Фиолетовые облака

Страдает один — спасаются миллиарды. Вряд ли можно в это поверить, но Саша с готовностью приняла условия, которые ей никто не объяснил. Саша не читала Библию и заветы, даже адаптированные. Но культура формирует. Если тебе говорят, что ты один можешь страдать за всех, то есть ли у тебя выбор? Кто бы без лишних колебаний не проявил мужество? Может, кому-то и хватит эгоизма, но Саше даже представить не удалось. Взрывы, перепуганные как звери, забившиеся поближе к полу и углам, сидящие на корточках, перепачканные в пыли в приёмных покоях больниц сироты, дети с раздутыми куполом животами и нитками конечностей, поражённые последней стадией голода, погибшие и ещё очень много разных детей — не важно, чьих и какого они возраста, — вот что увидела Саша, когда ей предложили помочь человечеству. Она рассудила: если одно поколение, а это не так долго, всего десять–пятнадцать лет, сможет не очерстветь, не пропитаться ненавистью и потому не мстить миру, то игра стоит свеч. Миллиардов свечей. Человечество может быть излечено от ужаса и невежества. Никто не хочет, чтобы умирали дети. На вопросы, почему именно она и как это должно работать, динамик говорил: «Секретно». Она прокляла детей, тайну и государство, как только ей пробили ладонь. За правой — левую, за левой щиколоткой — правую. Время тут же исказилось и исчезло. Вот Саша сидит за общим столом и считает всех малодушными, и тут же — ничего не осталось, кроме ужаса и боли. Её пытали: снимали кожу, капали на голову ледяную воду, загоняли под ногти перочинный нож и ещё много чего. Тело, неизмеримо большое, занимало весь мир, да и было всем миром. И весь он горел. В разных зонах он полыхал по-разному. Каждая область — живот, ноги или шея — делилась на сотни секторов, превращаясь в карту, по которой можно было оценивать масштаб действий. Саша никогда не чувствовала кожу чуть ниже левой лопатки, не учитывала её в своих решениях и в жизни в целом, но оказалось, что трагедия в неизвестном никому захолустье раскрывает всю прелесть и важность спокойного бытия именно там. Оказалось, что слева от лопатки всё точно так же, как и на плече: нервные окончания и сотня способов узнать боль. Она сомневалась, пока у неё ещё был такой рудимент мыслительной деятельности, как сомнение. Эволюционный налёт высшей нервной системы слетел очень скоро. Боль и ужас возвращают к первобытным истокам, к глубинным структурам — мозгу рептилий. Физическое страдание — базовая защитная система. Работает без перебоев. Саша горько плакала, командовала не чувствовать, ведь она не могла убежать. Но тело не слышало её: оно кричало через дендриты к нервным клеткам, дёргалось, получив сигнал по дуге, а за этим наступала новая мука. Но порой, приходя в сознание, Саша наоборот теряла тело. Оно отчуждалось, становилось далёким. Никогда не верящая, в такие мгновения Саша чувствовала, что у неё есть душа. Потому что выжить в том, через что она проходила, было невозможно, а она всё ещё была жива. Значит, жизнь зависит не только от примитивной физиологии, хоть разрушить её не стоит ничего. Маленький светлячок мигал в кромешном холоде необъятной вселенной. Будто бы сверху Саша улыбалась миллиардам таких же искр. Они объединялись в жёлтые пятна, тянулись моргающими дорожками, суетились и гасли. А Саша снова теряла сознание. Счёт времени давно был потерян. Только щелчок выключателя и краткий треск раскалённой лампы сменяли Сашины сутки. В бесконечном «сегодня» темнота символизировала ночь. Вместо Песочного человека в пыточную приходил уборщик. Он вытирал пролитую Сашей кровь или другие не менее физиологические жидкости. Саша смотрела, как лужи размываются водой, как частям её организма удавалось сбежать, бросив её здесь одну. Шлепки тряпки об пол вдруг приносили успокоение и спасение. Саша представляла себя своим же эритроцитом, эвакуированным из ада тела в общую канализационную систему. На миг она была снова свободна. Когда замигал красный свет, она тряслась в ознобе. С волос капала вода, и нервные окончания не отличали холод от ожога. Если бы сегодня была пытка отсутствием сна, то она бы и звук, режущий пополам голову, не заметила — тревожный и прерывистый, саднящий, как ангина в горле при глотании. Окон в пыточной не было. Комната находилась глубоко под землёй. Саша разлепила веки — стены мигали красным. Между звуками сирены проступал ещё один звук — уборщик шоркал тряпкой. Он убирался нерегулярно, но это всегда был один и тот же мужчина. Он никогда не поднимал на Сашу глаз. Саша подумала, что этот свет — галлюцинация. Мозг сигнализировал о приближающейся смерти. Когда она оказывалась в аварийном состоянии, то её латали. Но обычно она теряла сознание, а очнувшись, уже была снова в пыточной. Наверное, её погружали в наркоз. Но сейчас обрюзгшее и осевшее в нижней трети лицо уборщика, серо-коричневое, как и тряпка, которую он