(Не)возможность дотянуться

Дима вваливается в комнату, на ходу включает свет — на улице уже по-зимнему темнеет. Швыряет куртку на кровать. Сумку с конспектом не швыряет, а аккуратно кладёт. Запомнил, спасибо. У Димы насыщенный вечер: ребята зовут на репетицию, а потом он идёт с Олей в кино. Давно не выбирались, а деньги на билеты в кои-то веки есть. Он быстро собирается, подхватывает гитару и почти успевает выйти за дверь, когда Олежа решается: — Дим? — А? — Побрацкий оборачивается на пороге. — А включи мне комп, пожалуйста. И открой Word. — Зачем? — удивляется Дима. Но ноутбук уже открывает и нажимает кнопку включения. — Ну, я подумал… Печатать должно быть несложно, если приноровиться. Хочу попробовать. Вид у Димы всё ещё озадаченный. Но вопросов он больше не задаёт. Всё-таки те, кто считает его бестактным, многого не знают. Олежа благодарно улыбается и машет Диме на прощание. Потом утыкается взглядом в белый экран с синей шапкой и мигающим курсором. Это же легко, да?

***

Дима возвращается под самый комендантский час. В комнате темно — свет для Олежи он оставляет редко, слишком палевно, да Душнов и привык уже. А экран ноута успел погаснуть. Олежа удручённо мерцает на подоконнике. Дима оживляет компьютер и понимает причину: на экране выведено «апривн\\\ът», и всё. Олежа вздыхает: — У тебя Backspace залип. И Enter. А я и так полчаса печатал, сложно, не попасть. Дима трогает клавишу, она хрустит. Да уж, пора перестать есть над клавиатурой… Клавиши Дима чистит, как может. Олежа продолжает попытки. В следующий вечер, в который Дима оставляет его наедине с ноутбуком, по возвращении он видит одну строку, но уже без опечаток. А ещё с точкой в конце. Enter всё ещё иногда подводит, пробел тоже. Да и вообще ноутбук плохо поддаётся потусторонним манипуляциям. Олежа пыхтит и дуется, но не сдаётся. На четвёртой его попытке Дима не выдерживает: — Да зачем тебе это? Олежа смотрит в пол, его указательные пальцы знакомо прилипают друг к другу. — Поговорить хочу кое с кем. Потом перехватывает Димин взгляд, видимо, не совсем дружелюбный, и быстро добавляет: — Не с Олей. То есть, и с ней хочу, очень. Но она не готова, так что я подожду. — Ладно. Сдаётся Диме, что он знает с кем. Передать сообщение лучше не предлагать.

***

Ещё дней через пять Дима притаскивает откуда-то клавиатуру. Она старая и шумная, но кнопки у неё крупнее и более выпуклые, и крошек под ними не насыпано. Подключает, открывает Word, проверяет. Убегая на какую-то общажную вписку, на ходу желает Олеже успехов. У Олежи теплеет на призрачном сердце. Дождаться Диминого возвращения в этот раз сложно — Олежу распирает от радости. Когда друг наконец открывает дверь, сонный и пьяный, призрак делает вокруг него несколько кругов и не может удержаться от восторженного: — Смотри, как вышло! Дима секунду соображает, что от него требуется, потом всматривается в экран. Расплывается в замедленной, но искренней улыбке: — Во даёшь! Круто. На экране красуется полстраницы текста в столбик. Есть даже заглавные буквы — иногда они ставятся автоматически. Не хватает запятых и вопросов, но говорить уже вполне получается. Если бы от одной мысли о разговоре не хотелось сжаться в комок, было бы вообще отлично. Но победы приходится одерживать по одной. «И чего ты ждёшь? — спрашивает себя Олежа. — Как будто не прокручивал сто раз в голове, сколько всего хотел бы ему сказать. Как будто те цветы не вспоминаешь и не злишься как дурак на Диму, что он всё испортил. Как будто не ёкает каждый раз, когда видишь...» К горлу подступают слёзы, ещё чуть-чуть и польются. Так абсурдно: тела нет, а реакции остались. Вот и прозрачные пальцы дрожат, потому что тоска тоской, но ещё сильнее тревога. А вдруг он не поверит, не поймёт, разозлится… Как Оля. Поэтому Олежа тренируется дальше. Через месяц его скорость печати достигает уровня «продвинутая бабушка». А потом всё решает случай. Он скользит по коридору института следом за Димой. Семестр только недавно начался, вокруг многолюдно. Но он безошибочно выделяет в толпе знакомую высокую фигуру. Они пересекаются у лестницы, Дима не поднимает головы, и встречный взгляд проходится поверх, прямо по Олеже. Очень усталый взгляд глаз, будто растерявших весь свой янтарный блеск. В тот же вечер Олежа, с третьей попытки начав предложение, просит: — Дим, можешь, пожалуйста, позвать Антона? Поговорить со мной. Дима тяжело вздыхает, но в этот раз не удивлён ни капли. Он этой просьбы явно давно ждал.

