Постараешься для меня?

— Сайно, а ты точно уверен, что трахаться на парковке Следственного комитета это действительно хорошая идея?       Спросить об этом Тигнари решил почему-то только сейчас, когда бежать, практически, было поздно: он уже сидел на крепких бёдрах парня, руки которого с самыми кристально прозрачными намерениями оглаживали его ягодицы, а горячее дыхание так и опаливало нежную кожу на шее. — Кто-то мне на той неделе говорил, что ему хочется разнообразия в сексе, — вкрадчивым полушёпотом доносит Сайно и прижимается сухими губами к сонной артерии, прекрасно ощущая по учащённому пульсу, насколько взволнован фенек, — Не вы ли, уважаемый Тигнари?       Звериные уши в тревоге прижимаются к макушке: да, он говорил, что хочет разнообразия, но можно же было обойтись сменой локации например... дома? Почему бы не в ванной? Или на кухонном столе? Вполне неплохие варианты.       Можно же даже купить какую-нибудь секс-игрушку на худой конец. Но... — Точно не перед зданием, где мы работаем. — За затонированными стёклами нас точно не видно, а шумоизоляция в нашей машине вполне хорошая, — шёпот проходится уже в линию челюсти, — Но всё-таки тебе нужно будет постараться быть не таким громким, как обычно. Постараешься для меня?       И доводы были довольно неплохими.       Однако просьба быть тише выглядела как самый настоящий вызов: он обожал с головой окунаться в процесс и совершенно не контролировать голос, в редких случаях и вовсе срывая его; знал, как Сайно нравится слушать скулёж, переходящий в протяжный стон, а то и в самый настоящий вой во время экстаза.       А вот именно постараться для Сайно лису хотелось настолько сильно, что вместо полноценного ответа он просто прижимается ближе и на пробу пару раз проезжается задом по чужой ширинке брюк, пристально вслушиваясь в то, как вмиг тяжелеет дыхание снизу. — Вот и умничка.       От того, каким низким и хриплым голосом произносится простая похвала, у Тигнари внизу живота мелькает искра — до боли знакомая искра собственного возбуждения, от которой хочется развести самый настоящий пожар, чтобы он точно затмил проклятое смущение из-за локации полностью.       Склоняется, приникая губами к губам напротив. Требовательно проводит языком по нижней губе и в нетерпении прикусывает её, довольствуясь тому, как Сайно быстро реагирует: послушно приоткрывает рот, позволяя юркому языку толкнуться во внутрь.       Тигнари скулит в поцелуй, чувствуя мягкое, почти интимное касание на копчике, и томно выдыхает, когда чужие пальцы оглаживают чувствительное основание хвоста.       Инициатива вновь перетекает в умелые руки Сайно, способные довести гибрида до финала даже с минимальными касаниями к члену. Сбивчивое :«Сайно...» опаляет ушную раковину, когда он начинает почёсывать короткую шёрстку. Тигнари елозит, стараясь усидеть сразу на двух стульях: поясницей льнёт к доставляющей крышесносное удовольствие руке, после двигая тазом вперёд в попытке получить хоть какую-то стимуляцию в зоне скопившегося возбуждения. На раскрасневшуюся белоснежную щёку ложатся губы, но не надолго — просто мягко чмокают, после спускаясь ниже — к любезно подставленной шее.       Лис содрогается от того, как Сайно сначала обманчиво нежно целует в открытый участок кожи, чтобы потом укусить в невидимо помеченное место. Кусает сильно. Так, как Тигнари любит до приятной дрожи в ногах от боли. Так, чтобы на бледной шее расцветала наливающаяся кровоподтёком метка, окружённая россыпью лунок от зубов.       Так, что Тигнари уже был готов скулить от желания перейти к более активной фазе, почти наплевав на былое смущение от обстановки.       