выжимал, ведро, в которое он её опускал, и пол — всё мигало красным. Её посиневшие пальцы вместе с поверхностью секционного стола — тоже. — Началось, — безучастно выдохнул уборщик и звучно закашлялся. Эхо отхаркивания присоединилось к надсадному вою сирены. Саша на мгновение решила, что это новая пытка звуками. Всепоглощающий рокот, как морская волна, надавил на перепонки и расшатал пространство. Секционный стол задребезжал, а ведро заплясало. Немногочисленные атрибуты комнаты пришли в движение. Беспорядочный грохот становился всё сильнее. От стен отвалилось несколько плиток. Сигнальная лампа неровно зачастила — и выключилась. Настала тьма. Рокот быстро укатился дальше по земной тверди. Саша на мгновение представила, как в гробах протряслись чьи-то кости и остались опять навечно во тьме. Холодной и бесконечной. Но тут её дёрнуло и поволокло. В темноте ничего не было видно. Мужской голос чертыхался и прикрикивал. Саша с трудом подволакивала ноги, поднимаясь по такой же невидимой во мгле лестнице. Скрипнула и ударилась очередная дверь — Сашу ослепило. Её заплывшим глазам открывалась картина, залитая марганцовым цветом. Каждую крохотную деталь словно замочили в растворе перманганата калия. Обеззараживающий закат или рассвет — Саша не знала, давно потеряв связь с реальным временем. Она и не надеялась больше на такую точность и красоту. В фиолетово-розовых сумерках всё стало нежным и мягким. Небо наполнялось ярко-розовыми облаками, берущими своё начало у горизонта из нескольких огромных столпов дыма. Теперь на этих колоннах держался небосвод, мерцающий от зарева пожаров. Хоть на крыше небольшого бункера гулял летний ветер — самый приятный из ветров, — Саша задержала дыхание. Розовые снизу облака нагрубали, чернея у шапок. Скоро они будут здесь и пойдёт тёплый снег. Ему не суждено растаять, а сверху на него ляжет настоящий лёд. Солнце исчезнет в низкой и серой поволоке ядерной зимы. Боль отступила. Не было ничего, кроме этого пейзажа и безвозвратности случившегося. — Но... я же... Они сказали, что если я буду мучиться за всех, то заберу на себя человеческие страдания... — Саша захрипела ободранным от криков горлом. Уборщик засмеялся. Ужаснувшись, она перевела на него взгляд. Он почему-то продолжал сжимать в фиолетово-розовом кулаке поломойную тряпку. — Неужели ты думала, что страдание чего-то стоит? — Из глаз его на неё смотрела тоска. — Конечно нет. Ничего не стоит, — не ожидая ответа, он продолжил, — потому что ничего не меняет. Саша уставилась на свои изувеченные ноги. Ей стало так их жалко, словно они не были частью её самой, а кем-то отдельным, кто терпел и бедствовал всё это время. Дрожащей рукой она дотронулась до синяка на голени, накрыла его ладонью. Больное место заныло, но это было совсем другое: эта боль просила не о бегстве. Она просила о внимании и присутствии. И правда, чем её муки отличались от чужих? Ведь теперь точно пришло бы спасение благодаря вихрю только что случившегося горя. Было ли хоть теперь всё живое на свете едино в своём стремлении к спасению — вдруг подумала Саша. Хотя и в этом случае кто-то точно мог что-то праздновать. Особенно тараканы. Пришла их эра глупостей и развития. До ушей донёсся знакомый звук — уборщик тёр перила бункера тряпкой. Он наклонялся к ведру с остатками воды и с усилием снова тёр. Вода набирала пыль и капала вниз. Перила становились чище. На правом запястье запищали часы. Уборщик тут же прекратил своё дело, выключил будильник и раскатал рукава серой робы, закрыв манжетами циферблат. — Сколько времени? — неожиданно Саше захотелось знать. Быть в чёткой и яркой точке, чтобы иметь возможность связать свою жизнь с этой минутой. — Время окончания рабочего дня. — Уборщик выплеснул воду за ограждение. — Я устал, пора отдохнуть. — Я тоже, — разозлилась Саша. Уборщик снова посмотрел на неё: — Вот именно. Именно потому, что хорошие люди устают не от того, мы имеем то, что имеем, — он кивнул на горизонт. — Остальные же силы берегут. Для дела. А через розовые очки поди разгляди… — Так ты тоже хороший? Или ты тот плохой, который дело делает и от него устает? — Саша дёрнулась. У неё свело ноги, и ей пришлось опуститься на пол, усеянный колким щебнем. Привалившись плечом на столбики ограждения, Саша с облегчением вздохнула. В щели между перилами Саша снова увидела апокалипсис. От такого поворота стало горько и смешно. Она спорила с уборщиком о добре и зле в последние минуты существования того, что она пыталась спасти. Саше больше не хотелось спорить. Сердце её переполняла тоска, увиденная в глазах уборщика. Тоска и бесконечная любовь. Тем временем Земля прощалась с человечеством. И — хотелось ли Саше об этом узнать? — оказывается, у необратимых расставаний есть цвет. Красиво, улыбнулась она. По небу неслась новая стая, чертя белые линии. Если долго носить розовые очки, то мир и в самом деле порозовеет в конце концов.