Еще раз

Кларк

Сознание вернулось рывком — будто кто-то резко дёрнул меня за плечи из густой, вязкой темноты. Сначала было только давление в висках и тяжесть в груди, как после удара. В глазах темнело, будто передо мной раскинули плотную чёрную ткань, и только через несколько мучительно долгих секунд она начала рваться светлыми прожилками. Я вдохнула резко, судорожно. Воздух в челноке был тяжёлым, пропитанным запахом озона, раскаленного металла и страха. И всё же — это был воздух. Я жива. Когда зрение немного прояснилось, передо мной всплыло сразу несколько лиц. Слишком знакомых. Слишком живых. Финн. Октавия. Джаспер. Монти. Все они были здесь. На своих местах. Ремни врезаются им в грудь, пальцы побелели от сжатия поручней, а в глазах — смесь ужаса и восторга. Этого не может быть. — Кларк? — раздалось сбоку. Голос — до боли родной. Тёплый. Добрый. Такой, который Уэллс сидел рядом, вцепившись рукой в подлокотник, но смотрел только на меня — так, словно боялся, что я исчезну, если он моргнёт. — Ты… жив, — прошептала я, и собственный голос прозвучал хриплым, словно чужим. Он неловко улыбнулся: — Я надеюсь, что да. Но, Кларк… ты точно в порядке? Если бы он только знал. Если бы кто-то здесь мог понять, что я уже видела, что мы уже пережили. Смерти, предательства, война, Лекса… кровь на руках. Моя и чужая. Сердце сжалось. Я подняла руку и на мгновение коснулась его щеки — просто чтобы убедиться, что он настоящий, что кожа тёплая, живая. Это не сон. Но тогда что? Второй шанс? Петля? Умирающее сознание, цепляющееся за воспоминания? Или… я просто сошла с ума? Не знаю. Не знаю — и это пугало больше всего. Челнок резко дёрнуло, металлический корпус застонал, кто-то вскрикнул. А я словно увидела кино, которое уже смотрела — тот же угол падения, те же крики, те же ремни, срывающиеся со своих креплений. — Ребята, пристегнитесь! — выкрикнула я резко, почти сорвав голос. — Сейчас начнётся вход в атмосферу! Несколько человек отстегнулись и уже пытались перебраться ближе к окнам, как и в тот раз. Один парень — точно тот же, что погиб раньше. Я помню этот взгляд. — Сядьте и пристегнитесь! Вы умрёте, если этого не сделаете! — крикнула я так громко, что ребята обернулись. Но они не послушали. Конечно, не послушали. Следующая тряска была такой сильной, что их швырнуло на противоположную стену. Тела ударились со страшным глухим звуком — и всё. Мой желудок сжался, но слёз не было. Потому что я уже видела это. Потому что сейчас я думала совсем о другом: Почему я единственная, кто помнит? Воздух загудел, в динамиках вспыхнул экран — и начала проигрываться запись Джахи. Та самая. До мельчайших деталей. «Вы — нация… вы — надежда…» Слова проносились мимо сознания. Я слышала их раньше. И всё равно не могла поверить. Резкий толчок. Ещё один. Тело бросило вперёд, но ремни удержали. И наконец — удар. Мощный, с вибрацией, отдающей в позвоночник. Тишина длилась всего секунду, а потом кто-то радостно заорал: — Мы на земле! Мы реально на земле! Ремни защёлкали, подростки толпой бросились к нижней палубе. Кто-то смеялся, кто-то плакал от облегчения. Уэллс поднялся первым и протянул мне руку. — Пойдём? Я кивнула и спустилась вслед за ним. Два тела у стены — те самые, что разбились во время падения. Никакой перемены. Никакого чуда. Всё идёт по кругу. — Они мертвы? — переспросил Джаспер, подойдя ближе. — Да, — коротко сказала я. — И это… ничем им уже не помочь. Слова давались тяжело. Они слишком точно повторяли мой первый день на Земле. Но когда я подошла к выходу, ноги сами замедлили шаг. Там — внизу — обнимались брат и сестра. Октавия, смеющаяся сквозь слёзы, цеплялась за него, будто боялась, что он исчезнет. Беллами. Он выглядел моложе. Чуть