Выдержке парня он, конечно, всегда удивлялся и, возможно, даже чуть-чуть завидовал. Сайно спокойно, по крайней мере внешне, выдерживал практически всё: робкие поцелуи, перерастающие едва ли не в животные кусания от Тигнари; нетерпеливое трение лисьих бёдер об его стояк; томные стоны, звучавшие на границе мольбы...       Тигнари такой не обладал. — Скажи, пожалуйста, что ты готовился к этому, и что смазка есть? — Слюна разве не подойдёт заместо неё?       По лицу Тигнари легко читается удивление с немым вопросом: «Дурак что ли?». Он и без того согласился на самое, что ни на есть, извращение — заниматься сексом в людном месте. Пусть даже его и не видели, зато Тигнари видел всех более чем прекрасно; особенно изредка блуждающих по парковке коллег. Вообще повезло, что сегодня воскресенье и работников было действительно мало.       Но на до такой степени опасные потрахушки он точно согласен не был.       Если в растяжке он мог позволить себе сильно не напрягаться благодаря стабильному сексу как минимум два раза в неделю, то насчёт "едва ли не на сухую" — увольте. — Шучу, — тихо бурчит Сайно, заметив смятение на лице фенека, — Конечно готовился, я же не придурок. Есть.       — Не придурок, да... Ты просто кретин.       На такое заявление Сайно вовсе не обижается и лишь усмехается, с самодовольной улыбкой принимаясь оттягивать обвивший его руку хвост. Наблюдает за тем, как сменяются эмоции в лице напротив: ранее сведённые в размышлениях брови расходятся и взымают вверх, а растерянный взгляд прячется под зажмурившимися от удовольствия веками. Тигнари снова поддаётся бёдрами вперёд, проезжаясь уже по почти ставшему болезненным возбуждению.       Впиваясь пальцами в плечи напротив Тигнари мычит и прогибается в пояснице от того, насколько превосходно ощущается растяжение позвонков в основании распушившегося хвоста.       Тигнари уже стало казаться, что его тело горит — настолько стало жарко в момент, когда Сайно снова принялся почёсывать короткую шёрстку. Особенно остро воспринимались ногти — приложи он ещё чуть больше усилий и на коже были бы точно видны наливающиеся кровью полоски. Жарко... — Отцепись уже от хвоста, пожалуйста.       Сайно медлит и, пусть и нехотя, но отпускает излюбленную им в ласках конечность и, переложив руки на напряжённые ляжки фенека, проводит по ним с нажимом, на пробу сжимая округлые, притягательные бока.       Смотрит выжидающе. Знает, что Тигнари не спроста просит остановиться.       И оказывается прав: Тигнари отстраняется настолько, насколько позволяет не самое удобное положение — пока поясницей не встречает препятствие в виде руля и тянется руками к ставшим практически удушающим воротнику вельветовой рубашки. Пальцы слушаются плохо, от чего расстёгивание раздражающих пуговиц даётся с трудом, а сам он чуть ли не пыхтит от досады.       Строгий в обучении наставник и порой до противного скрупулёзный работник, которому за словом и в карман лезть не нужно, славившейся в Следственном комитете судмедэкспертом с особой стрессоустойчивостью и организованностью — всё это Тигнари, который сейчас не может справиться... с пуговицами. Кому из коллег расскажи — не поверят.       И всё из-за не менее восхваляемого следователя Сайно, сжимающего своими божественными пальцами его бёдра. — Нари, — зовёт, не в силах больше смотреть на нервно дёргающийся кончик хвоста, —Тебе, может, помочь?       Отказываться от помощи было бы глупостью, влекущей за собой лишнее промедление, а медлить Тигнари не хотел.       Хотел, чтобы Сайно наконец перестал подкидывать хворост — в виде бесконечных поглаживаний и сжиманий своими чертовски умелыми руками, знающими где лучше, и с какой силой надавить так, чтобы перед глазами всё безудержно плыло — в уже давно горящее кострище. Хотел видеть, чтобы в глазах Сайно горел неприкрытый спокойствием огонь. Хотел наконец почувствовать и видеть как Сайно будет гореть, наслаждаясь его податливым и готовым абсолютно на всё телом.       