I would be kind for you.

Старший Шинадзугава любит далеко не словами. Гию осознал это далеко не сразу, ведь никто не говорил ему этих слов напрямую, однако это действительно было так. Санеми бесцеремонно наполнил собой его одинокую никому не нужную жизнь, а, если быть точнее, наполнил свою, как оказалось, такую же одинокую жизнь выжившим товарищем по оружию. Санеми просто взял и переселил Гию к себе в поместье, ничего не объясняя и не спрашивая, в один день забрав Томиоку вместе с вещами к себе. "Ты живешь в какой-то глуши! Я устал каждый чертов день таскаться к тебе пешком!" Вот что он сказал тогда обескураженному столпу воды, висящему у него на плече и держащему своего старого не менее обескураженного ворона единственной рукой. Гию искренне не понимал тогда зачем он ему сдался. Гию считал себя неинтересным собеседником, бестолковым в быту, бесполезным человеком. "Эй, я принес тебе поесть!" Гию позабыл о том, как принимать пищу в одиночестве. "Какого черта ты сидишь здесь один? Подвинь свою задницу!" И о том, чтобы отдаваться на растерзание саморазрушающим меланхоличным мыслям тоже. "А ты думал я живу в дворце? Здесь не так много комнат, будешь спать со мной, и это не обсуждается!" Наглая ложь, Гию видел несколько ненужных запылившихся комнат, пока бродил по чужому поместью, но язык не повернулся сказать что-то против того, чтобы спать на разложенных рядом футонах. "Мы идем гулять, одевайся, пока я сам тебя не одел!" Так часто, как с Санеми, Гию никогда не был в городе. "Чего уставился? Куда хочу, туда и смотрю!" Гию никогда не считал себя красивым или хоть сколько-нибудь привлекательным, однако Санеми всегда смотрит на него как на самое дорогое, что есть в его жизни, даже если в этот момент Гию только встал, сонный и растрепанный, или жующий с набитыми щеками любимого лосося, взгляд старшего Шинадзугавы ничем не отличался, если бы он смотрел на произведение искусства в музее. И Гию действительно плевать, если, когда он ловит этот взгляд на себе, из чужого рта вылетают какие-нибудь очередные колкости. К тому, с каким трепетом каждый раз Санеми касается его тела, Гию, кажется, не привыкнет никогда, вздрагивая каждый раз от этой неприкрытой обнаженной нежности, как от удара, жмурясь и замирая на месте, пока Санеми не доводил его своими огрубевшими от постоянных тренировок руками до такого состояния, что любая мысль тотчас покидала голову, пока теплые чуть шершавые пальцы бесцеремонно забираются под его одежду, очерчивают каждую мышцу, каждую выпирающую косточку, каждый шрам с таким пристальным вниманием, словно впервые. "Гию, не реви, а не то Узуй придет и опять скажет, что я тебя обижаю" Стыдно признаться, но Томиока действительно часто плакал в те моменты, когда все чувства и эмоции, слишком большие для его тела, не умещались внутри, находя выход в соленых слезах невысказанных слов, а потом ходил остаток дня с заплаканными красными глазами, что, конечно, замечали все кому не лень. Каждое "Я тебя не достоин. Ты заслуживаешь лучшего" непременно встречало "Я клянусь, я сейчас тебя ударю, Томиока Гию!" Санеми не говорил Гию, что любит его, но высадил у себя в саду те же ароматные белые пионы, что цвели на заднем дворе столпа воды, и непременно сам за ними ухаживал. Санеми не признавался Гию в любви, но каждый раз водил его в место, в котором подают самого вкусного лосося, который тот когда-либо в своей жизни пробовал. Хотя, может быть все дело просто в том, с кем разделять любимую еду? Так Гию подумалось, когда Санеми впервые с аппетитом умял приготовленные столпом воды охаги, которые получились уж точно не самыми вкусными и тем более не самыми красивыми, но каждется ему было