История Цзинъи

Пыльная дорога на окраине Ланьлина была немноголюдна. Цзинь Гуанъяо, в своих скромных, неброских одеждах, не привлекал внимания. Он спешил по делам, в голове роились мысли о предстоящем отчете отцу и унизительных поручениях, которые непременно последуют. В кармане у него лежала безделушка, купленная для Сичэня, — единственный лучик света в его сложном мире. Внезапно чье-то маленькое, проворное тело шмыгнуло у него за спиной. Цзинь Гуанъяо, чьи рефлексы были отточены годами выживания, мгновенно поймал худую детскую руку, успевшую уже стащить его кошелек. — А-ай, больно! — взвизгнул голосок. Перед ним стоял мальчишка лет шести. Личико было грязным, одежда — рваной, но глаза... глаза горели дерзким, недетским огнем. — Отпусти! Я ничего не взял! — соврал ребенок, пытаясь вырваться. Цзинь Гуанъяо не отпускал, но и не сжимал сильнее. Он смотрел на это исхудавшее, бродячее существо, и что-то болезненно сжалось у него внутри. Узнал. Узнал себя. — Воровать нехорошо, — мягко сказал он. — А голодать — хорошо? — парировал мальчишка, перестав вырываться и вызывающе глядя снизу вверх. — С таким-то богатым видом не жалко пару монет сироте? Цзинь Гуанъяо улыбнулся. Эта наглая язвительность, эта попытка казаться сильным, когда ты абсолютно беззащитен... Это было до боли знакомо и оттого — очаровательно. — «Богатый вид»? — он усмехнулся. — Дорогой мой, внешность обманчива. Меня в твоем возрасте тоже не всегда кормили досыта. Мальчик на мгновение смутился, но быстро оправился. —Ну и что? Все равно ты теперь сыт и одет. Дай денег. — Деньги я тебе дам, — сказал Цзинь Гуанъяо. — Но не так. Пойдем, купим тебе еды. Он купил мальчишке пару паровых булочек и горячий суп. Тот ел жадно, не поднимая головы, но между глотками умудрялся бросать на своего благодетеля колкие взгляды. Цзинь Гуанъяо выяснил, что зовут его Цзинъи, что родителей у него нет, и живет он, кто где приютит. Сердце Гуанъяо растаяло окончательно. Этот ребенок был таким же нежеланным, таким же выброшенным на обочину, как он сам. Но в отличие от него, у Цзинъи не было даже призрачного шанса на клан, на фамилию, на будущее. И Цзинь Гуанъяо принял решение. Путь до Гусу занял несколько дней. Цзинъи, сначала недоверчивый и ершистый, постепенно начал привыкать к своему странному покровителю. Гуанъяо не читал ему нравоучений, а рассказывал истории о духах и заклинателях, учил простым иероглифам, и всегда делил с ним пищу и ночлег. У ворот Гусу Лань, строгих и безупречных, их встретили двое стражей. Цзинь Гуанъяо, чей статус в мире заклинателей был подобен плавающему листу на воде, скромно поклонился. — Скромный Цзинь Гуанъяо просит аудиенции у Лань Сичэня, — произнес он тихо, с почтительной улыбкой. Вскоре появился он. Лань Сичэнь, в своих белоснежных одеяниях, с лицом, выражающим спокойную мудрость и глубокую печаль. Его взгляд встретился с взглядом Гуанъяо, и в нем на мгновение мелькнуло тепло. — А - Яо, — произнес Сичэнь мягко. — Это неожиданно. — Прости за беспокойство, Сичэнь - гэ. Они обменялись формальными, сдержанными поклонами, как и подобало прилюдно. Но когда Сичэнь повел их вглубь поместья, по тенистым садовым дорожкам, где воздух был напоен ароматом османтуса, маска церемониальности начала таять. — Кто этот юный спутник? — спросил Сичэнь, глядя на Цзинъи, который, притихший, жался к Гуанъяо. Гуанъяо глубоко вздохнул и излил душу. Он рассказал о встрече, о своем решении, о том, что не может дать мальчику дом в Ланьлине, но не может и бросить его. — Я хочу, чтобы он стал моим названым сыном, — тихо сказал Гуанъяо. — Но расти ему здесь, под твоей опекой. Чтобы у него была фамилия Лань. Чтобы он был в безопасности, уважаем и получил образование. Чтобы он не повторил мою судьбу. Сичэнь слушал молча, его взгляд был прикован к лицу Гуанъяо. Он видел в его глазах не только мольбу, но и ту самую боль одинокого ребенка, которую понимал как никто другой. — Если он твой названый сын, — произнес Лань Сичэнь без тени сомнения, голос его был тих, но тверд, — то он и мой сын. Я позабочусь о нем. Старейшинам... я все объясню. В этих простых словах было все. Признание, доверие, обещание и та глубокая, молчаливая любовь, которую они были вынуждены скрывать от всего мира. — Благодарю тебя, — прошептал Гуанъяо, и его глаза наполнились слезами, которые он не позволил себе пролить. — Благодарю, Сичэнь. Он опустился на колени перед Цзинъи. —Ты будешь жить здесь. Этот человек, — он кивнул на Сичэня, — будет о тебе заботиться. Слушайся его. Учись. У тебя теперь есть фамилия — Лань. Это великая честь. — А ты? Ты уходишь? — в голосе Цзинъи впервые прозвучала детская тревога. — Я буду навещать тебя. Обещаю. Так часто, как смогу. Прощание было горьким. Цзинъи, пытаясь быть храбрым, все же разрыдался, обнимая Гуанъяо за шею. Тот крепко прижал его к себе, шепча слова утешения. И он сдержал слово. Даже когда Цзинь Гуанъяо, ценой невероятных усилий, интриг и жертв, взошел на вершину власти и стал Верховным Заклинателем, он находил время навещать Лань Цзинъи в Облачных Глубинах. Он привозил ему книги, редкие свитки, сладости из столицы и рассказы о большом мире. И Цзинъи рос, впитывая, как губка, черты обоих своих отцов. От Гуанъяо он унаследовал острый ум, хитроумие и язвительное чувство юмора. От Сичэня — внутренний стержень, целеустремленность и усердие в тех делах, которые ему были интересны. К своим двадцати годам Лань Цзинъи был кошмаром для старейшин клана Лань. Блестящий, но избирательный в учебе, он обладал поразительной нетерпимостью к нравоучениям и правилам, которые считал бессмысленными. Старейшины только и делали, что жаловались Лань Сичэню: то Лань Цзинъи нашел лазейку в уставе и устроил ночные посиделки, то подначил впечатлительного Лань Сычжуя и пару новоприбывших учеников «исследовать» запретный павильон, то на уроках ввернул такое едкое замечание, что даже учителю стало неловко. Он был диким цветком, выросшим в саду строгих орхидей, и в его улыбке читалась хитрая усмешка Цзинь Гуанъяо, а в упрямом взгляде — упертое желание всем показать справедливость Лань Сичэня. И оба его отца, глядя на него — каждый со своей смесью укора и безмерной гордости, — понимали: они вырастили поистине уникального заклинателя.