Хотел. Сайно. На. Мать. Его. Парковке. — Да, — произносится не как согласие, а скорее, как мольба.       Которой Сайно, конечно же, внимает безоговорочно.       Тигнари опускает руки, стараясь не мешать, и Сайно принимается расстёгивать рубашку, скрывающую прекрасный юношеский стан, под стук обрадовавшегося вдруг хвоста, что бил беспорядочно: попадая то по рулю, то по рычагу коробки передач, то по его руке. Но больше, всё же, по его руке. Словно подгоняя.       Закончив с пуговицами, Сайно пробирается под ткань ладонями и прослеживает взглядом собственные движения.       Сначала касается подтянутых мышц живота, большим пальцем проводя незамысловатый круг вокруг пупка. Ведёт выше, оглаживая едва проступающие на белоснежной коже рёбра, пока Тигнари пускает тихий смешок, вероятно, от щекотки. Достигнув упругой груди, слегка сжимает её, после оглаживая выступающие, аккуратные соски и отмечает, как чарующе поднялась грудная клетка под пальцами из-за прерывистого вздоха. Снова ведёт выше, открывая своему взору изящные ключицы, под одной из которых виднелся почти прошедший засос, — Нужно оставить новый, а лучше несколько.       Наконец доходит до плеч, помогая снять полностью рубашку.       От разящего контраста температур на оголённой коже быстро проступают мурашки, а сам Тигнари чуть ёжится от неприятного холодка.       Сайно хотел было потянуться чтобы обнять, чтобы согреть. Но фенек упрямо расставляет ладони перед собой, не позволяя приблизиться. — Я сделал что-то не так?       В голосе Сайно слышится встревоженность. — Глупенький, — Тигнари тихо смеётся, — Со мной ты делаешь абсолютно всё не так...       В рубиновых глазах отражается полное непонимание, пока диоптазы смотрят на него с неподдельным восторгом. — Я начал пить с тобой кофе, хотя раньше предпочитал исключительно зелёный чай.       Тигнари, вильнув хвостом, вслепую тянется руками к собственной пряжке ремня, не разрывая зрительного контакта с Сайно ни на секунду. — Не люблю шумные места из-за чуткого слуха, но мне полюбилось ходить с тобой на турниры по священному призыву семерых       Ремень поддаётся без особых усилий, остаётся лишь зловещая пуговица и молния ширинки. Во взгляде Сайно тем временем, кажется, постепенно виднеется понимание, к чему Тигнари клонит. — Хотел открыть свой флористический магазинчик, но тяга к тебе оказалась гораздо сильнее детской мечты и поэтому пошёл в медицинский. Просто чтобы быть рядом с тобой.       Это откровение бьёт Сайно прямо в под дых — иного объяснения почему не получается сделать вдох он не находил. Тигнари только лишь ради него пошёл в криминалистику, отбросив при этом собственную мечту. Чтобы просто быть рядом с ним.       Сделать вдох получается только с ощущением прохладных ладоней, оказавшихся поверх его собственных. Сайно машинально за них цепляется взглядом и смотрит, как Тигнари ведёт его руки к своим бокам — прямо на пояс брюк.       К слову, расстёгнутых. Справился таки. — И ещё никогда в жизни не думал о том, чтобы заниматься сексом где-то кроме дома, — Тигнари медленно приближается к уху Сайно, а голос его становится тише, — Но сейчас сижу на тебе, пока мы находимся в машине и думаю о том, — прикусывает за мягкую мочку, после проводя кончиком языка по ушной раковине; чувствует, как хватка на боках становится сильнее, и переходит на шёпот, — Что если ты предложишь трахнуть меня прямо сейчас хоть на капоте, то я не откажусь даже от этого.       