легче. Ещё без груза всех будущих решений, всех смертей на своей совести. Они подняли головы почти одновременно — и наши взгляды встретились. И в ту же секунду я поняла: Он тоже помнит. Зрачки расширились. Лицо побледнело. Он медленно отпустил Октавию, шагнул назад — будто удар пришёлся прямо в него. Октавия что-то сказала, но он её не слышал. Он смотрел только на меня. Я сделала шаг. Он — навстречу. И мы встретились в центре шлюза. Он обнял меня резко, крепко, почти отчаянно — словно боялся, что я растворюсь, что это всё просто видение. — Чёрт, принцесса… — прошептал он мне в волосы. Голос дрогнул. — Ты правда…  всё помнишь? Я кивнула, уткнувшись ему в плечо. Он выдохнул, коротко, резко, будто с груди наконец сорвали камень. — Э-эй! — раздалось сбоку. — Может, вы двое снимете себе номер? Мы ещё даже на землю не вышли! Это был Джаспер. Лицо у него запыхавшееся, глаза сияют — классический Джаспер до всех ран и войн. Он ухмылялся так широко, что казалось, щеки вот-вот лопнут. — Да ладно тебе, — хмыкнул Монти и подтолкнул его локтем. — Это мило.  Беллами фыркнул, шумно выдохнув, и отступил от меня на шаг: — Дети… — пробормотал он под нос, но уголки губ предательски дёрнулись. Я видела по его глазам — ему даже немного нравится эта лёгкость. Этот момент, которого у нас не было уже… слишком давно. Но долго это не продолжалось. Беллами поднял руку и, словно вспомнив, где мы, резко сменил тон: — Всё, хватит. Отойдите. Надо открыть дверь. Он двинулся вперёд уверенно, так же, как в первый раз. Подошёл к панели, вбил код — точно тот же, что помнила и я — и повернул рычаг. С механизмом загудел металл, воздух пошёл внутрь струёй, подняв пыль и обрывки бумаги. Сердца у всех вокруг бились где-то в горле. Люк начал раздвигаться. И тогда Октавия, сияющая, взволнованная, шагнула к проёму. Она с вызовом толкнула Беллами плечом и выскочила вперёд первой. — Я вижу её первой! — выкрикнула она, а Беллами ухмыльнулся. Она стояла на земле — на настоящей земле — и рвала с себя ботинки, чувствуя почву под ногами. Её смех был таким чистым, таким настоящим, каким я почти забыла его слышать. — О, Боже… — прошептал Джаспер, высунувшись наружу. — Мы правда здесь. Мы на земле! Крики радости вспыхнули вокруг волной. Ребята толкались, смеялись, обнимались. Финн поднял лицо к солнцу, Монти засыпал его вопросами, Джаспер почти плакал от счастья. Всё — как тогда. Словно жизнь снова разрешила нам быть детьми. Хоть на несколько минут. Я вышла следом — медленно, осторожно — и ощутила запах сырой земли, тёплый ветер, солнечные блики, играющие на листьях. Мир был свежим, нетронутым, огромным. И вдруг — я почувствовала, что кто-то стоит рядом. Беллами. Он смотрел на всё это с тем же выражением, что и я: смесь радости… и горечи. Воспоминания ударило в нас обоих одинаково резко. — Я уже забыл, какими мы были вначале. Такими… беззаботными. — тихо сказал он, не глядя на меня.  — Мы были детьми, — сказала я. — Мы думали, что всё проще. Что земля — это приключение. Он усмехнулся, но в этой улыбке было слишком много боли. Я смотрела на ребят — смеющихся, свободных, ещё не искалеченных войнами, утратами, выбором между жизнью и смертью. И сердце болезненно сжалось. — Знаешь, — сказала я тихо, — я скучала по этому дню. Он повернул голову, посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. — Я тоже, — признал он. — По Челноку. По Сотне. По этому моменту. По тому, что мы тогда могли стать… кем угодно. Мы стояли молча — двое людей, проживших уже слишком много, и попавших в мир, где всё только начинается. Солнце медленно поднималось над деревьями. Смеющиеся голоса отражались в воздухе. И впервые за долгое время я позволила себе улыбнуться — по-настоящему.