Цена защиты

Воздух в пентхаусе был пропитан приторным ароматом орхидей и резким, жжёно-апельсиновым запахом отчаяния. Этот аромат не должен был окутывать Шэн Шаоюй, и от него у Хуа Юна щемило сердце. — Что ты сделал? — голос Шаоюй был опасно низким, от него волнами исходили альфа-феромоны S-класса, от которых дрожали кристаллы в люстре. Из дверного проёма за ними наблюдал их шестилетний сын Хуа Шэн — Арахис — широко раскрытыми серьёзными глазами, которые были точной копией глаз Хуа Юна. В своих маленьких ручках он сжимал рисунок их семьи, который теперь был скомкан по краям из-за того, что он так крепко его сжимал. Хуа Юн стоял на своём, хотя все инстинкты кричали ему, что нужно пересечь комнату и успокоить свою пару. – Я должен был, Шаоюй. Ли Вэй собирался слить данные исследований Sheng Biotech твоим конкурентам. Он был гадюкой в твоём совете директоров. — Он был моим руководителем отдела исследований и разработок! — взревел Шаоюй, ударив рукой по мраморной столешнице. Звук эхом разнёсся по комнате, как выстрел. — Ты не можешь просто использовать свою силу Энигмы, чтобы… нейтрализовать всех, кто представляет для меня угрозу! Я не какая-то беспомощная Омега, которую нужно защищать! Я Альфа! Я сам разбираюсь со своими проблемами! Слово «Омега» повисло в воздухе, горькое и ядовитое. Это была маска, которую носил Хуа Юн, ложь, которой они жили ради его безопасности. Но в этот момент она казалась клеткой. — Он собирался тебя погубить, — сказал Хуа Юн, и его голос зазвучал тем леденящим, резонирующим тоном, который был присущ ему от природы. Воздух стал тяжёлым, давление изменилось, когда его контроль дал трещину. Арахис тихо всхлипнул, почувствовав, как изменилось атмосферное давление из-за неосознанных действий его отца. – Я бы предпочёл столкнуться с разорением, чем с тем, что мой муж станет монстром, лишь бы этого не произошло! — выпалил Шаоюй, тяжело дыша. Его прекрасные глаза, обычно такие тёплые, когда он смотрел на Хуа Юна, были полны разрушительной смеси ярости и предательства. Эти слова прозвучали как физический удар. Чудовище. Тщательно выстроенное самообладание Хуа Юна дало трещину. Аромат орхидеи стал более насыщенным, в нём чувствовалась необузданная древняя сила, от которой мерцал свет. – Всё, что я делаю — ради тебя! Ради нашей семьи! Думаешь, мне это нравится? Скрываться, дергать за ниточки в тени, как призрак? Единственная причина, по которой я дышу, — это ты и наш сын! – Тогда веди себя соответственно! –Крикнул Шаоюй срывающимся голосом. – Веди себя как партнер, а не как... бог! Ты даже не посоветовался со мной! Именно тогда тихий, дрожащий голос прорвался сквозь шторм. – Прекрати это! Они оба замерли и обернулись. Арахис плакал, и по его щекам текли беззвучные слёзы. Он не рыдал, он был слишком похож на Хуа Юна для этого. Но его маленькие плечи дрожали, и комнату наполнил запах испуганного, расстроенного ребёнка — уникальное сочетание двух их фирменных запахов. — Ты меня пугаешь, — прошептал он, прижимая рисунок к груди. Шаоюй мгновенно обмяк. Агрессивные альфа-феромоны отступили, сменившись волной чувства вины. Подавляющая энергия Хуа Юна исчезла, и комната так резко вернулась в нормальное состояние, что это дезориентировало. Шаоюй двумя широкими шагами пересек комнату и подхватил Арахиса на руки. – Прости меня, малыш. Папе очень жаль, — пробормотал он, уткнувшись лицом в волосы сына. Его гнев сменился еще большим стыдом. Хуа Юн застыл на месте, чувствуя, как разрывается его сердце. Он сражался, чтобы защитить их, и в итоге стал источником их страха. Шаоюй посмотрел поверх головы Арахиса и встретился взглядом с Хуа Юном. Ярость прошла, но боль осталась. – Это ещё не конец, — тихо сказал он. Он развернулся и вынес сына из комнаты, оставив Хуа Юна одного в оглушительной тишине. Великая Энигма, человек, повелевавший империями, стоял в одиночестве среди обломков, которые сам же и создал. Запах испорченного апельсина выветривался, сменяясь стерильной тишиной пентхауса. Он победил. Он нейтрализовал угрозу. Но, глядя на пустое место, где была его семья, Хуа Юн чувствовал себя потерянным сильнее, чем после любого делового поражения. Самым большим испытанием была не защита их от внешнего мира, а умение ориентироваться в хрупкой и опасной сфере их любви, не разрушая её самому.