А откровение с настолько горячей подачей отрезает все пути к здравомыслию. Впрочем, внезапно появившееся давление в районе теперь уже ставшего болезненным собственного возбуждения, вообще практически полностью отключает мыслительную функцию мозга. — Ну же, Сайно, — снова этот томный шёпот в ухо, а хват на ширинке крайне ощутимо становится сильнее и он, не сдержавшись, вскидывает бёдра, — Может, воспользуешься руками? Я уже устал ждать.       Сайно напрягается. Смыкает челюсть до такой степени, что на скулах проявляются желваки. До неприятного скрипа на зубах.       А Тигнари, довольный до чёртиков, любуется тем, как выдержка Сайно даёт первые трещины. — Я тоже.       Или вовсе разбивается…       Звериные уши в восторге взмывают вверх и стукаются о велюровый потолок с глухим звуком, что, должно быть, неприятно, но Тигнари это совершенно не заботит — ведь Сайно заводит руку за его спину и ловким движением расстёгивает застёжку над хвостом, про которую он совсем забыл.       Слишком увлёкся представлением. Благо, что оно дало достойные плоды.       Брюки, сразу с нижним бельём, рывком оказываются сняты до середины бедра и Сайно хватается двумя руками за обнажённые ягодицы, притягивая вплотную к себе взбудораженного лиса. Вжимает так, что истекающий смазкой член оказывается зажат между двух тел: пачкая и живот Тигнари, и только сегодня надетую чистую рубашку. Так, что с губ Тигнари выходит тихий стон от лёгкого трения чувствительной головки о ткань.       После он обязательно побурчит на Сайно за испачканную рубашку, ведь этого можно было избежать просто сняв её.       А сейчас всё что Тигнари может, так это вцепиться в плечи Сайно, пока тот, придерживая его одной рукой за поясницу, склоняется вперёд, чтобы достать из бардачка заранее подготовленную смазку.       Вернувшись в исходное положение, Сайно тратит немного времени, чтобы прогреть тюбик в ладони, попутно с этим расцеловывая шею напротив, уделяя особое внимание на свежепоставленной метке. Тигнари же смиренно ждёт, млея от получаемой ласки и, довольно виляя хвостом, склоняет голову вбок, давая больше пространства для любимых губ.       Достаточно согрев, он подаёт команду: — Нари, хвост.       И хвост сиюминутно оказывается прижат вдоль спины хозяина. — Без растяжки? — Ещё чего, — хмурится Сайно, открыв колпачок, — Последнее о чём хочу думать так это о том, чтобы травмировать тебя.       Всё-таки это была просто хорошая трещина на его выдержке.       И Тигнари мог бы поспорить насчёт надобности растяжки, но не захотел. В конце концов Сайно ясно дал понять, что по-другому не будет, потому что он просто заботится его благополучии. И эта забота почему-то так трепетно согревала душу, что Тигнари, улыбнувшись, прижимает уши.       Прижимает в знак покорности.       До чуткого носа доходит сладковатый и лёгкий запах персика, вовсе не дразня обоняние, а длинные уши жмутся к макушке ещё сильнее, содрогаясь на самых кончиках — между ягодиц проходят влажные пальцы, распределяя смазку.       Тигнари прогибается в пояснице, ожидаемо легко принимая первый палец. Срывается на скулёж, когда Сайно зарывается пятернёй в шерсть на основании хвоста и добавляет второй; он вошёл с лёгким натягом и Сайно, аккуратный почти до невозможного, начинает первые поступательные движения — медленные, осторожные. Словно если сделает одно неверное движение то Тигнари, подобно устаревшему пергаменту пережившему не один десяток поколений, рассыпется в его руках.       Излишне медлит. Тигнари это не нравится. — Сайно, я ведь…       Негодование прерывается резким вздохом от почти идеального проникновения. Теперь Тигнари хочется возмутиться ещё больше за то, что Сайно его откровенно дразнит. — А знаешь, — вдруг начинает Сайно, — Ты ведь делаешь со мной абсолютно всё так.       