Где кончается человечность

ДНЕВНИК ДРАКО МАЛФОЯ (запись, сделанная неизвестно когда — время в этом месте растворяется) Ужасно болит голова. Хочется есть так, будто внутри меня пустота размером с целый чёрный род. Смешно, правда? Победили его — и всё равно я снова заперт. Только теперь уже не Азкабан и не Министерство. Хуже. Белые стены. Белые люди. Белый свет, который режет глаза. Психбольница. Вот уж что я точно не заказывал. После суда всё казалось почти терпимым. Поттера не было — разумеется. Он появляется только там, где можно сделать эффектный жест, а защищать женщину, которая спасла ему жизнь, — это слишком приземлённо, слишком по-человечески. Отца закрыли на пожизненное. Мама… её не стало. Авроры решили, что милосердие — преступление. Им это свойственно. Меня отпустили. Но стоило мне переступить порог Министерства — мир поехал. Будто кто-то резко выключил магию в моём теле. Тяжесть, туман, пустота. Уже очнулся — в белой комнате. Серая дверь. И больше ничего. И ещё голод. Этот мерзкий, жгучий, обжигающий голод, который поселился во мне с тех пор… с тех пор, как Наследство выбрало меня. Я не просил его. Оно само. Я не безумец. Никогда им не был. Но когда мир превращается в поле боя, а смерть — в обычный звук… начинаешь есть, чтобы жить. Нравится это тебе или нет. Комната, в которой я был дверь была не закрыта. Она выходила на коридор. Белый, как из дешёвых маггловских фильмов про больницы. И тут ко мне подбежал человек в халате. Он пробовал затолкать обратно меня, будто я домашний кот, сбежавший из коробки. — Кто разрешил выходить? Разрешил… Я уже давно никого не спрашиваю. Он сбежал за подмогой. Я подождал. Не потому что послушный. Потому что слаб, голоден и чертовски зол. Когда они вошли — трое — я понял, что им страшно уже с порога. А мне от их страха только хуже. Голод любит страх. Он пахнет ярко. — Мистер Малфой, — сказал один, невысокий, с каштановыми волосами, — вы в психиатрической клинике. У вас… расстройство. Вы опасны. Я рассмеялся. Конечно, рассмеялся. Потому что, если не смеяться, можно начать делать вещи, о которых потом уже не подумаешь — не будет времени. — С чего вы взяли? — спросил я. Он ухмыльнулся. Как сурикат. Маленький, неприятный, дергающийся. — Есть свидетели. Говорят, видели, как вы… ели человека. Улыбка у него была слишком уверенной. Уверенность у людей такого типа держится на хрупком стекле иллюзий. Достаточно дунуть — и… Я поднялся. Их уверенность треснула. Они попятились. И правильно сделали. Сурикат — хуже всех. Стоял ближе. Пах сильнее. Пах… едой. Голод взвыл. Мир сузился. Я не помню всего, да и не хочу. Только резкие крики, паническое движение воздуха, чужой ужас — почти сладкий. И укол вшею. Холод, который разлился по телу как яд. Я посмотрел на того, кто сунул в меня шприц. Хотел сказать что-то остроумное, но вышло только: — Ты… пожалеешь. Потом же — темнота. И вот я снова здесь. Белые стены. Белая пустота. И голод никуда не делся.