Шаою отнёс Арахиса в его комнату. Малыш крепко обнимал его за шею. – Мне не нравится, когда вы с папой кричите, — прошептал Арахис ему в плечо своим тихим голосом. – Я знаю, малыш. Я знаю, — пробормотал Шаоюй, и сердце его сжалось. Он устроился в большом кресле в углу комнаты Арахиса, прижав сына к груди. Знакомая тяжесть и запах ребёнка мгновенно уняли остатки его гнева. – Мы с папой очень, очень любим друг друга. Иногда даже любящие друг друга люди... расстраиваются. Но это никогда не будет связано с тобой, и у нас всегда всё будет хорошо. Ты наш самый дорогой мальчик. Он нежно укачивал его, напевая тихую мелодию, пока дыхание Арахиса не выровнялось, а его маленькое тело не обмякло во сне. Шаою долго держал его на руках, целуя в тёмные волосы и черпая силы в безусловной любви сына. Его гнев на Хуа Юна уже сменился усталым пониманием. На самом деле он не злился из-за судьбы Ли Вэя; этот человек был предателем. Ему было больно, потому что действия Хуа Юна, какими бы заботливыми они ни были, воспринимались как недоверие к его собственной силе как Альфы и партнёра. Когда он наконец вышел из комнаты Арахиса, в пентхаусе было тускло освещено. Основное освещение было выключено, и гостиная освещалась лишь городскими огнями и мягким светом бесчисленных свечей. Воздух, некогда наполненный конфликтом, теперь был пропитан пьянящим ароматом орхидей — ароматом Хуа Юна, в котором смешались ноты глубокого раскаяния и страстной преданности. Дорожка из розовых лепестков вела от двери в их спальню. Шаою услышал, как из его груди вырвался вздох, в котором было и раздражение, и непреодолимая нежность. Это был язык Хуа Юна. Не слова, а действия. Грандиозные, неоспоримые, всепоглощающие жесты. Он пошёл по дорожке. В их спальне Хуа Юн ждал. Он переоделся в простой тёмный шёлковый халат. Высокомерного генерального директора больше не было, грозной Энигмы нигде не видно. Перед своим мужем стоял обычный мужчина. Он ничего не говорил. Вместо этого он медленно опустился на колени, склонил голову и подставил уязвимый затылок в знак полного подчинения, предназначенного только для Шаоюйя. – Прости меня, — сказал он хриплым шёпотом, который эхом разнёсся по тихой комнате. — Не за то, что я защищал тебя, а за то, что причинил тебе боль. Моё единственное оправдание — любовь к тебе, граничащая с безумием. Я проведу вечность, учась быть тем партнёром, которого ты заслуживаешь. Решимость Шаоюйя дрогнула. Он пересек комнату и встал перед своим мужем. Он не стал поднимать его. Вместо этого он положил руку на голову Хуа Юна и запустил пальцы в его мягкие темные волосы. – Ты невозможен, — прошептал Шаоюй сдавленным от эмоций голосом. – Мне не нужен щит, Юн. Мне нужен партнер. Пообещай мне. Больше никаких секретов. Мы вместе преодолеем все трудности. Хуа Юн поднял взгляд, и его серебристые глаза засияли от пылких обещаний. – Вместе. Всегда. Этого разрешения ему было достаточно. Хуа Юн поднялся с той же плавной, хищной грацией и впился в губы Шаою жгучим поцелуем, в котором были лишь собственничество и преданность. Это был не спор, а примирение, скреплённое огнём. Апельсиновый аромат Шаою расцвёл, горячий и сладкий, встретившись со шквалом орхидей в страстном столкновении. В ту ночь не было сказано ни слова. Извинения Хуа Юна были выражены в том, как его руки ласкали каждый сантиметр кожи Шаою. Они были выражены в отчаянных, требовательных поцелуях, которыми он покрывал тело своего Альфы. Они были выражены в диком, необузданном единении, где власть и подчинение слились воедино. Шаоюй, который командовал залом заседаний и многомиллионной компанией, охотно отдался на волю страсти своей Энигмы, и его крики заглушались пылкими поцелуями Хуа Юна. Когда рассвет окрасил небо, они лежали, обнявшись, без сил и пресыщенные. Шаою провёл пальцем по подбородку Хуа Юна. – Я люблю тебя, — сказал он просто и искренне. Хуа Юн притянул его к себе, и аромат орхидеи окутал их нежным защитным покрывалом. – Ты — моя жизнь, — прошептал он в волосы Шаоюй. И в тишине утра их мир окончательно и бесповоротно обрёл равновесие.