И усиленно толкает пальцы, так метко и так хорошо попадая по простате, что Тигнари содрогается всем телом под протяжный стон, рефлекторно сжимая в себе пальцы. — Я начал завтракать по утрам, хотя раньше не мог затолкать в себя и кусочка хлеба.       Загоняет по самые костяшки, принимаясь массировать чувствительную точку.       Тигнари честно был рад бы послушать о том, как он благоприятно влияет на Сайно, но Сайно делает всё настолько правильно и неправильно одновременно, что полноценно включить голову не получается совершенно: едва смысл фразы удаётся уловить и почти понять, как от движения крышесносных пальцев внутри хрупкая нить понимания рвётся.       Фенек прикусывает нижнюю губу, в надежде привести себя хоть немного в чувства и заглушить рвущиеся наружу стоны, но не рассчитывает силу и на языке расцветает железистый привкус крови. — Бросил курить, чтобы ты позволял целовать.       В возбуждённое донельзя тело третий палец входит как влитой и Сайно затягивает задыхающегося фенека в поцелуй, словно подкрепляя сказанное фактом. И ему это, конечно же, позволяют: прихватывает нижнюю губу своими, ласково слизывая проступившую каплю крови; толкается языком в податливо открытый рот, из которого нескончаемым потоком льётся хныканье вперемешку со стонами.       Сцеловывает каждый вздох, каждый звук, каждый выдох. — И нет, — в его голосе проскакивает усмешка, — На капоте брать не буду точно. Слишком много чести позволять другим и видеть тебя таким, и слышать.       На очередном толчке Тигнари уже изнывает от желания почувствовать в себе самый настоящий член, а не жалкую замену в виде пальцев и, приложив нечеловеческое усилие, выдавливает из себя: — Господи, Сайно, прекрати издеваться и вставь мне уже наконец. — Хорошо.       Тигнари не успевает даже осознать, что Сайно согласился.       В момент из тела пропадает тепло и ощущается пульсирующая пустота.       Секунда. Его бёдра настойчиво приподнимаются, а куда-то в ключицу произносится : «Нари, постой немного вот так», и он, на дрожащих полусогнутых ногах, остаётся ждать под тихое: «Молодец».       Третья. По ушам бьёт звук отстёгивающейся пряжки ремня и шуршание одежды       вперемешку со скрипом кресла; с губ Сайно слышится вздох, кажется, полный облегчения; и щелчок, напоминающий уже ранее открываемую смазку.       Шестая. В нос снова прокрадывается сладкий запах персика, а под ладонями чувствуется напряжение мышц в чужих плечах и лёгкая дрожь.       Тигнари сбивается со счёта с появлением горячих, местами влажных, вероятно от смазки, рук на своих бёдрах — Сайно аккуратно давит, призывая опуститься. — Давай.       И Тигнари, до невозможного взбудораженный наконец ставшим понятным призывом к действию, садится слишком резко.       Слишком быстро загоняя в себя член сразу на всю длину.       По глотке Тигнари прокатывается стон, чудом не перерастающим в звонкий клёкот. Дорвался. Он дорвался, и теперь упивается невероятно превосходным чувством заполненности до отказа, безудержно виляя хвостом от восторга       Пока Сайно откидывает голову, вплавляясь затылком в подголовник и покрепче стискивает его бёдра, сдавленно выстанывая: — Боже, Нари…       Такая реакция приходится лису по нраву.       Однако несмотря на то с каким рвением Тигнари стремился полноценно оседлать Сайно, темп движений он выбирает отнюдь не интенсивный, а совершенно обратный — медленный.       Приподнимается неспешно, любуясь тем, как Сайно, в удивлении от выбранного темпа, также медленно ведёт взглядом по его телу. Как Сайно, прикусив губу, задерживает дыхание от того что ещё немного, и член точно выскользнет из желаемого тела.       Медленный, но приправить остринкой не забыл.       