плевать. А Гию казалось, что охаги с каждым разом получаются все вкуснее и вкуснее просто потому, что лицо старшего Шинадзугавы было все довольнее и довольнее. Заговорил Санеми тогда, когда они отметили двадцатичетырехлетие Гию. И оба знали почему. Счет пошел на дни. Никто из них не доживет до двадцати пяти лет. И тогда же заговорил и сам Томиока. "Я люблю тебя, Гию. Я постараюсь сделать тебя самым счастливым человеком на свете. Я буду добрым ради тебя. Я изменю свой сложный характер и подавлю порывы своей жестокой натуры для тебя. Я действительно тебя люблю." Слышать такие слова из уст известного своим жестоким поведением столпа ветра было непривычно, но Гию верил. Верил каждому его слову, искренне и наивно, как не верил никому и никогда. Потому что то, о чем говорил Санеми, он уже сделал еще несколько лет назад, когда не дал Гию сгнить в одиночестве в своем поместье. "Осторожнее, посиди немного, у тебя дыхание сбилось." Впервые проявленная в открытую забота впервые столкнулась с яростным отвержением. "Сам посиди, Санеми! То, что я потерял концентрацию дыхания еще не значит, что я тотчас умру!" Конечно, в итоге Гию насильно привязали к креслу на остаток вечера, чем тот был крайне недоволен. "Будь со мной грубее! Я не рассыплюсь, если ты приложишь силу!" Раньше неизбежно ласковые касания непременно сменялись страстными и полными власти движениями, захватами, контролем. Теперь же Санеми едва его касался, двигаясь в неизменно медленном дразнящем темпе. "У тебя давление поднимется, и опять кровь носом пойдет." Спокойно отвечал ему Шинадзугава, словно это было в порядке вещей. "Я скорее умру от того, что ты не даешь мне кончить, черт тебя дери, ты меня добьешь!" Гию от отчаяния чуть не плакал, понабравшись от Санеми ругательств и пользуясь ими как в последний раз. В последний год своей жизни Гию стал необычайно раздражителен, а Санеми необычайно заботлив, словно они поменялись характерами напоследок. Возможно, только благодаря Санеми Гию прожил так долго, как только смог. В день перед своим двадцатипятилетием Гию вдруг стал необычайно тихим и ласковым, не отходя от Санеми в этот день ни на шаг. "Обними меня. Пожалуйста, не уходи." Санеми и так не хотел ничем заниматься в этот день, предчувствуя неизбежное, он не выпускал Гию из своих объятий ни на мгновение. "Гию, тебе страшно?" Санеми спросил, встревоженный тем, как непривычно медленно билось сердце столпа воды, в то время как его собственное не желало успокаиваться ни на минуту. "Ничуть. Обещаешь быть со мной до конца?" Гию смотрел на Санеми снизу вверх, лежа на его коленях, такими чистыми синими глазами, что у Шинадзугавы от одного этого взгляда все сжималось внутри. Сегодня последний день, когда он может смотреть в свои любимые синие глаза, смотрящие на него в ответ. "Обещаю." Шинадзугава знал, что Гию не доживет до рассвета. Они не спали целую ночь, болтая обо всем, о чем не успели поговорить за целую жизнь, накрывшись одеялом и наблюдая как бесшумно падает на землю снег. Каждый из них старался не думать о неизбежном, не смотреть на часы, а просто ловить последние утекающие, как песок сквозь пальцы, моменты. Гию умер ранним утром, когда солнце еще не успело позолотить верхушки деревьев. Такой красивый и безмятежный, он будто уснул у него на коленях, когда Санеми перебирал темные непослушные волосы, не задевая вплетенный в них белоснежный ароматный бутон, будто Гию все еще мог чувствовать его касания. Они начали выращивать пионы в доме в горшках, опасаясь именно того, что Гию не успеет увидеть свои любимые цветы в новом году. В общем-то, так и случилось. Санеми еще долго не мог подняться с пола, до последнего пытаясь сохранить иллюзию