***

Антон редко чувствует себя идиотом. Антон гордится тем, что все попытки выставить его таковым он вовремя хладнокровно пресекает. Но где-то его метод дал сбой. Иначе почему он стоит сейчас перед слишком знакомой дверью и чувствует, что почти готов поверить во всё, что наплёл ему Побрацкий? Отчаяние — страшная сила. Антон стучится, дожидается ответа и входит. Лампочка под потолком в ту же секунду противно мигает. Но ведь это ещё не призраки, это старая проводка. Дмитрий бросает взгляд куда-то в сторону, потом на него, бурчит «Привет», указывает на письменный стол. На столе открытый ноутбук, к которому зачем-то подключена дополнительная клавиатура, и Олежина тетрадь. Побрацкий молча выскальзывает за дверь. Сказать по правде, если он издевается, то делает это со слишком серьёзным лицом. А из таких актёры обычно никудышные. Антон снимает пальто, стягивает шарф, садится за стол. Может, конечно, его сейчас записывают на скрытый диктофон или снимают на камеру. Но Антону становится всё равно. Он прикрывает глаза, чувствует себя совсем уже окончательным идиотом и всё равно произносит вслух: — Олежа, я совершенно не верю, что это возможно, но… ты здесь? Секунду ничего не происходит. Ожидаемо. А потом в тишине отчётливо начинает щёлкать клавиатура.

***

Пришёл. Антон правда пришёл. Он растерян, почти раздражён. Но он здесь. Олежа не успевает взять себя в руки, и лампочка мигает от всплеска его волнения. Ой, только бы не испортить ноут. И только бы пальцы не спотыкались. Дима бросает на него взгляд — молча подбадривает, здоровается с Антоном и выходит. Антон падает на стул, прикрывает глаза. Под глазами у него тёмные круги, а на лбу собираются тонкие морщинки. Он выглядит таким усталым, что Олеже становится совестно. Поверить во всю эту мистику, которой он внезапно стал, Антону, конечно, будет сложно. Она противна всему его строгому, логичному образу мыслей. И всё же Антон даёт ему шанс. Антон всегда был с ним щедрым. — …Ты здесь? — спрашивает он без малейшей надежды в голосе, и Олежа кидается к клавиатуре. Звенящие натянутые нервы, на удивление, только помогают — он сосредоточен до предела, и на экране быстро появляется: Я здесь И, строчкой ниже: правда Антон распахивает глаза, смотрит в шоке не на экран даже, а на клавиши. На секунду замирает, потом хватает клавиатуру, осматривает со всех сторон, так же ощупывает ноутбук, зарядный провод, нижнюю поверхность стола, резко нагибается под него. Ищет подвох. Олежа тоже паникует. Он как будто сделал только хуже. Антон тяжело дышит, а ещё сейчас обязательно стукнется затылком о стол, распрямляясь. Так и происходит, и подставленная призрачная ладонь никак не может смягчить удар. Антон потирает затылок и смотрит уже на экран. Долго, молча, не мигая. Потом тянется к клавишам в порыве ответить на письменную речь письменной. Понимает, что это лишнее. Качает головой. — Невозможно. Ну тогда... расскажи что-то, что знаем только мы. Голос у него будто чужой — глухой, тихий. Олежа раздумывает пару мгновений и стучит по клавишам, почти не промахиваясь и не сбиваясь: М - у машины Р - разделиться Коды, придуманные для митингов Дипломатора, чтобы менять на ходу план отступления. Известные только им двоим. Букв и сценариев было больше, но двух… Да, двух достаточно. Антон поднимает глаза, шок в них перемешан с надеждой. Осматривается пристально, как будто усилием воли пытается увидеть. Проводит по клавишам, как будто пытается поймать невидимую руку. Олежа тянется, накрывает его ладонь своей. Антон не чувствует, конечно. И смотрит по-прежнему сквозь него. Сцепляет пальцы в замок, сжимает их, как всегда, когда пытается запереть эмоции внутри. Признаёт с тяжёлым вздохом: — Тебя… так не хватает. У Олежи перехватывает и без того бесполезное дыхание. Пальцы дрожат над клавиатурой. В этот раз выходит медленно ещё и потому, что Антон ловит взглядом каждое нажатие клавиши. М-не т-е-б-я то-ж-е, — выводит Олежа по букве. Он раньше никогда не видел, чтобы у Антона в глазах вставали слёзы. И теперь ему становится страшно, как будто он своими руками непоправимо что-то сломал в этом всегда сдержанном, всегда сильном, дорогом ему человеке. Хочется крикнуть: «Не надо, я же здесь, вот, рядом!» Хочется обнять Антона со всей силы, и он обнимает: усаживается на колени, обхватывает руками, льнёт к нему, как бы напрасно это ни было. Антон растерянно прижимает ладонь к груди, туда, где лежит Олежина голова. Олежа поражённо замирает. Антон потом ещё долго говорит — в нём накопилось много слов. О том, что забрал к себе часть Олежиных вещей, в основном книги; что вообще не помнит остаток того лета, завалил его под завязку работой, чтобы только не оставаться наедине со своими мыслями. О том, как попался Дипломатор, когда остался один, и как возвращать его нет ни возможности, ни сил, ни смысла. Олежа слушает. И вспархивает с колен Антона к клавиатуре только тогда, когда Антон начинает просить прощения. За то, что его не было рядом. Глупость Кто ж знал За то, с горьким смешком, что даже полным именем его называл неправильно, а Олежа по деликатности ни разу не поправил. ничего За ту нелепую ссору, в которую превратилась их последняя встреча. За то, что повысил голос и много лишнего наговорил в сердцах. Оба были неправы А потом Антон застывает и спрашивает, почти шепотом: — Олеж, ты же не сам..? нет Антон выдыхает. — А как? Не помню Прости Обсуди с димой — Ладно. Не переживай, мы поговорим. И выясним вместе. Олеже хочется свернуться клубком у него на коленях и никогда, никогда не отпускать. Антон будто чувствует — протягивает руку к конспекту. — Можно… хочешь, я возьму тебя сегодня домой? Да пожалйста