Когда Сайно чувствует, что остаются лишь жалкие миллиметры, он почти открывает рот чтобы спросить, в чём, собственно дело, но вместо вопроса с его губ срывается низкий стон — Тигнари опускается также резко, как и резко на секунду в нём становится почти до болезненного узко. По ушам бьёт звонкий шлепок тела о тело и блаженный стон фенека, а по несчастному бедру вновь прилетает удар хвоста.       Играется, пользуясь тем, что в текущем положении Сайно не может сделать практически ничего.       Тигнари нравится. Нравится смотреть как Сайно, достаточно вкусив выбивающие из него звуки движения, готовится заглушать стоны, плотно сжимая губы в тонкую полоску и, кажется, закусывая бедную щёку изнутри. Нравится, как Сайно ведёт руками от самого колена до бёдер и выше — к тазовым косточкам и легонько постукивает по ним большим пальцем, прежде чем полноценно обхватить. В его прикосновениях ощущается напряжение, которое он так старается скрыть, но Тигнари прекрасно и чувствует это напряжение, и видит — видит, как хмурятся светлые брови и под веками закатываются глаза; чувствует, как на толчке грубеет хватка и как руки вовсе не давят в попытке опустить таз поскорее, когда он уже почти заученно медленно принимается подниматься.       Нравится наблюдать за тем, как он старается держаться.       И Тигнари бы с радостью полюбовался ещё, только собственное тело его, к сожалению, подводит. — У меня устали ноги, — он обессиленно садится. Даже хвост, кажется, устал — остался тряпочкой висеть где-то между разведённых ног Сайно, — Подождём, или ты что-то придумаешь? — Пожалуй, придумал.       Спинка кресла откидывается, и в одно мгновение ранее ровно сидящий Сайно оказывается в полулежачем состоянии, жестом подзывая Тигнари улечься на него.       Любимая поза Тигнари.       Та самая, при которой что не проникновение, то идеальное попадание по простате.       Та самая, при которой Сайно имеет безоговорочную власть над ним и нещадно пользуется этим: сначала доводит почти до беспамятства в преддверии оргазма, а потом, когда остаётся совсем чуть-чуть, — останавливается, держа за хвост стальной хваткой и не позволяя сдвинуться ни на сантиметр, вынуждая его молить о продолжении.       Как же он ненавидит её. — Нари? — Если будет как обычно, то, пожалуй, лучше продолжу сам. — Клянусь своей любовью к тебе, что не буду останавливаться.       Даже так... Достаточно серьёзно. — Хорошо, но для начала сними уже наконец рубашку.       Просьбу Сайно выполняет второпях — не проходит и десяти секунд, а рубашка уже оказывается выкинута куда-то на задние сидения. Тигнари льнёт к открывшейся рельефной груди, довольно мурлыча от исходящего тепла и ахает, когда смуглые руки ложатся на ягодицы, разводя их с силой. — Я, знаешь ли, вовсе не железный.       Угроза? Если да, то самая сексуальная, которую Тигнари только слышал в своей жизни. Угроза, от которой и без того тугой узел внизу живота стягивается ещё туже, хотя, казалось бы, куда больше: даже такое желаемое чувство наполненности распалило не так сильно, как своеобразная игра с выдержкой Сайно и опьяняющее чувство собственного превосходства.       Захотелось уточнить. Почему Тигнари точно не знал, но этот вопрос так засвербил под ложечкой, что хотелось знать на него ответ почти до отчаяния. — Надеюсь, угроза?..       Хотелось знать наверняка, добился ли он столь желанного эффекта. — Констатация факта. Но если тебе так нравится больше, можешь считать, что она самая.       В подтверждение Сайно резко вскидывает бёдра и засаживает сразу до упора, проезжаясь по изнеженной простате настолько идеально, что фенек давится подступившим стоном. Повторяет, и со второго раза получается выбить хоть и не стон, но звук получше... нет, гораздо лучше: задушенный взвизг, сопровождающийся скрежетом когтей по смуглой коже плеч. Один из самых лучших звуков, которые он когда-либо слышал.       