции, но проваливается сразу же. Громко сопит, шуршит, кряхтит и матерится, задевая все углы узкого тёмного коридора.       Логичных замечаний по поводу шума ему никогда не делают. Просто молча ждут, когда закончит копошиться и составит необходимую компанию.       Уголёк от прикуренной сигареты — всё, что пышет теплом в скромных квадратных метрах. Николай в предвкушении, растрёпанный и розовощёкий, идёт на него как на маяк — свой верный путевой ориентир.       Балкон встречает его едкими облаками дыма и температурой, совсем не по-осеннему стремящейся к отметке со знаком минус. И только потом его встречает аметистовый взгляд, кажущийся в сумерках почти готически чёрным.       — Будете так сидеть на подоконнике, заболеете и того гляди помрёте, — весело журит Николай виновника его каждодневного беспокойства, — и вы опять, милостивый государь, без носков!       Ему отвечают деланным безучастием. Смотрят перед собой и коротко затягиваются токсичной отравой, стряхивая серый пепел в блюдце.       — Я купил торт, — Николай заматывает «государя» в заранее подготовленный плед, уделяя отдельное внимание босым и оттого наверняка уже отмороженным ногам.       — Когда не платят за покупку, это — кража, — поправляют Николая, предугадав раздачу просрочки после смены. — И ты же знаешь, что я не ем сладкое, — голос после рутинной работы, проведённой за проверкой шаблонных скучных статей, уставший и хриплый, но по-своему довольный уделённым таким уютным вниманием.       — А он, знаете ли, и не для вас.       — Вот оно как. Праздник вроде у меня, а подарок тебе?       — И как вам сие могло прийти в голову? — Николаю смешно, но смеяться и препираться ему не хочется. Он спешил не для этого.       — Даже не поцелуешь?       — У вас рот занят, — Николай ухмыляется, облизывается, отбирает сигарету и тушит крошечный уголёк света.       Ему не сопротивляются. И с некоторой долей нетерпения ждут дальнейших действий, глубже кутаясь в плед, под заворожённый цветной взгляд.       Николай вдыхает, мимолётно улыбается и, совсем забываясь, нетерпеливо касается посиневших губ напротив своими.       Иногда Николаю кажется, что он такой беспросветный дурак.       На самом деле ему часто такое говорят ещё с детсадовских лет, но он и вправду начинает в это верить. А ещё в то, что он доверчиво ведомый и такой наивный раз причина его душевного трепета — Фёдор Д. Самый нелюдимый и загадочный человек, встречавшийся ему на жизненном пути.       Человек, приносящий одновременно и покой, и смуту.       Странным и случайным образом столкнувшийся с ним в тот момент, когда казалось, что уже ничего не наладится и всё будет ходить по безнадёжно замкнутому кругу. Столкнувшийся будто специально с ним нос к носу в переулке с незажжёнными фонарями серым невзрачным призраком.       — Ты заплутал? — спрашивает он тогда Николая.       Николай моргает как-то слишком неуверенно и придурковато даже для себя. Под ритм ежесекундно учащающегося сердцебиения тут же выдёргивает наушник. Уточняет правильно ли он расслышал вопрос, но не дождавшись ответа, начинает вертеться то в одну сторону, то в другую. Ищет сам не зная чего или кого. Помощи? Поддержки? Но вокруг ни души, и Николай снова обращается на незнакомца — внимательно вглядывается в чёрные смоляные волосы, в тёмно-серое пальто и сумку, переброшенную через левое плечо. Николай растерянно чешет голову с запутавшейся косой и смеётся, перебирая прядь за прядью, чересчур надрывно.       Заплутал ли он?       Глупости какие. Он живёт в этом районе уже год, он знает здесь каждый переулок-уголок, каждую незапертую парадную и каждого соседа сверху-снизу. И он точно знает, в каком ларьке никогда не надурят со сдачей.       Он же не заплутал? Да? Он знает куда идти, куда стремиться, куда двигаться вперёд, знает, где его съёмная квартирка, в которой никто не ждёт, поэтому отвечает нет.       Но ему не верят и велят идти за собой.       Николай, наверное, точно дурак-дураком, раз шагает по вымокшим листьям за незнакомцем, чувствуя, как за истерической смешинкой подступают непрошенные слёзы.       