того, что Гию просто спал, хотя и понимал, что больше его здесь нет. Он потерял последнего близкого человека в своей жизни. Кажется, это не осознал и Кандзабуро, престарелый ворон, все зовущий Гию по имени в глупой надежде, что тот, как обычно, погладит его, успокоит и все объяснит. Он умер несколькими часами позже, самостоятельно забравшись под остывшую ладонь хозяина. Старое птичье сердце не выдержало. Санеми думал, что не выдержит и его. Но его ждало еще девять невыносимых месяцев одиночества. Сад после смерти Гию больше ни разу не зацвел, когда наступила весна. Только те пионы, что росли в горшках в доме, все еще напоминали столпу ветра о первой и последней потерянной любви. Ему повсюду чудился этот запах, тот, который он запомнил, как Гию пах в последние полгода своей жизни - горькими лекарственными травами, мылом и совсем немного сладостью белых пионов. Везде мерещился исхудавший силуэт в простом хаори, то за закрытой энгавой, то рядом с ним на соседнем футоне, который Санеми зачем-то неизменно продолжал расстилать, словно Гию еще хоть раз ляжет спать рядом с ним. Словно к нему так до конца и не пришла мысль о том, что Гию больше нет. Ему везде чудились его касания вечно холодных ладоней, словно, как при жизни, когда Гию подходил молча и забирался ими под чужую одежду, чтобы согреться. Санеми каждый раз вздрагивал и неизменно ругался, хоть никогда и не прогонял, слушая тихий непривычный смех, а теперь скучал по этим касаниям, лелея в памяти каждый такой момент. Санеми всегда считал себя сильным человеком, но, когда, решившись перебрать одежду покойного возлюбленного, он наткнулся на аккуратно свернутый носовой платок в кармане простого синего кимоно, горе одержало над ним полную и безоговорочную победу. Шинадзугава повсюду находил оставленные Гию всяческие мелочи и никогда их не трогал, желая оставить все так, словно Томиока все еще жил с ним здесь вместе. Забытая кружка на подоконнике с водой, вода в которой давным давно испарилась, свернутая бумажка под шатающейся ножкой стола, который Санеми так и не успел заменить на новый, зубная щетка, которая так и стояла в стаканчике рядом с его собственной, полотенце Гию, которое с тех пор так никто и не трогал. Даже обувь в прихожей Санеми оставил так, чтобы, возвращаясь каждый раз домой, не думать первым делом о том, что он здесь теперь один. Засыпать без умиротворенно спокойного дыхания Гию рядом оказалось особенно тяжело. Не менее тяжело, чем не иметь возможности посреди ночи притянуть его к себе просто чтобы согреть. В последние полгода жизни у Гию, видимо, плохо стало работать сердце, превращая его конечности в льдышки. И сейчас Санеми с нетерпением ожидал этого момента у себя самого. Ему плевать, что по ночам он будет мерзнуть, ему просто не хотелось заставлять Гию ждать слишком долго. Санеми скучал по его голосу, по тихим мелодичным интонациям, с которыми Гию всегда к нему обращался. Скучал по чертам любимого лица, по очаровательно красивому разрезу глаз, по острому аккуратному носу, который оказалось так приятно целовать, но больше всего он скучал по его взгляду невыносимо чистых синих глаз, всегда смотревших на него с такой любовью, что становилось не по себе. Санеми боялся не оправдать его ожиданий, не зная даже, что Томиока и не ожидал ничего вовсе. Санеми корил себя за то, что не решился сблизиться с этим человеком раньше. О, сколько всего они не успели вместе! Ему только и оставалось, что клясться самому себе в том, чтобы в следующей жизни успеть, оказаться умнее, быстрее, сообразительнее, в конце концов. Санеми умер во сне за месяц до своего дня рождения. Кто знает, может, в следующей жизни что-нибудь получится.