Только вот Тигнари тушуется и, прижав уши, приподнимает корпус, стараясь разглядеть сквозь порядком запотевшие окна хоть одну живую душу, что в теории могла его услышать. Ведь говорилось ещё в самом начале, что быть тише всё-таки нужно.       К огромному счастью, вокруг никого не оказалось. Но ложиться на Сайно обратно Тигнари не решился.       От мгновенно взятого Сайно ритмичного темпа Тигнари приходится изрядно постараться, чтобы не только не взвыть во весь голос, но ещё и удержаться на затёкших ногах. Каждое проникновение било точно в цель — по чувствительной точке, разнося по взмокшему телу нескончаемые волны жара вперемешку с возбуждением. Внезапно появившаяся рука на копчике так ласково огладила шёрстку, что фенек, не сдержавшись, всё же начинает скулить от растерянности в ощущениях. Попытка двинуться навстречу обрывается этой же рукой, обхватившей в плотный кулак основание хвоста.       Вторую руку Сайно плавно ведёт вверх, останавливаясь между лопаток. Сдержанно давит, подсказывая, что нужно налечь обратно. Сопротивляться у Тигнари не было ни сил, не желания, потому он беспрекословно поддаётся чужому напору. Только вот уткнуться в шею с обожаемым шлейфом из мягкого цитруса и перчинки, приправленного приятно одурманивающим запахом пота, Сайно тоже не позволяет — собирает в ладонь волосы на затылке и тянет, заставляя запрокинуть голову. — Ты просто ужасен, знаешь? — разочарованно выдыхает Тигнари, смотря в потемневшие на несколько тонов алые глаза.       Проходит мгновенье и Сайно тянется к покрасневшему лицу, хрипло простонав от вдруг накатившей узости чужого нутра. Впивается в подсохшие от частых стонов губы и властно сминает их. Тигнари пытается выхватить чуточку инициативы хотя бы в этом поцелуе покусываниями, но призрачный шанс так и остаётся фантомом, когда Сайно, разгорячённый, кажется, от привкуса крови, начинает вбиваться размашистыми толчками. Тигнари, не в силах держаться, старается утопить наступающие громкие стоны во рту напротив, что, откровенно говоря, получается плохо.       Хвост начинает метаться как ужаленный, отбивая по ляжкам фенека едва ли не в такт подскочившему от интенсивности движений пульсу Сайно. Надрывные стоны, удары хвоста, собственное потяжелевшее дыхание и сердцебиение — всё смешалось в кашу, которую Сайно хотел бы расхлебать и оставить лишь голос Тигнари. Любимого Тигнари, который так бессовестно разрывает поцелуй и откидывает голову, цепляясь блаженным взглядом на него из-под влажных ресниц.       От открывшегося вида на беззащитную шею у Сайно начинают чесаться зубы.       Укусить. Оставить метку. Заставить лиса взвыть.              Тигнари близко. Сайно чувствует это по тому, как начинают судорожно сокращаться облегающие его член стенки; как когти начинают впиваться в плечи гораздо сильнее, чем ранее. Видит, как одна рука пропадает с его тела и тянется вниз, как хвост замедляет своё движение и как Тигнари жмурит глаза. Как Тигнари концентрируется.       Добить шаткое в преддверии оргазма тело укусом в шею было бы очень... Кстати.       Но едва Сайно начинает тянуться к манящей шее как она пропадает, а в поле зрения остаётся лишь подтянутый живот и сжимающая член ладонь. — Стой, — доносится испугано, — Сайно, стой!.. — Что такое? — Сайно не останавливается, но темп сбавляет прилично. Обещал же.       Тигнари испуганно смотрит в окно, стараясь выровнять дыхание: прямо возле них завёлся автомобиль, владелец стоял также близко. Чёртово запотевшее окно. Тигнари проводит ладонью, смахивая капли образовавшегося конденсата и вглядывается. — Варка... Прямо в трёх метрах от нас, — Тигнари шумно вздыхает и начинает шипеть, — Да остановись же ты! — Так ведь даже интереснее.       