От него не требуют ничего неприличного, лишь разуться. А потом под ропот шипящего радиоприёмника его, удивительно продрогшего, поят горьким чаем. Поначалу Николай молчит и, сквозь пелену слёз, скромно осматривает кухоньку, напоминающую его собственную. И после, вдоволь насмотревшись, начинает говорить. Неразборчиво, прерывисто, со всхлипами. Его не перебивают и не задают уточняющих вопросов. На него смотрят, изредка прикрывая веки, с ласковым снисхождением.       — Приходи ещё, — предлагают ему, когда не находится больше слов, и становится уж совсем поздно.       И Николай приходит. Вновь и вновь.       Николай отрывается от Фёдора не более чем на один вздох. Заключает в объятия с трепетом и осторожностью, ведь Фёдор весь ледяной, и сплошь хрустальный. Если чуть сильнее сомкнуть руки, то на молоке его кожи распустятся и заноют багровые синяки. Если чуть сильнее прихватить его губы, то они потрескаются, покроются капельками свежей крови и днями будут заживать. Поэтому Фёдора нужно целовать бережно и кусать нежно.       — С днём…       — Не вздумай договаривать.       — А то что?       — Накажу.       — На зло мне будете питаться только воздухом?       — Замки поменяю.       — Вы такой жестокий! Да и в конце концов вам же не двести лет.       — И откуда такая уверенность?       Фёдор методично прикуривает последней спичкой, вновь поселяя семя сомнения в разум Николая. Высвобождает каплю пламени и под хруст высушенного табака выдыхает отработанный дым к потолку. Поджимает голые пальцы на ногах, смотря на Николая так, что у того колко льются мурашки вдоль позвоночника.       — Я видел ваш паспорт, — отвечает Николай, сглотнув накопившуюся слюну. — И ненамного вы старше меня.       Иногда Николай и впрямь не верит, что Фёдор обычный человек. Но он безусловно не ангел — у них белоснежные крылья и яркие нимбы, и он безусловно не бес — у них длинные клыки и кривые рога.       Фёдор соскальзывает с подоконника, присуще только ему коротко улыбается и, кажется, вполне искренне наслаждается их лишённым всякого смысла диалогом. Проходит на кухню, присаживается на своё место и увлекается Николаем, накрывающим на стол.       — Но всё же, если не будете нормально питаться, вас ветром сдует! — ворчит Николай, подсовывая Фёдору тарелку со вчерашним ужином, раз тот упрямится и отвергает сладкое.       — Как раз поэтому я и не выхожу из дома, — парирует Фёдор, позволяя поухаживать за собой.       Николай втыкает в кусочек торта свечу и выкрадывает огонёк из найденного в дырявом кармане крикета. А Фёдор вместо того, чтобы притронуться к еде или, как нормальные люди, загадать желание, тонко прикуривает от крохотного пламени.       — Вас, милостивый, только могила исправит.       — Ты бы лучше ещё одну зажигалку купил, — предлагает Фёдор, со скрипом приоткрывая облупившуюся от времени створку форточки.       — Теперь точно не куплю! У нас всё будет на двоих.       — Расскажи мне что-нибудь, — просит Фёдор, вновь используя посуду в качестве пепельницы.       Николай молчит недолго. Не умеет по-другому. Но спустя какое-то время, стопорится на полуслове, чуть ли не давится кусочком торта, и, будто не веря в увиденное, глядит во все глаза в окно.       — О, Федь, смотри, снег пошёл.       Но Фёдору, кажется, первый обречённый снег совсем неинтересен. Он то и дело лениво затягивается, прихватывая сигарету высохшими после поцелуя губами, и обращает своё внимание только на Николая, любопытство которого вряд ли можно чем-то нарушить.       А Николай, пытаясь цветным взглядом уловить узор каждой летящей снежинки, почему-то пугается собственных мыслей и ему уже заранее не хочется никакой весны.       Может, думается ему, Фёдора не существует. Может, он совсем спятил и выдумал его с горя. И весной, когда солнце будет выглядывать чаще, Фёдор если и не растает, то наверняка растворится в воздухе ядовитым дымом.       Глупости какие.       Николай хохочет и, прежде чем захватить из холодильника очередной кусочек просроченного торта, отпечатывает в сознании, пойманный на себе полный недоумения аметистовый взгляд.       Хоть Фёдор и противится, и чай его по-прежнему без сахара, им нужно послаще отпраздновать. А потом, хоть Фёдор и любит морозиться, им нужно потеплее перезимовать.