Бесконечность

Гнев красной пеленой застилает мир, здесь ничего нет кроме Чертогов Безвременья, ничего, кроме статичных колонн, молчаливых в каком-то особо высокомерном в упрëке, а потому больше нечего застилать. Всë ощущалось никаким, ровно до этого момента. Его отчитывает сам Создатель, словно провинившегося духа, какую-то мелкую сошку, а Мелькор не такой. Он всегда знал, что ему предназначено быть кем-то бóльшим, кем-то, кто будет на вершине, кем-то, кто будет вести и вкладывать новый смысл. Но Эру разрушил все его планы. А потому Мелькору как никогда хочется кричать от несправедливости, от этих разрывающих его чувств. Он ощущал, как фана сминалась от каждого слова, как размывалось всë, что он видел перед собой, словно искажение. Такое невероятно самобытное, новое, оно заставляло фана холодеть в самом приятном смысле, бросало от мороза в пекло, хотя в плоть он ещё не обернулся. Оно заменяло собой все остальные мысли об Эру и его незначительных темах, обо всëм в мире. Он застыл на месте, словно эти самые проклятые колонны, возвышающиеся над ним, холодные и безмолвные, и как будто все остальные также возвысились, став более удобоваримыми вариантами. Он никогда не был близко знаком ни с кем, отдаваясь полностью не общению, не обучению, а уходу к Пустоте, где он действительно учился чему-то новому и интересному, чему-то, что так сильно увлекало и не давало покоя. Мелькору хотелось жить тем, что Эру называл искажением, ему хотелось окунуться в это полностью, познать и вплести новые знания в тему Эру. Но сейчас где-то глубоко внутри всë переворачивается, что-то гибнет, готовое после печальной кончины вырваться наружу. Как он посмел. Как он мог. Нечто, что он чувствовал впервые, было небывало сильным, таким ужасным и всепоглощающим, что Мелькор поначалу испугался. Он смог сдержать в себе очередной порыв возразить — поймал его в последний момент, оставив разлагаться внутри себя. Если Эру не хочет слышать, он не услышит и то, что могло бы быть, решил Мелькор. Да и перечить кому-то настолько могущественному бесполезно. Ему ничего не интересно, кроме собственных амбиций, и в этом они похожи. Один Манвэ не такой. А какой он? Мелькор даже не знал, Манвэ следовал за ним почти всюду как верный спутник, но был слишком труслив, чтобы хоть как-то себя проявить и больше держался Эру. Манвэ никак не ощущался, словно нейтральный звук, пустой, не наполненный ничем. Кто угодно мог этим воспользоваться. Наполнить его своими идеями, и Эру был первым, он преуспел в этой незримой борьбе, о которой Мелькор даже не знал. Он обратил всех против Мелькора страхом. Вдруг я тоже стану опальным? Мелькору же терять больше нечего. А Манвэ даже не смотрит на него, его пустой взгляд блуждает по создателю. Впервые он не пустой, а наполнен чем-то. Ужасом, запредельным, какой может быть только от созерцания настолько огромного и космического, страшного и всесильного. Его нельзя описать, только заставлять себя смотреть, не в силах что-то сказать, он почему-то только так и действовал на всех, его слова принимались за чистую правду. А ведь Мелькор всегда был правильным, всегда следовал пути Эру, за исключением своевольных походов, это был первый его бунт, тихий и безмолвный, одиночный, когда он сам пошëл против создателя, сам того не понимая. Молчаливый протест. Где-то там, в фана, что-то свербило и готово было снова вырваться наружу, но теперь это был не порыв гнева. Когда все отвернулись. Эту боль он тоже никогда ранее не испытывал, нечто настолько иссушающее, нечто такое пугающее, Мелькор и сам не знал, что был способен на такие сильные эмоции, когда всë вокруг не радовало, не приносило ровным счётом ничего, было безвкусным и пресным. Теперь всë иначе. Но Мелькор всегда хотел быть не примерным айну, а чем-то более высоким и значимым, теперь он растоптан в грязи, в самом мироздании, чувствующий и проживающий в оглушительном одиночестве, где всем всë равно. Никто больше не посмотрит на него как прежде, каждый готов был проглотить собственное творение, однако никто не был готов поддержать его. Но когда все отвернулись, когда всë утихло и стало незначительным, Мелькор, наконец, увидел. Некий айну смотрел прямо на него, так несмело, наблюдая издалека, но как же это было хорошо и необходимо в тот момент. И в этом взгляде было всë. В этом взгляде была бесконечность.