Что? Нет-нет-нет. Сайно, должно быть, шутит? Просто очень несмешно шутит. Он же не собирается?..       Не успев среагировать из-за растёкшегося по всему телу липкого страха, фенек снова находит себя лежащим на Сайно — он рывком притянул к себе, вовсе не церемонясь. — Ну же, Нари, — от хриплого, но спокойного голоса по спине бегут мурашки; на рот ложится ладонь Сайно прижимаясь настолько плотно, что голова приходит в запрокинутое положение, а в шее слышится хруст, — Постараешься для меня?       Так и не достигнутая разрядка даёт о себе знать — от такого Сайно возбуждение проходится по телу с новой силой, а выбросившийся адреналин из-за страха быть застуканными перед самим начальником полиции, почему-то усиливал это состояние двукратно. Тигнари, смотря прямо в рубиновые глаза, кратко кивает и прижимает уши в знак покорности.       Да, ради Сайно он был готов на многое. И, как оказалось, даже на арест за секс в общественном месте и увольнение.       Рваный темп, ставший на порядок грубее, вновь возвращается, возвращая и несдержанный скулёж Тигнари. Он начинает чувствовать себя насаженным на раскалённую иглу, не меньше: каждый толчок — удар по оголённым нервам; каждый вздох — дразнящий обострившееся обоняние запах Сайно, проникающий едва ли не в самое сердце; каждый неосмысленный взгляд на окно — животный страх, перемешавшийся с ядовитым возбуждением, бьёт по щекам самым настоящим стыдом. — Коснись себя.       И этот приказной тон... Тело содрогается и Тигнари, не смевший перечить, тянется к собственной плоти, сразу же стараясь надрачивать в темп грубых толчков. — Вот так, умница.       От похвалы внизу живота начинает нещадно тянуть. Тигнари жмурится, стараясь сконцентрировать всё внимание на таких раздирающих, но нужных ощущениях: на руке Сайно, что стала грубо, но так приятно чесать шёрстку на копчике; на идеально подхватившей ритм собственной руке; на внезапно появившееся зубы на шее...       Когда Сайно впивается зубами в тонкую кожу, точно прокусывая, Тигнари не сдерживается и начинает выть, чувствуя, как долгожданный оргазм захлёстывает его словно как самое настоящее цунами: оставляя после себя пугающее почти что ничего. Ничего, кроме Сайно, который, коротко вбиваясь в сжавшееся нутро ещё несколько раз, громко выстанывает и до вспышки боли сжимает хвост, после затихая насовсем.       Последнее, что успевает Тигнари сделать прежде чем рука со рта пропадает — широко мазнуть языком по ней, собирая остатки скопившейся слюны. Хватка на хвосте также пропадает, позволяя теперь уже полноценно лечь на взмокшее от пота тело, пачкаясь при этом в каплях собственного семени... Остаётся надеяться, что салфетки ещё остались. — Всё также ужасен? — вдруг начинает Сайно, мягко проводя по расслабленной спине фенека. — Я думал, что ты опять дразнить будешь... Касаемо того случая — нет. — Интересно, — он усмехается, удивляясь, — Значит, есть другой случай?       Сайно касается ушка, нежно почёсывая. Надеется, что другого случая как такового нет. Ужасным его Тигнари ещё ни разу не называл.       — Да, ты всё также ужасен, потому что я просил остановиться. Надеюсь Варка не услышал.       Ладно, всё бывает впервые. Однако Тигнари вовсе не выглядит недовольным. — Я же клялся... Да и думаю, если бы он услышал, он бы как минимум начал стучаться в окно? Как максимум вышиб бы его. — Да, и вправду, — фенек мурлычет, лениво касаясь хвостом напрягшегося бедра Сайно; должно быть, от щекотки? — Ладно, врать не буду. Мне... понравилось. — Значит, повторим?